home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Большая война

– Долгонько ждать тебя пришлось, подьячий Басарга Леонтьев, – укоризненно покачал головой государь Иоанн Васильевич, глядя на слугу с высоты своего трона. – Помнится, еще летом грамота тебе отослана была, а ныне уж Рождество на носу. Ты же токмо сейчас заявился. Чем оправдываться станешь?

Несмотря на то что двор царский ныне пребывал в Александровской слободе, Иоанн был одет в крытый шелком, стеганый халат с бархатным воротом и краем подола, а голову его прикрывала такая же бархатная с атласным краем тафья. Несколько молодых слуг, стоящих по сторонам от трона, тоже одеты были хорошо: цветные сапоги и шаровары, ферязи и кафтаны с вышивкой, пояса наборные. Сиречь – никаких ряс и скуфий, крестов и икон. Службу в здешнем соборе, как слышал Басарга, «игумен всея Руси» тоже уже давненько не вел. Похоже было, что остыл правитель к своему монастырю, наигрался.

Впрочем, после того как церковный собор буквально загрыз достойного, но худородного митрополита, а виновного в смерти святителя архиепископа царь самолично обвенчал с пегой кобылой, после чего сослал куда-то на окраину – остыть к схиме было совсем не удивительно. После всего пережитого Иоанн заметно осунулся и пополнел. Причем полнота была не веселая и притягательная, как в Матрене, а тяжелая, нездоровая.

– Чего молчишь?

– Прости, государь, – склонил голову боярин Леонтьев. – В схватке морской ранен был, болел тяжко. В поместье везли, почитай, месяц. Там о приказе твоем и узнал. Но пока исцелился, распутица настала. Токмо после нее в седло подняться и смог. Посему и припозднился.

– Ну да, как же, помню, – нахмурился Иоанн. – Брат мой король польский и литовский Сигизмунд Август письмо в августе прислал, в коем попрекал сильно, что войну не по правилам веду, урон большой честным купцам причиняю и по морю Варяжскому плавать вовсе невозможно стало. Стыдно мне за то быть должно, позорно, а корсаров своих я, мол, обязан отозвать.

– Но ведь ты сам сей приказ отдавал, государь! – вскинул голову Басарга. – Жечь, разить и захватывать!

– Да, я, – согласился Иоанн. – Так ведь я тебя не ругаю, а хвалю, нешто ты не понял? Коли король мне письма такие присылает, стало быть, припек ты его крепко. За то награду получишь особую… – Царь опять нахмурился.

– Государь? – встревожился Басарга.

– Кости мне чего-то ломит, мочи нет, – поднял голову царь. – Когда в бане попарюсь, так чуток отпускает. Но порою опять подступает… Поститься надобно чаще. В пост вроде как легче.

– Но, государь… Может статься, чудотворные мощи Варфоломея Важского? – осторожно намекнул подьячий. – Многих исцелили!

– Была у меня сия надежда, – неожиданно повысил голос Иоанн. – Да слуга самый верный пропал куда-то! Да так, что не сыскать!

– Виноват, государь, – опять склонил голову Басарга.

– Ладно, не гневаюсь, – скривился Иоанн. – За письмо Сигизмунда многое простить согласен.

– Прикажи, государь! Я мощи прямо к твоим ногам доставлю.

– Не к месту ныне! – вскинул руку царь. – Иная беда державе нашей грозит. Купцы и послы наши из Царьграда османского доносят, оправился султан после астраханского похода. Силу набрал новую, а ненавистью пылает прежней. И от обиды за поражение минувшее ненависть сия токмо сильнее в душе его горит. Поход новый басурмане готовят. Страшнее прежнего, да притом не на украины державы нашей направленные, а в самое сердце метится. Рати османские десятками тысяч исчисляются, пушки сотнями, янычары, сказывают, любых воинов в мире сильнее. Большая война грозит Руси православной, большая кровь на земле нашей прольется.

– Я понимаю, государь!

– Что делать, тебе ведомо. – При боярах, не посвященных в великую тайну, Иоанн даже полунамеком не выдал, о чем именно идет речь. – Доверенные люди доносят, армии басурманские уже созываются и по весне в поход выступят. Будешь в Москве – о планах ответных думы боярской узнаешь. Ступай… – Государь тоже поднялся. – А я попариться схожу… Может статься, полегчает.

Басарга ослушаться не посмел, тем же днем поднялся в седло, направляясь обратно в поместье, и вечером после ведьмина дня [31]спешился возле Важской обители, остановил Тришку, собравшегося расстегнуть подпруги:

– Не нужно. Скачи в усадьбу, Тумрума о моем приезде упреди. А то вечно он не готов. Скажи, я, может быть, еще и всенощную отстою.

– Коли так, боярин, скакуна твоего напоить надобно, сена задать…

– Оставь, я сам. – Басарга кинул поводья на коновязь.

Тришка-Платошка изумленно помолчал. Потом пожал плечами и поднялся в седло:

– Мое дело холопье… Приказали – исполню.

Слуга помчался по тропинке в сторону леса. Подьячий, скинув шапку, перекрестился на икону Успения Богоматери, висящую на стене надвратной церкви, помолился. Оглянулся на тропу – мало ли, вдруг слуга вернется? Вошел в ворота. Там, на ведущей к церкви дорожке стоял, опустив голову, одинокий монах.

– Да пребудет с тобою милость Господа, отче, – обратился к нему Басарга. – Дозволь пройти.

