home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 40

Берлин, Варшава и Париж

Июль–октябрь 1944 г.

После начала войны только в немецкой армии могли найтись люди, готовые свергнуть Гитлера и нацистский режим. Армейские офицеры имели доступ к фюреру и командовали войсками, способными обеспечить поддержку нового режима. Попытки некоторых генералов в 1938 г. и в самом начале войны сместить диктатора провалились из-за неуверенности заговорщиков или же консервативных представлений о таких понятиях, как субординация и воинская честь.

Конкретный план убийства Гитлера был впервые предложен во время сталинградской катастрофы зимой 1942 г. Обсуждение плана происходило под руководством генерал-майора Хеннинга фон Трескова в штабе Группы армий «Центр». Первую попытку предприняли в марте 1943 г., когда взрывное устройство, предоставленное адмиралом Канарисом, было подложено в самолет Гитлера «фокке-вульф кондор». Детонатор не сработал – возможно, из-за сильного холода – и бомба, замаскированная под бутылку ликера «Куантро», была аккуратно изъята заговорщиками после посадки. В тот год провалились еще две попытки, включая попытку гауптмана Акселя фон дем Буше, который был готов стать террористом-самоубийцей при проведении Гитлером плановой проверки новой военной формы для вермахта.

Полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг двинул это дело вперед, когда был назначен в штаб Ersatzheer – Резервной армии на Бендлерштрассе, на северной окраине Тиргартена. Замысел заговорщиков состоял в том, чтобы изменить операцию «Валькирия» – план действий в чрезвычайной ситуации, разработанный изначально для Восточного фронта еще зимой 1941 г. В июле 1943 г. генерал-майор Фридрих Ольбрихт начал вводить небольшие изменения в план «Валькирия» с тем, чтобы использовать его, когда военное сопротивление будет готово к действию. Этот чрезвычайный план разрабатывался, чтобы подавить возможный бунт иностранных рабочих в Берлине и его окрестностях. В ту осень Хеннинг фон Тресков и Штауффенберг подготовили секретные приказы, которые должны были быть оглашены, как только Гитлер погибнет. Главное было в том, чтобы не допустить никакого вмешательства войск и органов СС и сосредоточить всю ответственность за поддержание порядка в стране в руках Резервной армии.

Заговорщики столкнулись со многими препятствиями. Многих сочувствовавших им офицеров перевели на службу в другие места, а вскоре стало ясно, что на генерал-полковника Фридриха Фромма, который стал командующим Резервной армией, положиться нельзя. Кроме того, заговорщики не питали иллюзий. Они понимали, что представляют собой крошечное меньшинство, почти никем не поддерживаемое. Большинство немцев увидит в них предателей, а месть нацистов им и их семьям будет жестокой.

Их мораль, зачастую сформированная горячей религиозной верой, сочеталась с консерватизмом политических взглядов: некоторые из них были сторонниками Гитлера до начала операции «Барбаросса». Государство, которое они хотели создать, скорее напоминало Германию императора Вильгельма, а не современную демократию. И основа, на которой они собирались предложить мир союзникам, была совершенно нереалистичной, так как они хотели сохранить Восточный фронт против СССР и сохранить за собой некоторые оккупированные территории. Их шансы на успех были невелики, но они чувствовали, что морально обязаны противостоять преступному режиму.

Практической проблемой являлось то, что Штауффенберг – фактический лидер заговорщиков, являлся также единственным, чьи возможности позволяли подложить бомбу. Он потерял глаз и руку в Тунисе, что станет помехой при взведении бомбы, но, будучи начальником штаба генерала Фромма, только он из числа заговорщиков имел доступ в ставку фюрера.

Некоторых сподвижников привлекли на основе родственных связей: друзья или бывшие офицеры 17-го моторизованного или 9-го пехотного полка в Потсдаме – бывшего полка Прусской гвардии. Некоторые отказывались присоединиться на том основании, что «смена коней на переправе» слишком опасна для Германии на этой стадии войны. Другие ссылались на присягу. Их не убеждали аргументы, что Гитлер своими преступными действиями снял с них все обязательства подчиняться ему.

Девятого июля кузен Штауффенберга подполковник Цезарь фон Хофакер встретился с Роммелем в Ля-Рош-Гийоне. Он спросил, долго ли сможет еще держаться немецкая армия в Нормандии, и Роммель дал пару недель. Это была жизненно важная информация для заговорщиков, которые подозревали, что время для переговоров с американцами и англичанами уходит. Но дальнейшие подробности их беседы спорны. Неясно, просил ли Хофакер Роммеля присоединиться к заговору, не говоря уже о том, дал ли Роммель согласие. Но, похоже, что Роммель, все-таки просил Хофакера написать черновик письма генералу Монтгомери с предложением обсудить условия перемирия.

