home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава первая

Он взял Плюя и поехал на запад, вдоль берега. Отыскал стоянку, защищенную от ветра высокой, поросшей травой дюной. Набрал плавника для костра, нарезал травы на растопку. Травинки высохли на морском ветру и занялись от первой же искры. Костер пылал высоко и ярко, искры светлячками летели в вечереющее небо. Вдали еще ярче светились огни Линеша, даже сюда долетала музыка и нестройный хор торжествующих голосов.

– И это после всего, что мы для них сделали, – сказал он Плюю, протягивая боевому коню кусок сахару. – После войны, после мора, после месяцев ужаса. Даже не верится, что они так радуются нашему уходу!

Если Плюй и понимал иронию, то выразил это, громко и недовольно всхрапнув и отдернув голову.

– Постой.

Ваэлин ухватил коня под уздцы и расстегнул уздечку, потом снял у него со спины седло. Избавившись от постылой ноши, Плюй легким галопом поскакал в дюны, взбрыкивая и встряхивая головой. Ваэлин смотрел, как конь резвится в волнах прибоя, а небо тем временем темнело, и яркая полная луна вставала, озаряя дюны знакомым серебристо-голубоватым сиянием. «Как сугробы зимней порой».

Когда последние отблески дневного света угасли, Плюй рысцой вернулся обратно и остановился на краю круга света, отбрасываемого костром, ожидая ежевечернего ритуала чистки и спутывания.

– Все, – сказал Ваэлин. – Наши дела окончены. Пора расставаться.

Плюй растерянно фыркнул, копнул песок копытом.

Ваэлин подошел к нему, шлепнул по боку и поспешно отступил, уворачиваясь от копыт: Плюй вздыбился, негодующе заржал, скаля зубы.

– Ступай, гнусная скотина! – заорал Ваэлин, бешено размахивая руками. – Прочь!!!

И конь умчался прочь, взметнув вихрь серебристо-голубого песка. Его прощальное ржание разнеслось под ночным небом.

– Ступай, ступай, мерзкая кляча! – с улыбкой прошептал Ваэлин.

Больше заняться было нечем, и он просто сидел, подбрасывая дрова в костер и вспоминая тот день на стене Высокой Твердыни, когда он увидел Дентоса, приближающегося к воротам без Норты, и понял, что отныне все пойдет не так. «Норта… Дентос… Двух братьев я потерял, и вот-вот потеряю еще одного».

Ветер слегка переменился и принес слабый запах пота и морской воды. Он прикрыл глаза, слушая слабый шорох шагов по песку. Человек шел с запада, не особо таясь. «А чего ему таиться-то? Мы же, в конце концов, братья».

Он открыл глаза, посмотрел на фигуру, стоящую напротив.

– Привет, Баркус.

Баркус плюхнулся на песок у огня, протянул руки к костру. Его оплетенные мышцами руки были голыми: на нем была только матерчатая безрукавка и штаны, ноги босые, волосы слиплись от морской воды. Единственным оружием при нем была секира, примотанная к спине кожаными ремнями.

– О Вера! – буркнул он. – Со времен Мартише так не мерз!

– Тяжело, наверно, плыть-то было?

– Ну да, нелегко. Мы успели отойти на три мили, прежде чем я сообразил, что ты меня надул, брат. И не так-то просто было убедить капитана корабля развернуть свою посудину обратно к берегу.

Он тряхнул головой, с длинных волос полетели капли воды.

– На Дальний Запад уплыл, с сестрой Шерин! Можно подумать, ты упустишь возможность пожертвовать собой!

Ваэлин смотрел на руки Баркуса и видел, что они совсем не дрожат, хотя холод был такой, что изо рта пар валил.

– Это было условие сделки, верно? – продолжал Баркус. – Нас отпускают живыми, а они получают тебя?

– И принц Мальций возвращается в Королевство.

Баркус нахмурился.

– А он что, жив?

– Я скрывал правду, чтобы вы все спокойно убрались из города.

Верзила хмыкнул.

– И скоро они за тобой явятся?