– Что, даже не обнимешь? – поднял голову монах.

– Софоний? – едва не сел в сугроб подьячий. – Что за черт? Стоит на пару месяцев отлучиться – каждый раз словно в иной мир возвращаюсь!

– Не богохульствуй, сын мой, – улыбнулся ему побратим. – Ты же в монастыре христовом!

– Тебя ищут за измену? Ты прячешься? Зачем переоделся? – с надеждой спросил Басарга.

– Переоделся, потому что постриг принял, друг мой, – покачал головой боярин Зорин. – Чему ты так удивляешься? С людьми сие случается. И очень часто.

Подьячий зачерпнул горсть снега, отер им лицо и выдохнул:

– Мне нужно выпить!

– Пошли в трапезную, раз уж так невмочно.

– Не-е… – покачал пальцем боярин Леонтьев. – Там ушей лишних много.

– Тогда к Матрене-книжнице? У нее для нас завсегда угощение найдется. Ибо не знаю, как там у нее с торгом, но за работу в приюте хозяин ей оклад, как царскому розмыслу, положил, – подмигнул подьячему схимник.

– Лошадь у тебя тут есть?

– Зачем? До Корбалы полчаса пешком.

Боярин Леонтьев, успев забыть, что собирался на службу, отвязал поводья и пошел рядом с побратимом, ведя скакуна в поводу:

– Давай, сказывай, чего ты там учудил?

– Странно, что спрашиваешь, – вздохнул Софоний. – Ты ведь про меня все знаешь. В грехе зачат, проклятым родился, отверженным жил…

– Не прибедняйся, – покачал головой подьячий. – Отца с матерью ты, может, и не ведаешь, да токмо позаботились они, чтобы и звание у тебя было боярское, и доход надежный, и в книгу Разрядную записали, и кормление выделили…

– Это верно, голода я никогда не ведывал, – согласился побратим. – Ни голода, ни имени, ни звания, ни семьи, ни надежды на оную…

– Сколько помню, на невнимание девичье ты никогда не жаловался.

– Иногда внимания мало, друже. Иногда хочется не красть любовь, не от чужого пирога откусывать, а целиком и полностью себе желанную забрать.

– Ну, Агриппина Оболенская, как я понял, и без венчания, и без родовитости тебе полностью отдалась, из дома с тобою сбежала.

Софоний не ответил, и довольно долго они шли по тропинке молча, с хрустом давя сапогами снежные комки.

– Ты свою Агриппину хотя бы покажешь, друже? – не выдержал Басарга. – Али так прятать и будешь?

– Разве ты не знаешь? Она еще летом родами померла…

– Вот проклятье! – Подьячий скинул шапку, широко перекрестился: – Упокой душу рабы твоей… Прости, друже. Не знал.

– Теперь у меня есть безродная дочка и есть безродный сын, – горько вздохнул Софоний. – А Агриппины нет.

– И как ты решил?

– А ты сам подумай. Родился безродным, жил проклятым, соблазнил многих, влюбился в одну. Ради нее, единственной, даже на измену пошел, от царя и земли отчей отрекшись… Да токмо измена моя, и та провалилась. Надежд никаких, измену в любой миг слуги царские вспомнить могут, а та, ради которой перевернуть проклятие свое пытался, уже в мире ином, сверху мукам моим сострадает. К чему мне такая жизнь, что в ней осталось? Слава богу, хотя бы Господу до рода моего и имени дела никакого нет. Господь всех равно милостью и любовью оделяет – и князей, и убогих. Вот к нему и пришел.

– А как же дети?

– Я их усыновил, доходы свои на них отписал, а уж после того и постригся, поместье двинское в качестве вклада в Важскую обитель принеся. И теперь я, друже, инок Антоний, а вовсе не боярин. Может статься, хоть в монашеской жизни судьба иначе сложится. Здесь у меня тоже, кроме имени, ничего нет. Однако здесь таковые все.

За разговором они дошли до лавки книжницы, и отец Антоний остановился:

– Ты знаешь, иди дальше без меня. Вы с книжницей месяца три не виделись, соскучали. Зачем я вам нужен? – Новоявленный инок осенил Басаргу знамением и добавил: – Поклон ей от меня передавай.

– Передам. А ты в поход собирайся, через неделю выступим.

– Какой поход? Я ведь ныне монах!

– Если ты оставил службу, побратим, это еще не значит, что служба оставила тебя, – покачал головой Басарга. – Помнишь, как мы в полоцкий поход монахов со святыней оберегали? Раз ты ныне монах, тебе, стало быть, со святыней и идти. Кистень и саблю не забудь, одним крестом не обойдешься.

– Подожди… – запутался Софоний. – Монах? Поход? С тобой?

– Угу, – кивнул Басарга. – Со мной и в поход. Али ты забыл, друже, что я подьячий именно Монастырского приказа? Как мыслишь, почему?

Боярин Леонтьев похлопал растерявшегося побратима по плечу и поднялся на крыльцо книжной лавки.

Возле прилавков никого не оказалось. Боярин на правах одновременно и хорошего знакомого, и землевладельца прошел через внутреннюю дверь в заднюю горницу с дополнительным товаром, коробами и прочими хозяйственными мелочами, потом дальше, уже в сам жилой дом и замер…

– Где это я?

Обитые кошмой стены, роскошные ковры на полу, расписной потолок, новый резной стол, слюдяные окна, множество канделябров со свечами.

– Что за чудеса ныне везде творятся, стоит мне отвернуться?