Как и предполагал Штауффенберг, высшие офицеры в большинстве своем были самыми ненадежными. Генерал-фельдмаршал фон Манштейн и даже Клюге, который раньше позволил группе сопротивления под руководством Хеннинга фон Трескова спокойно заниматься своей деятельностью в Группе армии «Центр», были против решительных действий. Но Клюге присоединится, считали заговорщики, когда Гитлер будет мертв. Во Франции главным заговорщиком был начальник штаба Роммеля генерал-лейтенант Ганс Шпайдель, и хотя Роммель возражал против убийства Гитлера, они были уверены, что он присоединиться к ним, когда события начнут разворачиваться. Но 17 июля английский «спитфайр» на бреющем полете атаковал штабную машину Роммеля при его возвращении в Ля-Рош-Гийон с фронта, устранив таким образом раненого фельдмаршала от любого участия в заговоре.

План Штауффенберга излишне полагался на традиционную армейскую иерархию – рискованная зависимость после того как фашисты политизировали вермахт. Это было особенно опасно в случае с командиром охранного батальона «Великая Германия» в Берлине, майором Отто Эрнстом Ремером. Штауффенберга предупредили, что Ремер – убежденный нацист. Но генерал-лейтенант Пауль фон Хазе, другой заговорщик, являвшийся начальником Реммера, был уверен, что тот выполнит приказ. Заговорщики рассчитывали на поддержку танковой учебной части, дислоцированной в Крампнице, и других частей в пригородах Берлина. Но очень мало было сделано для захвата ключевых радиостанций в Берлине и вокруг него.

Невезение расстроило несколько попыток убить Гитлера, а излишнее стремление к совершенству привело к неудаче 15 июля в Wolfsschanze – «Волчьем логове». Гиммлер и Геринг отсутствовали в тот день, и заговорщики в Берлине приказали Штауффенбергу ждать другого случая. Но, поскольку в Нормандии время истекало, это была их самая последняя возможность. Операция была назначена на 20 июля.

Прилетев из Берлина в Wolfsschanze, Штауффенберг пришел на совещание по текущим вопросам, которое проводилось не в бункере, а в здании, построенном из соснового дерева. В подходящий момент Штауффенберг выскользнул в туалет со своим портфелем, чтобы вставить запал в две бомбы. Из-за его увечья это заняло у него довольно много времени, и до того как он закончил, его позвали на совещание. Ответив на поставленные вопросы о Резервной армии, он засунул портфель только с одной заряженной бомбой под массивный стол, где стоял Гитлер. Штауффенберг незаметно вышел, пока все вокруг стола склонились над картами. Он уже отъехал, когда бомба взорвалась.

Уверенный в том, что Гитлер погиб, Штауффенберг прилетел в Берлин. Неопределенность, смятение и неожиданные сложности в Берлине привели к провалу переворота. Заговорщики, конечно, допустили ряд ошибок при планировании и исполнении замысла, но без смерти самого Гитлера – а он выжил при взрыве – не было ни малейшей надежды на успех.

В полдень 20 июля на давно запланированную встречу в Wolfsschanze прибыл Муссолини. Его встретил Гитлер в маниакально экзальтированном состоянии и настаивал на том, чтобы показать дуче сцену своего чудесного спасения. Фюрер беспрестанно твердил, что убежден: это высшие силы спасли его, чтобы он продолжал войну. Муссолини же был «не очень-то и расстроен покушением на Гитлера, так как оно свидетельствовало о том, что предательства бывают не только в Италии».

В тот вечер в своем обращении к нации Гитлер сравнил покушение c ударом ножом в спину в 1918 г. Теперь он решил, что единственной причиной, по которой Германия все еще не одержала победу над СССР, был саботаж армейского командования. Похожие теории заговора распространились и на неудачи в Нормандии и поддерживаются по сей день в некоторых немецких книгах и на неонацистских веб-сайтах. Они утверждают, что Шпайдель, отвечавший за действия Группы армий B 6 июня, когда Роммель находился в Германии, намеренно помешал своевременному развертыванию танковых дивизий. Шпайделя характеризуют как центр «раковой опухоли предательства в немецких вооруженных силах на Западе».

Все неудачи 6 июня списывают на Шпайделя. Его обвиняют в том, что он тем утром послал 21-ю танковую дивизию «искать ветра в поле» вниз по западному берегу реки Орна, хотя в действительности атаковать английских парашютистов, высадившихся на этом фланге, приказал немецкий командир на месте. Его винят и в том, что он препятствовал выдвижению 12-й танковой дивизии СС Hitlerjugend, 2-й танковой дивизии и 116-й танковой дивизии в район высадки союзных войск. Говорят, что это было частью заговора, состоявшего в том, чтобы придержать 2-ю и 116-ю танковые дивизии, чтобы помочь заговорщикам впоследствии, через полтора месяца, захватить Париж.

Шпайдель действительно был ключевой фигурой заговора, но считать, что 6 июня он саботировал всю операцию по обороне Нормандии, просто смешно. После 20 июля он чудом избежал мясорубки гестапо, что, возможно, частично и объясняет последующие клеветнические нападки нацистов на него. В 1950-е годы он стал одним из высших офицеров бундесвера, а позднее командовал войсками НАТО в Западной Европе. Нацисты и неонацисты видят в этом плату за предательскую помощь союзникам в Нормандии. В этой всеобъемлющей легенде об «ударе ножом в спину» во Второй мировой войне предателями выступали на этот раз не евреи и коммунисты, как 1918 г., а аристократы и офицеры генштаба.