– На рассвете.

– Ну, значит, есть время отдохнуть.

Он снял со спины секиру и положил ее так, чтобы была под рукой.

– И как ты думаешь, много ли народу они пришлют?

Ваэлин пожал плечами:

– Я не спрашивал.

– Против нас двоих надо целый полк, не меньше.

Он посмотрел на Ваэлина и озадаченно спросил:

– А где твой меч, брат?

– Губернатору Аруану отдал.

– Бывали у тебя идеи и поумнее. Как же ты драться-то собираешься?

– Я не стану драться. Я отдамся в руки альпиранцев, в соответствии с королевским словом.

– Они ж тебя убьют.

– Не думаю. Если верить пятой книге кумбраэльского бога, мне предстоит убить гораздо больше людей.

– Ба! – Баркус сплюнул в костер. – Ерунда все эти пророчества. Суеверия богопоклоннические. Ты отнял у них Светоча, они тебя наверняка убьют. Вопрос только в том, сколько времени это займет.

Он встретился глазами с Ваэлином.

– Не могу же я просто стоять и смотреть, как они тебя схватят, брат!

– Уходи тогда.

– Я и этого не могу, ты ж понимаешь. Что я, по-твоему, мало братьев потерял? Норта, Френтис, Дентос…

– Довольно! – Резкий голос Ваэлина рассек темноту.

Баркус встревоженно, непонимающе отшатнулся.

– Брат, я…

– Прекрати, и все.

Ваэлин как можно пристальнее вглядывался в лицо человека, сидящего напротив, ища хоть какую-то щель в его личине, хоть какой-то признак утраченного самоконтроля. Но личина выглядела совершенной и непроницаемой, и это бесило. Ваэлин постарался обуздать гнев, понимая, что он его погубит.

– Ты ведь так долго ждал, отчего же не показать мне свое истинное лицо? Теперь, когда все кончено, что это изменит?

Баркус скривился, безупречно изображая смущение и озабоченность.

– Ваэлин, с тобой все в порядке?

– Перед тем как взойти на корабль, капитан Антеш мне кое-что рассказал. Хочешь знать, что?

Баркус неуверенно развел руками:

– Ну, если тебе угодно…

– Судя по всему, «Антеш» – не настоящее его имя. Оно и неудивительно. Я уверен, что многие из нанятых нами кумбраэльцев записались под чужим именем, либо опасаясь своего преступного прошлого, либо стыдясь брать наши деньги. Удивительно было другое: его настоящее имя мы с тобой уже слышали.

Личина держалась по-прежнему. Баркус по-прежнему не проявлял ничего, кроме озабоченности настоящего брата.

– Брен Антеш некогда был до крайности предан своему богу, – сказал ему Ваэлин. – Столь велика была его преданность, что она заставляла его убивать и собирать других, кто тоже жаждал почтить своего бога кровью еретиков. Со временем он привел их в Мартише, и большинство из них погибли от наших рук, и это заставило его усомниться в своей вере, оставить своего бога, принять золото от короля и раздать его семьям погибших, а самому отправиться искать смерти за морем. Все это время он старался забыть то имя, что заслужил в Мартише: Черная Стрела. Брена Антеша некогда звали Черной Стрелой. И он заверил меня, что ни он, ни кто-либо из его людей никогда не имел никаких пропусков, выданных владыкой фьефа.

Баркус сидел неподвижно. Лицо его теперь было лишено всякого выражения.

– Помнишь письма, брат? – спросил Ваэлин. – Те письма, что ты нашел на теле убитого мною лучника? Письма, из-за которых началась война с Кумбраэлем?

Он всего лишь чуть по-иному повернул голову, чуть иначе расправил плечи и по-другому сложил губы, но Баркус внезапно исчез, развеялся дымом на ветру. И, когда он заговорил, Ваэлин не был удивлен, услышав уже знакомый голос, голос двух мертвых людей.

– Ты и в самом деле думаешь, что будешь служить Царице Пламени, брат?