– Нешто ты забыл, любый, – встав из-за стола, одернула платье хозяйка, – что сын мой ныне царский капитан? У него даже патент на сие звание имеется, адмиралом подписанный! Каковы дети, так родителям и живется.

– Мне уже страшно ехать в усадьбу. Боюсь представить, какие сюрпризы ждут меня там!

– Ну, так и оставайся, – закинула ему руки за голову Матрена. – Ночи ныне звездные, ясные. Фряг ученый уже неделю каждый вечер воспитанников астролябии учит, как положение свое земное по небу найти, время по рисунку планет исчислить и в сторонах света не запутаться. Дети все там…

Однако ехать в усадьбу Басарге, конечно, все-таки пришлось. И, разумеется, поутру.

В приюте и поместье, к счастью, более ничего не изменилось. Разве только мальчишек на ванты гонял теперь не датчанин Карст Роде, а капитан Тимофей, иногда называемый дворней Книжник – по матери либо Варяг – по месту, где успел добиться славы. Побратимов, правда, здесь не оказалось – на поместья свои отъехали. Однако новоявленный капитан, хорошо помня, как его самого учили, держал дом призрения в узде и спуску воспитанникам не давал.

Басаргу Леонтьева сразу закрутили хлопоты: ему и отряд в поход снарядить требовалось (а тридцать холопов – это шестьдесят лошадей, каковых в наличии просто не имелось), и повозки собрать с припасами. Хорошо хоть, оружия после морского похода хватало с избытком. Еще требовалось расходные книги старосты проверить, отчеты по тратам на приют, монастырское хозяйство осмотреть – иноки тоже привыкли на его заботу полагаться. Побратимов исполчить, монахов крепких в дорогу выбрать…

Вместо недели, так вышло, целых три подьячий хлопотал, прежде чем его маленькая армия была собрана и должным образом снаряжена. Только двадцать четвертого февраля, на власьевские морозы, в присутствии игумена Важской обители и еще нескольких монахов в приютской часовне Николая-угодника был снят алтарь, из-под него торжественно извлечена рака со святыней, после чего перенесена на отдельный возок и помещена в окованный медными полосами сундук, накрепко прибитый к днищу повозки. Сундук монахи закрыли вышитым бархатным покрывалом, сверху – еще одним. Деревянный каркас задернули полотнищами толстой войлочной кошмы, каковую накрепко притянули к раме прочным шнуром из крученой коровьей кожи, из которой мастера-лучники делают тетиву.

Только после этого подьячий немного расслабился и махнул рукой:

– Трогай!

Гордый донельзя капитан Тимофей, поставленный во главу колонны, тронул пятками коня, спускаясь на лед. На поясе – сабля и топорик, зипун с лисьим воротником зеленый, штаны синие, сапоги алые, на голове – коричневый рысий треух. Красавец! Не новик уже, но боярин. Следом за ним скакали Ярослав и Илья. Настало и их время выйти в свой первый поход. Четырнадцать лет – пора доказать, что ты мужчина, а не дитя.

За ними скакал десяток холопов, далее в окружении пяти иноков ехал возок со святыней, приносящей победу русскому оружию, затем двигались бояре, тянулся обоз из пятнадцати телег и саней с броней, припасами и оружием, потом шли два десятка замыкающих колонну холопов с заводными лошадьми. Вроде бы крохотный отрядик, полусотни не набирается, а на четверть версты растянулся.

С санями и телегами больше двадцати верст в день путникам проходить не удавалось, а потому до Александровской слободы Басарга Леонтьев добрался лишь в начале апреля. Еще до того, как путники нашли место для постоя, Малюта повелел подьячему явиться на обедню, где Иоанн Васильевич, разглядев боярина в толпе, призвал к себе и прилюдно похвалил за храбрость, явленную на войне в Варяжском море. И в знак особого расположения повелел разместить храброго витязя прямо в своем дворце, рядом с собственными покоями.

Так ларец с чудотворной святыней оказался за стеной от царской опочивальни.

Сокровище денно и нощно охраняли монахи, старшим над которыми стал отец Антоний. Не потому, что Басарга благоволил своему побратиму, а в силу заметной, по сравнению с остальными иноками, молодости, крепости телесной и ратному мастерству.

Сам подьячий, понятно, далеко тоже старался не отлучаться. Даже пировал с друзьями здесь, между спрятанным под церковным покрывалом сундуком и просторной постелью – разделить которую, увы, было не с кем.

В первые дни мая примчались гонцы с известием о приближении османской армии.

Через день Иоанн приказал опричникам подниматься в поход. Архиепископ Корнелий, духовник царя, неожиданно рукоположил Антония в сан иеромонаха, сказав, что видит в нем высокую христианскую чистоту, и именем царя приказал полусотне Басарги двигаться рядом с собой. Получалось – прямо в царской свите. Князья тихо роптали, недовольные появлением в своих рядах худородного боярина, но против воли государя не попрешь. А Иоанн Васильевич, набравшийся сил настолько, что уже уверенно держался в седле, время от времени затевал с подьячим беседы, расспрашивая о морских схватках, горячо радовался успехам русских кораблей, словно сам принимал участие в битве, и даже приказал Дмитрию Годунову особо прознать, отчего вестей с Варяжского моря не поступает? Капитану Тимофею после тех бесед нежданно перепала шуба с царского плеча и место подьячего в Пушкарском приказе.