Гестапо и СС в неистовом стремлении к «праведной мести» армии и прежде всего ее Генеральному штабу, стали устраивать облавы на всех причастных к покушению и их родственников. Отступление немецкой армии на всех фронтах в совокупности с обвинениями Гитлера в адрес «предателей» в Генеральном штабе за те ошибки на Восточном фронте, которые в действительности совершил сам фюрер, радикальным образом уменьшило влияние фельдмаршалов в войсках. Для нацистов это было само по себе победой на внутреннем фронте. Их главной задачей была «не оптимизация военных действий, а изменение структуры власти в рейхе в ущерб традиционной элите». Всего было арестовано более 5 тыс. подозреваемых противников режима и их родственников.

Как и боялись заговорщики, большинство немцев было в ужасе от покушения на Гитлера в критический момент войны. В письмах домой солдаты, находившиеся в Нормандии, были более лояльны и осторожны, но те, кто был на Восточном фронте, особенно в Группе армий «Центр», говорили более открыто о необходимости перемен. «Генералы, пытавшиеся убить фюрера, – писал один ефрейтор 26 июля, – хорошо знали, что смена режима необходима, так как война нам, немцам, не дает никаких надежд. И для всей Европы было бы огромным облегчением, если бы ушли эти три господина: Гитлер, Геринг и Геббельс. И на этом бы война закончилась, потому что человечеству нужен мир. Все остальное – ложь… Наша жизнь ничего не стоит, пока эта компания сидит на своем месте». И другие делали настолько критические замечания о режиме, что если бы их письма прочел цензор, они были бы немедленно арестованы.

23 июля нацисты ввели в армии обязательное нацистское приветствие вместо традиционного отдания чести. Это вызвало презрение среди большинства тех, кто не был убежденным приверженцем нацистов. «С нацистскими приветствиями мы выиграем войну!» – саркастически писал один военный врач. Мнения неизбежно поляризовались между теми, кто истинно верил, и теми, кто понимал, что все обречено. 28 июля в бюллетене Верховного главного командования вермахта наконец-то появилось сообщение об эвакуации четырех крупных городов на востоке, включая Люблин и Брест. «Безусловно, все выглядит скверно, – писал жене унтер-офицер 12-й танковой дивизии, – но это не повод, чтобы падать духом. Позавчера д-р Геббельс в своей важной речи упомянул новые шаги, предпринимаемые руководством страны (новое оружие, мероприятия Гиммлера по развертыванию Резервной армии, объявление тотальной войны врагам Рейха), которые даже при крайне напряженной обстановке на Восточном фронте должны произвести положительный эффект. В этом мы все убеждены».

Новость о назначении Гиммлера командующим Резервной армией и новом призыве не произвела должного впечатления на солдат на фронте. «Скоро они начнут призывать детей, – писал домой один артиллерист 26 июля. – Здесь, на фронте, не увидишь никого, кроме сопляков и стариков».

Некоторые не осмеливались признать реальность поражения. Они полагали, что отчаянная ситуация заставит их приложить больше усилий для защиты своих семей. «Дорогие, – писал домой обер-ефрейтор, подражая нацистской пропаганде, – не бойтесь, мы не позволим русским вторгнуться в фатерлянд. Лучше будем драться до последнего, потому что мы не потерпим, чтобы эти орды вошли в Германию. Что они сделают с нашими женщинами и детьми? Нет, этого не произойдет. Это будет для нас величайшим позором, порождающим лозунг: из последних сил веди борьбу до победного конца!»

Пока рейх был охвачен неистовством нацистов в связи с провалившимся заговором, за катастрофой на Восточном фронте последовал провал и на Западном фронте. 25 июля генерал Брэдли начал операцию «Кобра» с участка, расположенного к северу от Сен-Ло. Первая попытка начать наступление накануне была приостановлена, после того как американская авиация сбросила бомбы на свои передовые части. Эта неудача причудливым образом пошла на пользу союзникам. Генерал-фельдмаршал фон Клюге решил, что это был всего лишь трюк, чтобы отвлечь его внимание от наступления Монтгомери на Фалез, которое он считал направлением главного удара. Затем, при второй попытке, сильный южный ветер поднял огромное облако пыли над приготовившимися к наступлению американскими войсками, и союзные бомбардировщики отбомбились по облаку пыли, убив еще больше своих солдат, чем в предыдущий раз. Однако на этот раз Брэдли все же отдал приказ начать наступление.