Сердце у Ваэлина камнем рухнуло вниз. Он все же питал слабую надежду, что он, возможно, ошибается, что Антеш солгал и его брат по-прежнему тот благородный воин, что отплывал с утренним отливом. Теперь надежда рухнула. Они остались вдвоем на одиноком берегу, со стремительно надвигающейся смертью.

– Говорят, есть и другие пророчества, – ответил он.

– Пророчества? – Тварь, что прежде была Баркусом, разразилась хриплым, скрежещущим хохотом. – О, как же мало вам известно! Всем вам, пытающимся записать свои жалкие потуги на мудрость и именующим их «писанием», когда это всего лишь бред безумцев, алчущих власти!

– Испытание глушью. Ты тогда им овладел, да?

Тварь, носящая лицо Баркуса, ухмыльнулась.

– Он так отчаянно хотел жить! То, что он нашел Дженниса, было даром жизни, но его братские чувства были столь сильны, что он не смог заставить себя сделать то, что было необходимо.

– Он нашел тело Дженниса замерзшим, без плаща.

Тварь расхохоталась вновь, грубо и хрипло, смакуя собственную жестокость.

– Его тело и его душу. Дженнис был все еще жив. Он умирал от холода, но еще дышал и шепотом умолял Баркуса спасти его. Разумеется, сделать бы он ничего не смог, а он был голоден, страшно голоден. Голод творит с человеком странные вещи, напоминает ему, что он просто зверь, зверь, которому нужно жрать, а мясо есть мясо. Искушение сводило его с ума, голод толкнул его за грань безумия, и он побрел прочь и лег в снег, чтобы умереть.

«Хентес Мустор, Одноглазый, тот плотник, что сжег дом Ам Лина – все они побывали на грани смерти…»

– Смерть открывает тебе путь.

– Они взывают к нам сквозь ненавистную пустоту. О, этот жалобный зов души в преддверии смерти! Словно блеяние потерявшегося ягненка, привлекающее волка. Но овладеть можно не всяким – лишь теми, кто наделен семенем злобы и даром могущества.

– В Баркусе не было злобы.

Снова ядовитый хохот.

– Может, и есть такой человек, в чьем сердце нет злобы, но я его пока не встречал. Баркус свою злобу прятал так глубоко, что сам едва знал, что она существует. Она сидела в его душе вредоносным червем и ждала, пока ей дадут пищу, ждала меня. Понимаешь, то был его отец – отец, который отослал его прочь, который ненавидел его дар и завидовал ему. Он видел удивительные вещи, которые мальчишка умел творить из металла, и жаждал могущества. Так всегда бывает с теми из нас, кто наделен дарами. Верно ведь, брат?

– И ты все время был при нем? Каждое слово, произнесенное с тех пор, каждый поступок, каждое доброе дело… Мне не верится, что все это был ты.

Тварь пожала плечами:

– Да верь во что хочешь. Они встречаются со смертью, мы их забираем, и с тех пор они наши. Мы знаем все, что знают они, так проще поддерживать личину.

Песнь крови затянула слабую, но противную нотку.

– Врешь. Хентес Мустор ведь не был полностью в твоей власти, верно? Вот почему ты убил его прежде, чем он успел рассказать мне ту ложь, которую ты нашептал ему голосом его бога. А когда ты явился за аспектом Элерой, в твоей власти было трое людей, но атаковали они порознь – несомненно, потому, что ты был занят аспектом Корлином в Доме Четвертого ордена, и это тебя отвлекало. Не думаю, что ты способен полностью контролировать более чем один разум одновременно. Могу поручиться, что от твоей власти можно избавиться.

Тварь кивнула головой Баркуса.

– Боевое Зрение – действительно могучий дар. Очень скоро ты окажешься близок к смерти, и один из нас явится и овладеет им. Лирна тебя любит, Мальций тебе доверяет. Кто лучше тебя сумеет направлять их в грядущие смутные годы? Интересно, что за злоба таится в твоей груди? Кого ты ненавидишь? Быть может, мастера Соллиса? Или Януса с его бесконечными интригами? Или свой орден? В конце концов, это ведь они отправили тебя сюда, чтобы изгнать меня, и таким образом лишили женщины, которую ты любишь. Скажи мне, что в тебе нет злобы, брат!