– Ну, вот и все, – на очередном привале сказал сыну Басарга. – Вот ты и боярин. К месту на службе по обычаю кормление полагается, дабы ты мог себя и труд свой обеспечить. Стало быть, новый род с тебя начинается. Как тебе в новом звании? Что чувствуешь?

– Не знаю, боярин, – пожал плечами Тимофей, глядя в огонь. – Ничего. Как-то мимоходом все получилось. Когда ты мне саблю прошлой весной подарил – помню, такой восторг испытал, что чуть до потолка не прыгал. А ныне… Сказали – и сказали. И все.

Боярин Леонтьев поднялся, обошел костер, крепко обнял паренька и прижал к себе:

– Это хорошо… Это хорошо, что тебе сабля моя первой запомнилась. Мне будет приятно знать, что судьба нового боярского рода началась именно с моей сабли.

Даже в этот миг Басарга так и не посмел сказать юному подьячему, что вот уже год тот носит на боку отцовский клинок.

На рассвете государь созвал к себе воевод и князей – причем посыльный прибежал и за Басаргой с сыном, и за иеромонахом Антонием.

Своих слуг царь всея Руси встретил в кресле, без лишних предисловий объявил, указав на стол с несколькими скрученными грамотами:

– Вестники из-под Тулы прискакали, от Коломны и из Каширы. Князь Бельский из Коломны тревожных вестей не прислал, князь Волынский опасности тоже не чует, и токмо князь Михаил Черкасский отписал, что его дозоры рати великие заметили. Исчислили их в шестьдесят тысяч, направлением на Каширу определили. Полагает Михаил Темрюкович, точно на него ворог двигается и через три дня уже к Оке выйдет. Что скажете?

– Полагаю, коли из Тулы известий нет, татары ее далеко стороной обходят, – первым ответил многоопытный князь Воротынский. – Либо и вправду на Каширу нацелились, либо к Коломне двигаются.

– На войне каждому воеводе кажется, что супротив него удар главный нацелен, – степенно кивнул князь Темник-Ростовский, опираясь на резной посох. – Странно, что тульские дозоры ничего не заметили. Такое может статься, токмо если на Коломну басурмане идут. До Каширы от Тулы всего два перехода, на таком удалении от глаз разъездов полевых не скрыться.

– На Коломну ворог идет, – согласился князь Трубецкой, утонувший в рыхлом горностаевом налатнике. Темная борода в цвет опушки терялась среди меха, и было непонятно, то ли налатник прирос к подбородку, то ли борода пришита к сиреневому индийскому сукну. – Неможно из Тулы столь близкого ворога не заметить, каковой на путях каширских движется. Хоть крайние полки, да на глаза бы попались. А коли дальше двух переходов – то уже тракт Каширский.

– А ты что скажешь, Дмитрий Иванович? – обратился к молодому воеводе Хворостинину царь.

– Странно, что из Коломны вести спокойные, – теребя бородку с проседью, ответил князь. – Коли рать прямо на нее идет, отчего Иван Дмитриевич ничего не заметил?

– Может, дозоры татарами побиты? – предположил князь Трубецкой. – Коли рать большая идет, перед нею уцелеть трудно. Дозоры Михаила Темрюковича край рати углядели, тульские воины вообще ничего не встретили, а коломенские дозоры не вернулись. Оттого вестей от них и нет!

– То возможно, – зашевелились князья.

– Что приговорим, воеводы? – сурово спросил Иоанн Васильевич.

– Басурмане силой в шестьдесят тысяч идут, – опять ответил первым Михайло Воротынский. – Наши же полки по пятнадцать тысяч в трех городах раскиданы. На какой ни обрушится армия османская, зело сильнее выйдет и стоптать может. Соединять полки надобно на пути вражеском.

– И где путь сей лежит? – спросил Иоанн.

– Коломна… Или Кашира, – неуверенно ответил воевода.

– Коли Тулу беда миновала, рати оттуда надобно к Кашире направлять, – предложил князь Темник-Ростовский. – Усилив Михаила Темрюковича вдвое, мы его на случай сечи укрепим заметно. Князя Бельского не тревожить, покуда точно о пути татарском не узнаем. Коли на Коломну басурмане нацелены, пусть день-два продержится, а там его полками князя Черкасского подкрепим. А Кашира удар примет – так полки из Коломны к ней в помощь быстро подойдут. С тридцатью тысячами Михаил Темрюкович первый удар сдюжит. Степняков малым числом нам не впервой бить! Главное, чтобы не сбежали.

– Князь Трубецкой? – вопросительно повернул голову Иоанн.

– Разумно, – кивнул тот.

– Князь Хворостинин?

– Разумно, – согласился Дмитрий Иванович.

– Князь Воротынский?

– Мерещится мне отчего-то, что на Каширу бусурмане катятся, – прокряхтел пожилой воевода. – В нее, несчастную, ударят. Но при сем лишние полки к Кашире подтянуть зело правильно выйдет. Я бы и князя Бельского упредил, дабы в подмогу готов был выступить.

– Быть по сему! – подвел итог думе государь. – Приговорили послать воеводе Волынскому приказ всеми силами своими на Каширу без промедления выступать, дабы там совместно с князем Черкасским на пути ворога накрепко встать.

– Приговорили, – согласились воеводы.

– Что же, ступайте тогда, сотни поднимайте. Мы тоже к Серпухову далее пойдем. А вам, боярин Леонтьев со товарищи, поручение у меня особое, – поманил подьячего ближе Иоанн.