Наступление, казалось, начиналось медленно, поэтому генерал-майор Коллинз почти сразу ввел в бой свои танки. Оборона немцев тут же рухнула. Американское наступление выглядело впечатляюще. Впереди шли «шерманы», за ними бронетранспортеры на полугусеничном ходу с пехотой и саперы на бульдозерах. Наконец-то пришел черед и немцам испытать всю горечь целой череды поражений. При поспешном отступлении немецкое командование потеряло связь с войсками, командиры на местах не имели представления о том, что происходит, у транспорта не было топлива, солдаты не получали провиант и боеприпасы. Их отступление подгоняли истребители, на бреющем полете атакующие бегущих немцев в то время, как истребители-бомбардировщики «тандерболт» П-47 сопровождали колонны наступающих американских войск, готовые атаковать любую устроенную немцами на пути их следования засаду. Когда Клюге, наконец, понял, что это и есть главное направление удара, он срочно повернул 2-ю и 116-ю танковые дивизии на запад, но их прибытие и контратака слишком запоздали.

В Лондоне военный кабинет был серьезно озабочен последствиями обстрелов ракетами Фау-1. В отчете, полученном кабинетом 24 июля, говорилось о более чем 30 тыс. жертв, из которых более 4000 убитых. На протяжении последующих нескольких дней министры обсуждали и угрозу, исходящую от ракет Фау-2, которые, как им стало известно, скоро будут приняты немцами на вооружение.

30 июля Монтгомери начал наспех подготовленную операцию «Блюкоут», чтобы прикрыть левый фланг Брэдли. На следующий день американские танковые колонны достигли города Авранш и переправились через реку Селюн ниже по течению. Они пересекли границы Нормандии и продвигались вперед, не встречая на своем пути никакого сопротивления. На следующий день, 1 августа, была создана Третья армия генерала Джорджа Паттона. Ему приказали захватить порты на побережье Бретани, но одновременно с этим он хорошо понимал, что в другом направлении лежит абсолютно свободный путь к Сене.

В то время как немецкое командование на Западном фронте просило подкреплений, переброска II танкового корпуса СС в Нормандию убедила командование на Восточном фронте в том, что к ним относятся несправедливо. «Результат крупнейших сражений этой войны и на Западе и на Востоке был одинаковым, – признавал генерал Йодль на допросе после окончания войны. – Война на два фронта предстала во всей ее суровости». Для многих солдат на Востоке напряжение стало невыносимым.

В письмах домой все чаще говорилось о нервных срывах. «Психологически,– писал артиллерист из батареи тяжелой артиллерии, – мне становится все тяжелее переносить, когда только что разговаривал с товарищем, а через полчаса видишь, как от него осталась горстка плоти, будто его никогда и не было, или как тяжелораненые товарищи лежат перед тобой в луже своей крови и умоляющим взглядом просят о помощи, потому что в большинстве случаев они не могут больше говорить, боль отняла у них силы говорить. Это ужасно… Эта война – сокрушительная война нервов».

В последние дни июля советские 1-я гвардейская танковая армия и 13-я армия смогли переправиться через Вислу южнее Сандомира и захватили плацдармы, которые впоследствии слились, несмотря на отчаянные контратаки немцев. Главное командование сухопутных войск вермахта прекрасно осознавало значение для Красной Армии плацдармов к западу от Вислы. Еще один бросок – и враг окажется на Одере, примерно в восьмидесяти километрах от Берлина.

«Мы только что потерпели полное поражение в летней кампании этого года, – цинично заметил лейтенант, командир подразделения легкой зенитной артиллерии. – Абсолютно неожиданно русские нанесли удар из района Люблина в направлении города Демблин. Кроме батарей зенитной артиллерии и нескольких разрозненных частей на их пути никого не было. Взорвав мост, мы окопались на новых позициях на западном берегу Вислы. – Офицер не мог поверить в то, что немецкую армию вот так можно внезапно атаковать и разбить. – Мы в бешенстве от тех свиней, которые ответственны за этот кризис на Восточном фронте».

С другой стороны, некоторые зенитные батареи гордились своими боевыми достижениями. «Вокруг нас было подбито не менее 46-и танков! – хвастал обер-ефрейтор 11-й пехотной дивизии. – Мы сами сбили десять советских штурмовиков за пять дней». Красная Армия действительно понесла тяжелые потери во время проведения операции «Багратион»: всего 770 888 человек, из них 180 тыс. – «невосполнимых» потерь. Потери немецкой Группы армий «Центр» были меньше и составили 399 102 человека убитыми, ранеными и пропавшими без вести, но они были невосполнимы, как и орудия и танки, брошенные на протяжении 500 км беспорядочного бегства. Общее число убитых солдат и офицеров вермахта за эти три месяца на Восточном фронте составило 589 425 человек.

28 июля советская 2-я танковая армия севернее, всего в сорока километрах от Варшавы, атаковала танковую дивизию СС Hermann Goering и 73-ю пехотную дивизию. На подступах к польской столице развернулись крайне ожесточенные бои. Солдаты Красной Армии, ничего не знающие о последних событиях, разворачивающихся в стране, и отношении Сталина к Польше, не совсем понимали, как вести себя по отношению к польскому государству. «Поляки странные, – писал один красноармеец домой. – Как они нас воспринимают? Тяжело ответить на этот вопрос. Прежде всего, они боятся нас очень сильно (не меньше, чем немцев). Их привычки совершенно отличаются от русских привычек. Очевидно, что они не хотели немцев, но и нас они не встречают с пирогами. Конечно, они часто теряются от русской грубости и нечестности».