– Но если вам нужна моя песнь, отчего же вы тогда уже дважды пытались меня погубить? Зачем послали наемников в Урлиш, чтобы убить меня во время испытания бегом, зачем послали ко мне в комнату сестру Хенну в ночь резни аспектов?

– Для чего нам наемники? А сестру Хенну снарядили второпях: так некстати оказалось обнаружить тебя в Доме Пятого ордена именно в ту ночь, прежде чем мы поняли, какое могущество ты способен нам дать! Кстати, она передает тебе привет. И очень жалеет, что не смогла явиться сюда.

Он ждал подсказки от песни крови, но ответом была тишина. Тварь не лгала ему.

– Но если не вы, то кто же?

Он осекся, когда до него вдруг дошло, принесенное отчаянным аккордом песни крови: страх брата Харлика в разрушенном городе. «Вы явились сюда, чтобы убить меня?»

– Седьмой орден… – пробормотал он вслух.

– А ты что, и впрямь думал, будто это всего лишь кучка безобидных мистиков, которые трудятся во благо вашей дурацкой веры? Нет, у них свои планы и свои методы. Не обманывай себя: они не колеблясь попытаются тебя убить, если ты окажешься для них препятствием.

– Тогда почему же они с тех пор не пытались напасть на меня?

Тварь шевельнула телом Баркуса в плохо скрываемом беспокойстве:

– Время тянут, выжидают удобного случая.

Снова вранье, подтвердила песнь крови. «Волк! Седьмой орден натравил на меня наемников, но волк их убил». Быть может, они это восприняли как свидетельство некоего Темного благословения, защиты, дарованной силой, которой они страшились? Вопросы… Как всегда, новые и новые вопросы.

– Ты когда-нибудь был человеком? – спросил он у твари. – У тебя было имя?

– Имена много значат для живых. Но для тех, кто ощутил бездонный холод пустоты, это все детские побрякушки.

– Так, значит, когда-то ты был живым. У тебя было собственное тело.

– Тело? О да, у меня было тело. Терзаемое дикой глушью, изморенное голодом, гонимое ненавистью на каждом углу. У меня было тело, рожденное от изнасилованной матери, которую звали ведьмой. Нас выгнали из дома, потому что ее дар позволял ей менять ветер. Мужчина, который был мне отцом, солгал и сказал, будто она воспользовалась Тьмой, чтобы принудить его лечь с нею. Солгал, будто отказался остаться с нею, когда заклятие развеялось. Солгал, что она воспользовалась своим даром, чтобы в отместку погубить урожай. Они прогнали нас в лес, швыряясь камнями и гнильем, и в лесу мы жили, подобно зверям, пока голод и холод не отобрали ее у меня. Но я остался жить, скорее зверем, чем мальчиком, я забыл язык и людские обычаи, забыл обо всем, кроме мести. И со временем я отомстил, отомстил в полной мере!

– «Он призвал молнию, и деревня сгорела, – процитировал Ваэлин. – Люди кинулись было к реке, однако он заставил ее разлиться от дождей, и берега не выдержали и рухнули, и людей унесло течением. Но его мести все было мало, и он призвал ветер с далекого севера, чтобы ветер сковал их льдом».

Тварь изобразила улыбку, леденящую улыбку: в ней не было ни капли жестокости, одно только счастливое воспоминание.

– Я до сих пор помню его лицо, лицо своего отца, вмерзшего в лед, глядящее на меня из глубин реки. Я помочился на него!

– Ведьмин Ублюдок! – прошептал Ваэлин. – Ведь этой истории, наверно, уже лет триста!

– Время – такая же иллюзия, как и твоя вера, брат. Заглянув в пустоту, ты увидишь, насколько все огромно и мелко одновременно, в один-единственный миг ужаса и изумления.

– А что это? Та пустота, о которой ты толкуешь?