– Слушаю, государь…

Иоанн Васильевич подождал, пока князья выйдут из палатки, после чего спросил:

– Все слышал, Басарга?

– Да, государь!

– Вестимо, вскорости покраснеет Ока от крови людской. Биться будут насмерть не сотни, а тысячи. И не за город какой или за крепость, а за всю землю русскую. Шестьдесят тысяч со стороны татарской, тридцать али сорок со стороны нашей. Страшным сие сражение станет, раненым и увечным невесть числа, сколько после него в поле останется…

– Я понимаю, государь. Святыня чудотворная возле поля брани находиться должна, дабы сохранить тех, кто из сечи живым выберется.

– Я не стану отдавать тебя иным воеводам в подчинение, ибо главный долг твой: святыню древнюю в целости сохранить. За нее во первую голову сражайся, – тихо произнес Иоанн. – Ныне в Каширу направляйтесь. Коли ошиблись мы и удар главный в Коломну упрется, туда на рысях поспешай, обоз свой бросив. К началу битвы ты обязан успеть!

– Будет исполнено, государь.

– Тогда отправляйтесь!


Каждый год на берега Оки выходило в дозор до пятидесяти тысяч воинов, а потому дороги были изрядно натоптанными – не заблудишься. Правда, путь, на который свернула полусотня Басарги, был не самым важным. Проселок, трактом назвать язык не поворачивался, но конница без труда шла по нему по три всадника в ряд, а возки ровно покачивались на пологих холмиках колеи, а не прыгали по часто выпирающим корням, как это случалось на лесных проездах возле Ваги. На глазок от Столбовой деревни до Каширы было дня три пути – однако подьячий помнил, что через три дня туда же могли подойти и татары, и спешил, чтобы не опоздать к началу битвы.

Впереди их ожидало сражение, равного которому не знала русская земля, а поля по сторонам от дороги изумляли своей полной безмятежностью. Большая их часть была уже распахана, а оставленные отдохнуть зеленели сочной молодой травой, красовались россыпями первых весенних цветов. На разбросанных тут и там дворах мычали коровы и блеяли овцы, в домах были открыты нараспашку окна и двери, чтобы избы проветрились после долгой зимы, просохли, пропитались весенним ароматом…

Ночь застигла путников на краю просторного ровного луга, явно не знавшего сохи уже несколько лет, – на земле не сохранилось ни борозды, ни комка. Вдоль кустарника успела подняться крапива, а дальше расстилался ковер молодого конского щавеля – куда холопы и пустили на выпас лошадей.

С рассветом обоз втянулся в плотный осинник, через час выбрался на очередное пастбище, прополз по краю, нырнул в очередной лесок, вынырнул на поле.

Басарга с побратимами скакал впереди – Илья Булданин бывал уже на Оке на службе и вот-вот обещался указать знакомые места. С боярами скакали несколько холопов – но большая часть держались возле отставшего обоза, так что сейчас бояре были, вроде бы передовым дозором для своих собственных слуг.

– Кто это там? – вскинул руку Тимофей Заболоцкий. Впереди, в полуверсте, скакали навстречу до полусотни темных всадников. – На татар как будто похожи. Халаты одни, да все черные, некрашенные.

– Может, касимовские? – предположил боярин Булданин. – Или казанские. Мало ли татар в полках наших служилых? Чужим тут взяться неоткуда…

От этих слов Басарга испытал неприятный холодок, оглянулся и перекинул щит с крупа коня на переднюю луку седла.

– Ты так полагаешь? – Тимофей Заболоцкий последовал его примеру.

– Да откуда тут? – мотнул головой малорослый Илья, но тоже потянулся за щитом.

Полусотня и дозор стремительно сближались.

Подьячий оценил мисюрки и шлемы на головах многих татар, кольчугу самого первого, копья в руках всех воинов… Кто же в тылу на переходе все это на себе таскает? Все тяжелое и неудобное позади на телегах али лошадях заводных везут!

– Вот, черт! – Басарга подхватил щит в руку и выдернул саблю, дав шпоры коню.

Крымчаки заулюлюкали и тоже стали разгонять коней, опуская пики.

– Ур-ра-а!!! – подбодрили себя громким кличем бояре и с ходу врезались в татарскую лаву.

Басурмане скакали не строем, рыхло, а потому никого из них в сшибке опрокинуть не удалось. Направленные в грудь пики подьячий поймал на щит – который хрустнул, разваливаясь, – толкнул вверх, рубанул левого крымчака поперек ребер, отбил вверх еще одну пику, однако ответить на этот раз не успел – слишком быстро пролетел мимо врага. Выхватывая косарь, увидел изумленные глаза какого-то безусого мальчишки. Тот, несясь чуть не в хвосте полусотни, явно не ожидал, что перед ним вдруг вырастет русский ратник. Взмах сабли снес бестолковую голову – Басарга тут же откинулся, пропуская над собой еще один сверкающий наконечник, подрубил у плеча держащую пику руку – и конь вынес его на открытое поле.

Боярин развернулся, осматриваясь. Мимолетная схватка проредила татарскую полусотню человек на десять, а русский отряд уменьшился вдвое. В седлах остались только он, могучий Тимофей Заболоцкий да двое его холопов. Татары тоже разворачивались, чтобы добить нескольких смельчаков.

– Кажется, пора и нам живот свой за державу отдать. – Басарга спрятал саблю, подхватил с земли татарскую пику, стряхнул с нее еще дрожащую руку в стеганом рукаве, пустил коня вскачь. Страха не было. Только ярость. И понимание – настал и его час.