Несмотря на существенную убыль, мирное население Варшавы все еще составляло около миллиона человек. 27 июля немецкий губернатор города приказал 100 тысячам мужчин явиться на следующий день для строительства укреплений. Призыв был проигнорирован. Через два дня из Лондона прибыл представитель польского правительства в изгнании Ян Новак-Езеранский. Он встретился с находившимся в Варшаве заместителем премьер-министра Яном Станиславом Янковским, и в ходе беседы выяснил, что восстание неизбежно. Езеранский предупредил, что западные державы не смогут в данный момент оказать помощь, и спросил, можно ли отложить восстание. Янковский ответил, что выбора нет. Молодежь, подготовленная и вооруженная, рвалась в бой. Она хотела свободы и не желала никому быть обязанной своей свободой.

В то же время Янковский понимал, что если они не призовут к борьбе, то это сделает коммунистическая Армия Людова. В Варшаве осталось всего 400 коммунистов, но если они захватят муниципалитет и вывесят на нем красный флаг, когда в город войдет Красная Армия, то объявят себя лидерами Польши. К тому же, если Армия Крайова ничего не сделает, Советы обвинят ее в коллаборационизме с немцами и хранении оружия с целью оказания сопротивления Красной Армии. АК все равно ожидал плохой исход, выступи она или нет.

В тот день радио Москвы объявило, что «наступило время действовать» и призвало жителей Варшавы восстать «и присоединиться к борьбе с немцами». Но ни Советский Союз, ни АК не сделали попыток войти в контакт друг с другом. Как и на Монте-Кассино, поляки были полны решимости продемонстрировать миру свое право жить как свободная нация, несмотря на то, что географическое положение обрекло их на соседство с Германией и СССР.

К тому времени они уже знали, что не могут рассчитывать на помощь англо-американских союзников против СССР. Неумолимая реальность войны лежала в основе сотрудничества англичан и американцев со Сталиным, так как именно Красная Армия сломала хребет вермахту, заплатив за это высокую цену. Это было ясно из их молчания, когда Советы обвинили немцев в убийстве поляков в Катыни. Сталин считал 400 тыс. членов польской АК «бандитами» и старался поставить их в один ряд с украинскими партизанами из УПА, которые из засады убили генерала Ватутина. Затем он сообщил союзникам, что бойцы АК в стычках и засадах убили почти 200 солдат и офицеров Красной Армии, в то время как советские войска сражаются за освобождение Польши. Суть проблемы состояла в том, что любая независимая польская организация в его глазах была антисоветской. А «дружественное к СССР правительство» могло быть только таким, которое было бы полностью послушно Кремлю.

Генерал Тадеуш Бур-Коморовский, командующий АК, отдал приказ начать восстание в 17.00 первого августа. Он, кажется, полагал, что Красная Армия войдет в город почти сразу. Сейчас легко обвинять его, но тогда все жили завышенными ожиданиями. Почти 25 тыс. бойцов Армии Крайовой в Варшаве, число которых было удвоено добровольцами и силами из-за пределов города, рвались в бой. Они уже слышали о преследовании их товарищей сотрудниками НКВД в занятых Красной Армией районах и понимали, что нельзя доверять советскому руководству. Они знали, что «если Сталин свое собственное преступление (убийство польских офицеров в 1940 г.) использовал как основание, чтобы прекратить отношения с польским правительством, то как можно сейчас рассчитывать на доверительные переговоры по любому другому вопросу?».

Самой главной задачей Армии Крайовой было нападение на немецкие казармы с целью захвата оружия. Сделать это было нелегко, особенно среди бела дня, тем более что немцы ожидали мятежа. Старый Город (Старее Място) и его центральная часть быстро перешли в руки повстанцев, но восточная часть на Висле, где была сосредоточена основная часть немецких войск для обороны Варшавы от Красной Армии, оставалась вне пределов их досягаемости. Позднее бойцам АК удалось захватить Дом ПТАО – огромное здание Польского телефонного акционерного общества, с его колоссальной по размеру башней в неонорманском стиле. Дом облили бензином и подожгли. Оборонявшиеся сдались, и поляки захватили в плен 115 немцев с оружием.

Бойцы Армии Крайовой в качестве знаков отличия носили на руках бело-красные повязки. Вскоре многие захватили немецкие каски, но нарисовали на них бело-красные полоски. Польские евреи и коммунисты, которые прятались после восстания в гетто, тоже вступили в борьбу. 5 августа бойцы АК напали на концлагерь в разоренном гетто, убили охранников СС и освободили 348 оставшихся в живых евреев.