Улыбка твари вновь сделалась жестокой.

– Ваша вера зовет ее «Вовне».

– Лжешь! – бросил он, хотя песнь не издала ни звука. – Вовне царит бесконечный покой, безграничная мудрость, тонкое единство с вечными душами Ушедших.

Губы твари дрогнули, а потом она принялась хохотать. Громкие взрывы искреннего веселья далеко разносились над берегом и морем. У Ваэлина зачесались руки выхватить кинжал, припрятанный в сапоге, и он не без труда сдержал это желание, слушая, как тварь продолжает хохотать. «Рано еще…»

– Ох! – тварь потрясла головой, утерла слезинку, выкатившуюся из глаза. – Ну и дурень же ты, братец!

Он подался вперед. Лицо того, что было его братом, выглядело багровой маской в свете костра. Он прошипел:

– Мы и есть Ушедшие!

Ваэлин ждал, когда отзовется песнь крови, но ответом было лишь ледяное молчание. Это было невозможно, это было кощунство, но тварь не врала.

– «Ушедшие ожидают нас Вовне, – процитировал он, ненавидя себя за отчаяние, звучащее в голосе. – Души, обогащенные полнотой и добродетелью своих жизней, они даруют мудрость и сострадание…»

Тварь расхохоталась снова: она буквально валилась со смеху.

– Мудрость и сострадание! В душах, что пребывают в пустоте, не больше мудрости и сострадания, чем в стае шакалов! Мы голодны и хотим жрать, и смерть – мясо для нас!

Ваэлин крепко зажмурился и вновь принялся читать наизусть:

– «Что есть смерть? Смерть – всего лишь врата, ведущие Вовне, к воссоединению с Ушедшими. Она есть конец и начало одновременно. Страшись ее и приветствуй…»

– Смерть приносит нам свежие души, которыми можно повелевать, и новые тела, которые можно подчинять нашей воле, которыми можно утолять нашу похоть, которые служат его замыслу!..

– «Что есть тело без души? Разложившаяся плоть, ничего более. Чти уход возлюбленных тобою, предавая их оболочки огню…»

– Тело – это все! Душа без тела – пустой и жалкий отзвук былой жизни…

– Я слышал голос своей матери!!! – он вскочил на ноги, сжимая в руке кинжал, пригнувшись в боевой стойке, устремив взгляд на тварь по ту сторону костра. – Я слышал голос своей матери!

Тварь, бывшая Баркусом, медленно поднялась на ноги, поигрывая секирой.

– Такое иногда бывает. С Одаренными случается, что они слышат нас, слышат души, взывающие из пустоты. Краткие отзвуки боли и ужаса, по большей части. Ведь с этого она и началась, вера-то ваша. Несколько веков назад необычайно Одаренный воларец услышал лепет голосов из пустоты и узнал среди них голос своей покойной жены. Он взял на себя труд поведать об этом всем, распространить великую и чудную весть, что Вовне, за пределами этой скорбной и тяжкой повседневности есть, оказывается, жизнь. Люди прислушивались, вести расходились все дальше, и это дало начало вашей Вере, целиком и полностью основанной на лжи, что будто бы в будущей жизни ждет награда за рабскую покорность в этой.

Ваэлин пытался побороть свое смятение, пытался избавиться от безудержного желания заставить песнь крови зазвучать, объявить слова твари ложью. Трещали дрова в костре, прибой накатывался на берег со своим неумолчным шумом, Баркус смотрел на него холодным, бесстрастным взором незнакомца.

– Что это за замысел? – осведомился Ваэлин. – Ты говорил о «его замысле». Кто он?

– Скоро ты с ним увидишься.

Тварь, что была Баркусом, обеими руками стиснула рукоять секиры, вскинула ее вверх, лунный свет заиграл на лезвии.