– Ал-ла, ал-ла! – Летящий на него всадник почти целиком спрятался за щит, метясь копьем в живот. Боярину закрываться было нечем. Пришлось натянуть поводья и опустить свою пику вниз, чтобы поддернуть ее, когда вражеское оружие окажется сверху. Древки перехлестнулись, вырываясь из рук всадников, – и Басарга еще успел с разворота вогнать косарь татарину в спину.

Но теперь он потерял скорость, и басурмане навалились на подьячего сразу с нескольких сторон. Копье, шедшее в бок слева, успел отпихнуть подоспевший побратим, от правого боярин отмахнулся саблей сам – но что это меняло? Пика длиннее, и саблей до ее владельца не достать. Татарин замахнулся для нового, сильного и быстрого смертельного укола… И его голова разлетелась в брызги. Басурманин рухнул, рядом упал еще один, вылетел из седла тот, что нападал на Тимофея Заболоцкого.

Крымчаки все разом повернулись на звук залпа. Там из белого порохового дыма вышли трое мальчишек, вскинули пищали…

Залп!

Еще трое оказавшихся близко к Басарге басурман повалились из седел, а мальчишки опять вышли из нового дымного облака, вскинули оружие. Сзади холопы торопливо волокли каждый по две-три пищали.

Залп!

Уцелевшие крымчаки дали шпоры коням и помчались прочь. Один на ходу попытался рубануть подьячего – но тот отмахнулся и тут же ответил хлестким ударом острого клинка по бедру другого татарина. Первый, увы, успел проскакать дальше.

Залп!

Еще трое басурман вылетели из своих седел.

– Илья!!! – Боярин Заболоцкий спрыгнул на землю, упал на колени возле побратима. Тот хлопал глазами и клокотал идущей горлом кровью.

– Жив? – спешился рядом Басарга. – Слава богу! Раз жив, оклемается. Можешь быть уверен. Понесли его к телегам.

Холопы быстро прошли по полю, ловя бесхозных коней, добивая раненых врагов и забирая их оружие. Своих раненых и погибших они уложили на телеги и, погоняя лошадей, помчались в обратном направлении. Все отлично понимали, что полусотня – это всего лишь передовой татарский дозор. Сейчас уцелевшие обернутся до своих, расскажут о стычке – и на расправу с маленьким отрядом будут высланы вперед уже две, а то и три сотни. Верховые обоз всяко догонят, как ни спеши. На рысях всадник втрое быстрее самой шустрой повозки мчится.

– Но откуда они тут взялись?! – уже в который раз спросил вслух Басарга.

– Понятно, откуда, – мрачно ответил ему боярин Заболоцкий. – Перешли где-то Оку и сейчас вперед наступают.

– Вот, черт… – сглотнул подьячий. – Государь в Серпухове! Дорогу крымчаки перекроют – он в ловушке окажется!

– Ну, с тремя десятками холопов ты османскую армию все едино не остановишь. Все, что можно – так это вестника послать, как на дорогу выйдем. Это ведь токмо дозоры быстро бегают. Армия татарская тоже с обозами ползет. Пока до тракта серпуховского доберется, царь со двором ускакать успеет.

– Чего там впереди происходит? – привстал на стременах Басарга. – Почему встали?

Его маленький отряд, миновав поле, углубился в осинник и тут почему-то остановился.

– Спешиваемся! – ответили ему.

– Ничего не понимаю. – Подьячий спрыгнул с седла, пошел вперед. Там происходила какая-то возня, шум. Боярин крикнул громче: – Почему встали?!

– Коней вперед уводите! – Капитан Тимофей хлопнул по крупу ближайшего скакуна. – Копья и пищали сгрузили? Броню надевайте.

– Тимофей, в чем дело? – пробрался ближе подьячий.

– Не уйти нам с обозом от татар, боярин, – спокойно ответил паренек. – Задержать их надобно. Да так, чтобы на день точно застряли. А тут место удобное.

– В лесу?! – развел руками Басарга.

– Да, – невозмутимо кивнул капитан. – Езжай с обозом, боярин, не беспокойся. Возле тракта нагоним.

Боярин Леонтьев открыл было рот, чтобы отчитать самонадеянного воина, и тут же закрыл. Нешто для того он десять лет из мальчишек воинов и розмыслов воспитывал, чтобы теперь, когда они пытаются согласно воспитанию себя вести, по рукам бить? Этак любую охоту своей головой думать отвадить можно. И лихость ратную на корню задавить.

Как там адмирал Роде сказывал? Всему, чему надобно, обучены. Остальное лишь от лихости зависит. Сеча покажет.

– Нет, боярин, никуда я отсель не поеду, – покачал он головой. – С вами останусь. Что делать надобно? Броню надевать?

– Луков мало, Тимоха! – крикнул из лесного сумрака Ярослав. – Всего четыре!

– Все забирай! И стрелы! Авось хватит.

Вскорости последние телеги обоза налегке загрохотали вслед за остальными возками. Новики и холопы разошлись по сторонам, застучали топоры, поперек дороги одна за другой стали падать осины.

– Слишком тонкие валите! – покачал головой Басарга. – Разберут легко татары. Нужно самые толстые деревья рубить.

– Ништо, не разберут, – пообещал Илья. Тот, который сын… книжницы.