Добровольная массовая мобилизация была основана на продуманной инфраструктуре со своими врачами и медсестрами, работающими на перевязочных пунктах и в полевых госпиталях. Местные священники служили военными капелланами. Профессиональные токари и слесари стали оружейниками. Они мастерили огнеметы и свои собственные автоматы «молния» по образу и подобию английского пистолета-пулемета «стен». Другие подпольные мастерские изготавливали гранаты из консервных банок и самодельной взрывчатки, а чаще всего из неразорвавшихся немецких снарядов и бомб. Горячую пищу обеспечивали бывшие рестораны, работающие как полевые кухни. Отдел пропаганды напечатал листовки и выпуски новостей «Информационный бюллетень» и «Польская Республика». Они расклеили по всему городу плакаты с призывом: «Одна пуля – один немец!». Восставшие имели собственное радио, которое продолжало вещание до самого конца, до 2 октября, несмотря на все усилия немцев уничтожить его.

Молодые женщины переносили раненых на носилках. Мальчики, слишком молодые, чтобы воевать, были добровольными связными. Видели, как 9-летний мальчишка взобрался на немецкий танк и бросил внутрь гранату. При виде этого и немцы, и поляки застыли от изумления. «Когда он спрыгнул, – писал очевидец, – то отбежал к подъезду и расплакался». Дух захватывало от храбрости и готовности к самопожертвованию молодых.

4 августа Сталин неохотно согласился встретиться с делегацией польского правительства в изгнании. Премьер-министр Станислав Миколайчик провел встречу не лучшим образом, но это не имело никакого значения, так как в любом случае никак не повлияло бы на исход. Сталин четко настаивал на одном: следует вести переговоры с зависимым от Советов Польским комитетом национального освобождения (ПКНО). Он уже дал указание, чтобы будущее ручное правительство Польши переправили на польскую территорию в обозе Красной Армии. Члены ПКНО разместились в Люблине и стали известны на Западе как «люблинские поляки» в противовес «лондонским полякам».

ПКНО, естественно, принял сталинскую границу по линии Молотова-Риббентропа, которая приблизительно совпадала с линией Керзона, названной так по имени английского министра иностранных дел, предложившего ее в 1919 г. «Люблинских поляков» плотно контролировали Николай Александрович Булганин (тогда член Военного совета Первого Белорусского фронта) и комиссар госбезопасности Иван Серов – в 1939 г. он курировал по линии НКВД массовую депортацию и уничтожение поляков. Булганин и Серов также присматривали за маршалом Рокоссовским, наполовину поляком, командовавшим Первым Белорусским фронтом, освобождавшим Польшу. Отношение Сталина к полякам базировалось на принципе «враг моего врага все равно остается моим врагом».

Практически отказавшись помогать лондонским полякам, Черчилль был глубоко тронут храбростью Армии Крайовой и сделал все возможное, чтобы помочь ей. 4 августа он отправил Сталину радиограмму, сообщая, что Королевские ВВС сбросят повстанцам оружие и продовольствие. В тот же день к выполнению этой опасного задания приступили экипажи бомбардировщиков, базировавшихся в Италии – преимущественно польские и южноафриканские.

9 августа Сталин, скорее всего, чтобы сохранить лицо, обещал Миколайчику, что Советский Союз поможет восставшим, хотя восстание и началось преждевременно. Он заявил, что немцы, контратакуя, оттеснили советские войска от города. Это было отчасти правдой, но главная проблема состояла в том, что после невероятного по размаху наступления советских войск в ходе операции «Багратион» летом 1944 г. передовые соединения Красной Армии были полностью обескровлены и испытывали острую нехватку топлива, а вся их техника нуждалась в серьезном ремонте. В любом случае Сталин вскоре продемонстрировал, что у него не было особого желания оказывать действенную помощь восставшим или хотя бы способствовать воздушным переброскам такой помощи союзниками. Ни одному самолету союзников не было разрешено приземлиться на занятой советскими войсками территории и только одному американскому бомбардировщику разрешили дозаправиться. Советские самолеты сбросили восставшим немного оружия, но без парашютов, и оно оказалось непригодным к применению после удара о землю. Сталину просто нужно было иметь несколько примеров оказания помощи, чтобы предотвратить впоследствии любую критику в свой адрес.

Немцы ввели в Варшаву свои самые кровавые антипартизанские части, у которых садизм и жестокость считались доблестью. В их состав включили скандально известную бригаду Каминского, которая являлась частью 15 «Казацкого кавкорпуса» СС, и штурмовую бригаду Dirlewanger под командованием бригадефюрера СС Оскара Дирлевангера, расхаживавшего с любимой обезьянкой на плече, пока он командовал массовыми расстрелами. Этой группой формирований командовал обергруппенфюрер СС Эрих фон дем Бах-Зелевски – один из главных гиммлеровских подручных, руководивший массовыми убийствами евреев в Белоруссии. Это был тот самый садист, который жаловался рейхсфюреру СС Гиммлеру, что его убийцы страдают от перенапряжения. Похоже, что в Варшаве его люди наслаждались своей работой. Раненых в польских полевых госпиталях заживо сжигали огнеметами. Детей казнили для развлечения. Санитарок Армии Крайовой пороли кнутами, насиловали, потом убивали. Гиммлер поддерживал идею уничтожения Варшавы и ее населения и физически, и духовно. Сейчас он, похоже, считал, что поляки так же опасны, как и евреи. Только в одном Старом Городе было убито более 30 тыс. мирных жителей, не принимавших никакого участия в боевых действиях.