– Я сделал ее для тебя, брат, – точнее, разрешил Баркусу ее сделать. Его всегда так тянуло к молоту и наковальне, хотя он мужественно сопротивлялся, пока я не избавил его от сопротивления. Красивая вещь, не правда ли? Я столько раз убивал самым разным оружием, но должен сказать, что это – лучшее. С ее помощью я приведу тебя на грань жизни и смерти так же легко, как если бы в руке у меня был скальпель хирурга. Ты истечешь кровью, ты изнеможешь – и душа твоя потянется к пустоте. И он будет ждать тебя там.

Улыбка твари на этот раз была угрюмой, почти огорченной.

– Напрасно все-таки ты отдал меч, брат.

– Если бы я его не отдал, ты бы не стал так охотно со мной разговаривать.

Тварь перестала улыбаться.

– Разговор окончен.

Она перемахнула через костер, вскинув топор, осклабясь в злобном рыке. Что-то огромное и черное взметнулось ей навстречу, челюсти сомкнулись на руке, ломая и терзая, и оба рухнули в костер и забились, разбрасывая угли. Ваэлин увидел, как взмахнула ненавистная секира, раз, другой, услышал яростный вой травильной собаки: лезвие попало в цель, – а потом тварь, бывшая Баркусом, вырвалась из останков костра, с пылающими волосами и одеждой. Левая рука висела искалеченной и бесполезной, почти отгрызенная Меченым. Но правая была цела и по-прежнему сжимала топор.

– Я попросил губернатора выпустить его, как стемнеет, – пояснил Ваэлин.

Тварь взревела от боли и ярости, секира описала серебряную дугу. Ваэлин нырнул под удар, выбросил руку с кинжалом, пронзил твари грудь, целясь в сердце. Тварь вновь взревела, с нечеловеческой стремительностью взмахнула топором. Ваэлин оставил кинжал торчать у нее в груди, с размаху ударил в лицо и пнул ногой, целясь в пах. Тварь едва пошатнулась и ударила в ответ головой. У Ваэлина потемнело в глазах, он отлетел и рухнул навзничь на песок.

– Я кое-что не сказал тебе о Баркусе, брат! – крикнула тварь, бросаясь на него с занесенной секирой. – Когда вы тренировались вместе, я всегда заставлял его поддаваться!

Ваэлин перекатился на бок, секира вонзилась в песок, он извернулся, целясь ногой в висок твари, взметнулся на ноги, когда та встряхнулась после удара и замахнулась снова. Секира рассекла лишь воздух: Ваэлин нырнул под лезвие, подкатился ближе, вырвал из груди торчащий в ней кинжал, ударил еще раз и отшатнулся. Лезвие просвистело в дюйме от его лица.

Тварь, бывшая Баркусом, уставилась на него, ошеломленная, застывшая. От ожогов валил дым, из покалеченной руки на песок текла кровь. Тварь выронила секиру, здоровая рука вскинулась к стремительно расползающемуся темному пятну на безрукавке. Тварь посмотрела на густую кровь, испачкавшую ладонь, и медленно повалилась на колени.

Ваэлин прошел мимо и выдернул из песка секиру. От прикосновения к ней его передернуло от отвращения. «Не потому ли я ее всегда терпеть не мог? Потому что ее конечной целью было вот это?»

– Молодец, брат.

Тварь, бывшая Баркусом, обнажила окровавленные зубы в ухмылке, исполненной безграничной злобы.

– Быть может, в следующий раз, когда тебе придется меня убивать, у меня будет лицо человека, которого ты любишь еще сильнее!

Топор был легок, неестественно легок и издал лишь легчайший шорох, когда Ваэлин рубанул им с размаху. Кожу и кости он рассек так же легко, как воздух. Голова того, что некогда было его братом, покатилась по песку и замерла неподвижно.

Ваэлин отшвырнул секиру и выволок Меченого из потухающих углей костра. Присыпал песком дымящиеся ожоги, порвал рубаху, чтобы зажать глубокие рубленые раны в боку. Пес скулил, вяло лизал руку Ваэлина.

– Прости меня, дурацкая собака… – он обнаружил, что в глазах мутится от слез и голос срывается от рыданий. – Прости меня…


* * * | Песнь крови | * * *