Боярин Леонтьев опять вспомнил Карста Роде, щелкнул зубами и вмешиваться не стал.

Вскоре завал был готов. Десяток холопов, новики и Басарга с Тимофеем расселись на стволах в ожидании врага.

В осиннике пахло болотом и грибами, деловито жужжали комары, особо, впрочем, не досаждая. Влажный лес был густой и темный, выезд на поле, еле различимый в полуверсте впереди, казался проколом из мрачного подземелья в небеса. И только оживленное птичье пение доказывало, что голубой простор все же имеется где-то здесь, намного ближе.

– Может, обойдется? – вдруг спросил Ярослав.

– Не, не нужно, – ответил Илья. – Не то пешими придется идти.

Новики непонятно чему рассмеялись.

– Странно, долго не идут, – вздохнул капитан Тимофей. – Вроде пора. Дозор должен на полперехода впереди двигаться. Если на рысях вернутся и погоня на рысях поскачет – за четыре часа легко обернуться. Где они застряли?

– Воеводе своему доложиться, ругань выслушать, выбрать сотни для погони, вперед выдвинуть, – вмешался в разговор боярин Заболоцкий. – Еще час смело накинуть можно.

– Часу много. Они же в походе. Значит, в седлах уже и при оружии.

– Вроде скачут… – прислушался один из холопов.

– Фитили поджигай! – встрепенулся юный капитан. – Две первые с пулями, третья и четвертая – картечь!

Вскоре Басарга тоже различил топот копыт. А затем прокол в конце темного лесного «подземелья» закрылся. По дороге стремительно неслась конница, со света еще не различающая впереди препятствия. Да оно и привыкшим к темноте взглядом сразу не увидишь: со всех сторон у дороги ветки и листья – и здесь ветки да листья.

Когда до татар оставалась всего сотня саженей, новики поднялись, вскидывая пищали, быстро выбрали цели и жахнули по ним дружным залпом. Бросили пищали, схватили у холопов заряженные, сразу выстрелили, подхватили свежие, замерли.

Над завалом плыли густые клубы дыма, различить что-либо казалось невозможно – но холопы на всякий случай выставили в сторону этих клубов рогатины.

Внезапно послышался треск – Ярослав повернулся, выстрелил на звук. Раздался топот – тут же прозвучал выстрел. Еще какой-то шорох – выстрел.

Как помнил Басарга, в третьих пищалях была заряжена картечь – на ствол по девять-десять свинцовых шариков толщиной в палец. Ими стрелять – и целиться толком не надо. Картечины разлетаются пучком, и хоть одна, да жертвы своей достигнет, коли в нужном направлении выпущена.

Тимофей, прислушиваясь, махнул рукой. Холопы скользнули в стороны от завала в лес, нырнули вперед.

Дым потихоньку рассеивался, впереди стали различимы конские туши, несколько распластанных тел. Уцелевшие степняки предпочли удрать. Верхом в густой лес не свернуть, а стоять на дороге под пулями и ждать смерти желающих не нашлось.

Холопы вернулись, принеся щиты, сабли, сумки, поясные наборы убитых. Похоже, слуги ходили добивать раненых – чтобы те понапрасну не шумели. Если новики полагали стрелять сквозь дым на звук – это было важно.

Прошло немного времени – на дороге появились всадники, попытались стрелять из лука. Защитники завала прикрылись щитами. Впрочем, через густые кроны стрелы до цели все равно не долетали. Новики тоже пару раз стрельнули в ответ. И, похоже, с тем же успехом. Однако османы рисковать не стали – снова отступили.

– Затихарились… – прислушался Ярослав. – Похоже, через лес пошли. Пора!

Новики и холопы поднялись, сгребли копья, щиты и пищали, побежали в чащобу. Боярам пришлось следовать их примеру. Где-то через полчаса, тяжело дыша, воины выбрались на край луга. Остановились, приходя в себя.

– Ложись! – вдруг скомандовал Илья, присел, указав рукой на другой край луга.

Там, под присмотром нескольких татар, щипали травку стреноженные, оседланные кони. Похоже, все остальные басурмане, спешившись, сейчас крались к завалу через лес – чтобы под пули на открытом месте не подставляться.

– Один лук мне! – приказал Басарга, наконец догадавшись, что задумали его дети.

Таясь вдоль самого леса, он с обоими Тимофеями и холопом пробрался вперед к сторожам. Когда до тех осталось сажен двести – лучники встали и засыпали татар стрелами, всадив в каждого коновода по четыре-пять штук. После этого, уже не таясь, холопы побежали вперед, стали разбирать лошадей, резать путы на ногах.

– Ну что, вдарим? – Выбрав себе гнедую кобылку, подьячий взметнулся в седло, привычно прицепил щит на луку седла, взвесил в руке рогатину.

– Подождем немного, боярин, – ставя ногу в стремя, ответил юный капитан. – Пусть поперва завал разберут. Не нам же с этим мучиться!

Отряд спокойным шагом двинулся с луга к дороге. Вперед выбрались бояре и пара самых крепких и опытных холопов. Остальные разобрали свободных лошадей – каждый вел в поводу по пять-шесть скакунов. В одной руке – увязанные поводья, в другой – обнаженная сабля на случай, если кто попытается остановить.

Всадники въехали в лес. Поначалу – не спеша, дабы не встревожить басурман раньше времени. Со спины османские рабы врага ждать не должны, да еще и работой заняты.