Во Франции в первую неделю августа канадцы, англичане и 1-я польская танковая дивизия с боями пробивались к Фалезу. Третья армия Паттона взяла Ренн и двинулась в Бретань. Шестого августа Гитлер заставил генерал-фельдмаршала фон Клюге бросить танковые дивизии в безнадежную контратаку у Мортена, в надежде продвинуться к Авраншу на побережье, чтобы таким образом отрезать войска Паттона от основных сил союзников. Благодаря решительности и храбрости американских солдат и офицеров при обороне Мортена, немецкий план с военной точки зрения оказался полным безумием и только сильно поспособствовал тому полному разгрому, который вскоре постиг немецкую армию в Нормандии. Однако Гитлер толкал Клюге к еще большей катастрофе, приказывая ему немедленно возобновить атаки на Мортен, но к тому времени передовые танковые колонны Паттона уже повернули на восток к Сене и продвинулись глубоко в немецкий тыл, угрожая базам снабжения и складам войск Клюге. Теперь немецким Седьмой армии и Пятой танковой армии грозило полное окружение в Фалезском котле.

15 августа, когда кольцо окружения вокруг Фалеза неумолимо сжималось, была проведена операция «Наковальня» (переименованная в «Драгун»): на Лазурном берегу Средиземного моря, между Марселем и Ниццей, высадились 151 тыс. солдат и офицеров союзных войск. Большая часть сил, участвовавших в высадке, была переброшена с фронта в Италии. Фельдмаршал Александер, у которого для сил вторжения в южную Францию забрали семь дивизий, считал операцию «Драгун» абсолютно бесполезной стратегически. Как и в случае с Черчиллем, все его взгляды были устремлены на Балканы и Вену. Но англичане были неправы, возражая против операции «Драгун». Высадка на юге Франции заставила немцев спешно отступить по всему фронту, что значительно уменьшило страдания, причиненные населению Франции в ходе освобождения страны.

Пути отхода немецких войск из Фалезского котла не были перекрыты надлежащим образом по целому ряду причин, но в основном потому, что Брэдли, теперь командующий 12-й Группой армий, и Монтгомери, командующий 21-й Группой армий, не смогли наладить нормальные взаимоотношения друг с другом и вследствие этого не договорились о главных целях. Монтгомери, согласившись на «быстрое окружение» в Фалезе, и полагая, что Первая канадская армия будет быстро продвигаться вперед, не сосредоточил достаточно сил, чтобы заблокировать немецкие войска в котле. Все его взгляды в это время были устремлены к Сене, и он повернул все имеющиеся у него силы в этом направлении. Он полагал, что всегда успеет, совершив «длинный охват», окружить немцев еще до того, как они смогут дойти до реки. В результате самая узкая часть, горлышко Фалезского котла, осталась наполовину открытой. На пути рвущихся из котла остатков немецких танковых дивизий СС и других частей вермахта оказалась только одна 1-я польская танковая дивизия без какой-либо поддержки.

Другой дивизией, попытавшейся закрыть немцам выход, была 2-я французская танковая дивизия под командованием генерала Филиппа Леклерка. Леклерк отчаянно возражал американскому командованию, когда его дивизию переводили из Третьей армии Паттона. И Леклерк, и генерал де Голль хотели, чтобы именно эта дивизия, полностью оснащенная и вооруженная американской армией, первой вошла в Париж, как обещал Эйзенхауэр. Однако генерал Героу, командир корпуса, не питал особых симпатий к политическим интересам французов. Он не знал, что французы тайно при каждой возможности воруют бензин, чтобы создать запас, необходимый для несанкционированного броска на Париж.

Освобождение Парижа, пожалуй, стояло на последнем месте в списке первоочередных задач Эйзенхауэра. Такая операция потребовала бы колоссальной перегруппировки сил и огромного количества всего необходимого в тот самый момент, когда он хотел на плечах отступающих немецких войск ворваться на территорию рейха. Дивизии Паттона прошли по немецким тылам, перерезая вражеские коммуникации и громя противника, будто в лихой кавалерийской атаке – это была стихия Паттона. Приехав в 7-ю танковую дивизию, расположившуюся за Шартром, он спросил командира, когда тот собирается брать город. Командир ответил, что в городе еще продолжают обороняться немцы, поэтому потребуется еще какое-то время. Паттон его оборвал: «Там нет немцев. Сейчас три часа. Я хочу, чтобы Шартр был взят к пяти, иначе в этой дивизии будет новый командир».

19 августа, накануне прорыва немецких войск с боями из Фалезского котла, в штаб-квартиру Эйзенхауэра из Алжира прибыл генерал де Голль. «Мы должны идти на Париж, – сказал он главнокомандующему союзников. – В городе должна присутствовать организующая сила для установления в нем внутреннего порядка». Нет ничего удивительного в том, что де Голль боялся восстания, которое могут поднять коммунисты, используя свои военные формирования Franc-Tireurs et Partisans (ФТП), чтобы создать в городе революционное правительство до прихода союзных войск. Сам он тем временем повсюду внедрял собственных представителей во все еще оккупированном немцами Париже, чтобы создать основу будущего руководства страны и захватить ключевые министерства.