Сажен за триста Басарга пнул пятками кобылу, пустив ее разгоняться, и через несколько мгновений она натужно захрипела, летя в ровном стремительном галопе. Впереди тревожно закричали, но боярин, вместо того чтобы натягивать поводья, просто опустил копье.

Татары, бросая топоры и куски бревен, кинулись по сторонам, пытаясь скрыться за деревьями, но лес был густой, а народу слишком много. Рогатина с жирным чавканьем вонзилась в живую массу, пронизав сразу двух или трех чужаков и безнадежно застряла. Боярин разжал руку, схватился за саблю, одновременно опуская ниже щит, врезался окантовкой в чью-то голову, еще кого-то скакун сбил грудью и, застревая, рванулся вперед, выбираясь из толпы, будто из глубокого озера, подминая людей и затаптывая. С седла, расчищая путь, рубил подьячий направо и налево, и в несколько рывков гнедая все же вырвалась из тесноты на свободную дорогу, широким шагом побежала дальше.

Позади, точно так же рубя и втаптывая незваных гостей в русскую землю, пробивались Тимофей Заболоцкий и передовые холопы. Задние проскакали место схватки уже без задержки. Все случилось слишком быстро – организовать оборону татары просто не успели. Лишь несколько самых отчаянных кинулись из-за деревьев к лошадям – но и от тех мчащиеся холопы легко отмахнулись саблями.

Минуты не прошло, а маленький отряд уже ускакал за бывший завал дальше к Серпуховскому тракту. Бросившим топоры и кинувшимся к оружию татарам только и оставалось, что, вернувшись на дорогу, посмотреть им в спину.

Урона османским ордам случившаяся стычка, конечно же, не принесла. Полусотней больше, полусотней меньше – шестидесятитысячная армия больными и затоптанными больше за день теряла. Однако почти на сутки хотя бы в одном месте эти войска удалось оставить слепыми. Без лошадей передовой татарский дозор уже ни погони организовать не мог, ни главным силам донесение доставить. Пешим ведь много не набегаешь.

Эти сутки неожиданно оказались очень важны – опричная армия успела уйти из-под удара. Татары так и не узнали, что русский государь находился от них на удалении всего в половину перехода и с охраной всего из нескольких сотен бояр.

Предупреждать Иоанна об опасности не пришлось. На тракте обоз Басарги Леонтьева влился в уже отступающую царскую свиту. Нагнав Иоанна, едущего в позолоченном бахтерце и остроконечной ерихонке с чешуйчатой бармицей на затылке, подьячий поклонился:

– Не смог я добраться до Каширы, государь. С татарами столкнулся.

– Это хорошо… – устало кивнул Иоанн. – Хорошо хоть святыня уцелела. – Помолчав, добавил: – Серпухов крымчаки уже обложили. Попытался я город отбить, да куда там! Их больше вдесятеро. Насилу сами оторвались. Из Тулы вестей никаких, от Коломны тоже. Воеводы прочие к Москве помчались, полки собирать. Меня просили подалее от мест опасных отъехать, дабы их заботой излишней не тревожить. Коли татары Оку перешли и за спинами полков наших оказались, ныне они в любом месте всей ордой возникнуть способны.

– Как же случилось сие, государь? – задал горький в своей безответности вопрос Басарга.

– Перебежчики сказывают, в передовых полках рати османской князь Темрюк Айдаров Черкасский со многими родичами и сотоварищами идет. Отец Михаила Темрюковича Черкасского, какового я, безумец, во главе полков каширских поставил. Сговорившись с родичами своими, воевода армию басурманскую через броды возле Каширы пропустил и дозволил к Серпухову уйти. Рати его приказа супротив врага выступить так и не дождались…

– Тебя, что ли, со свитой желал татарам отдать? – сглотнул подьячий. – Он ведь знал, что ты в Серпухове встать полагаешь?

– О сем надеюсь вскорости выведать…

Вместе с опричным двором Басарга отступал до самой Александровской слободы, где задержался еще на несколько недель. От Москвы ко двору докатывались тревожные вести. О том, что войска князя Ивана Бельского, стоявшие у Коломны, после известий о предательстве, бежали до Москвы и сели в нее еще до подхода крымских полков Девлет-Гирея. Но оборонять почему-то не стали. О том, что в захлестнувшем столицу пожаре угорела едва ли не половина горожан и вся русская армия вкупе с самим князем Бельским. Что литейщики Пушкарского приказа пытались на ладьях вывезти из города для царских войск готовые пищали – но уйти от огня не смогли и утонули вместе с ними.

Татары в Москву не сунулись – подожгли предместья и ушли изгоном в окрестные земли, грабя деревни, ловя селян, вырезая стариков и детей, поджигая городские слободы. Воеводы Воротынский и Хворостинин, собравшие часть русских полков, разбредшихся при отступлении, пытались перехватывать и истреблять басурманские отряды; возле Твери угоняемый полон частью отбил князь Андрей Сакульский, частью внезапно воспылавший храбростью князь Михаил Черкашин.

Иоанн при каждом известии все больше мрачнел, сжимая кулаки и о чем-то думая, и в конце июня отослал Басаргу в имение:

– На Вагу езжай, хоть там ныне тихо и покойно, – молвил при встрече царь. – Береги убрус до того часа, как нужда в нем возникнет. Ныне, видишь, воевать Руси более нечем. Из руин державу вновь поднимать надобно, не до походов. Меча я лишился, попытаюсь хоть малую передышку унижением получить…


* * * | Воля небес | * * *