На следующий день, находясь в Ренне, де Голль узнал, что в столице началось восстание. Он немедленно послал генерала Жюэна с письмом к Эйзенхауэру, настаивая на том, чтобы туда немедленно направили дивизию Леклерка. Парижская полиция объявила забастовку пятью днями ранее, протестуя против приказа немцев о разоружении. Генерал Кениг послал из Лондона Жака Шабан-Дельмаса, чтобы убедить Сопротивление воздержаться пока от восстания. Но коммунисты под руководством полковника Анри Роль-Танги – местного лидера Французского внутреннего Сопротивления, хотели сами освободить Париж. 19 августа парижские полицейские, вооруженные пистолетами и одетые в штатское, захватили префектуру полиции и вывесили трехцветный национальный флаг.

Генерал-лейтенант Дитрих фон Хольтиц, немецкий комендант Парижа, счел нужным послать к префектуре немецкие войска, в результате чего начался безрезультатный бой. Гитлер приказал Хольтицу защищать город до последнего солдата и затем полностью разрушить его, но другие немецкие офицеры убедили генерала в том, что с военной точки зрения это совершенно ненужное мероприятие. 20 августа группа голлистов захватила муниципалитет Парижа, приведя в действие свой стратегический план по захвату ключевых правительственных зданий. Коммунисты, поверив в свой пропагандистский лозунг, который гласил, что власть принадлежит улице, даже не заметили, как их обошли.

Патриотический энтузиазм, с самодельными национальными флагами в окнах и стихийным пением «Марсельезы», усилил лихорадочное возбуждение. На улицах выросли баррикады, чтобы помешать немцам перемещаться по городу, на грузовики вермахта нападали из засады, а отдельных солдат разоружали или убивали. Шведский генеральный консул договорился о перемирии. Хольтиц согласился признать силы Сопротивления регулярными войсками и разрешил им оставить за собой здания, уже захваченные к этому моменту. В ответ Сопротивление должно воздерживаться от нападений на немецкие казармы и штабы. Коммунисты, заявив о том, что не были адекватно представлены на переговорах, отказались выполнять условия соглашения. Шабан-Дельмасу с трудом удалось уговорить их подождать хотя бы один день и не нападать на немецкие объекты в городе.

Когда остатки немецких войск ретировались из Нормандии через Сену, к Первой канадской и Второй английской армии присоединились 1-я бельгийская пехотная бригада, чешская танковая бригада и Королевская нидерландская бригада (Бригада принцессы Ирины). 21-я Группа армий Монтгомери, включавшая в себя вооруженные силы по крайней мере семи стран, начинала напоминать мечту Рузвельта об Объединенных Нациях.

22 августа, когда бойцы французского Сопротивления откликнулись на призыв полковника Роль-Танги: «Все на баррикады!» – и вышли на улицы города, Эйзенхауэр и Брэдли уже сообразили, что все же придется двинуть войска на Париж. Эйзенхауэр понимал, что должен представить это решение генералу Маршаллу и Рузвельту как чисто военное. Президент США был бы вне себя, узнай он, что американские военные собираются привести к власти де Голля. Де Голль, со своей стороны, пытался игнорировать тот факт, что США вообще имеют какое-либо отношение к освобождению Парижа.

Брэдли вылетел на легком самолете, чтобы сообщить Леклерку хорошую новость: можно наступать на Париж. Французские солдаты ликовали. Приказ генерала Героу выступать на следующее утро был проигнорирован, и 2-я французская танковая дивизия выступила в ту же ночь. После тяжелых боев в пригородах Парижа Леклерк 24 августа выслал в город передовой отряд, продвигавшийся по боковым улочкам. Вскоре после того, как отряд в ту ночь добрался до муниципалитета Парижа в самом центре города, множество простых граждан на велосипедах рассыпались буквально по всему городу, донося до людей эту весть. Тут же зазвонил большой колокол собора Нотр-Дам. Генерал Хольтиц и офицеры его штаба сразу догадались, что это значит.

На следующее утро части 2-й французской танковой дивизии и 4-й пехотной дивизии США вошли в город под ликующие возгласы парижан, временами прерывавшиеся короткими ожесточенными стычками с небольшими группами немецких солдат. Эти стычки происходили в основном вокруг зданий, где засели немцы, но для Хольтица этого было достаточно, чтобы изобразить сопротивление противнику, прежде чем он подпишет капитуляцию. Посмотрев на документ, де Голль обнаружил, что подпись полковника Роль-Танги стоит выше подписи генерала Леклерка, что привело его в неописуемую ярость, однако стратегия де Голля все же победила. Во всех министерствах ключевые посты заняли представители Временного правительства Французской республики, которое теперь полностью контролировало положение в стране. И коммунисты, и Рузвельт были поставлены перед свершившимся фактом.

Париж был спасен, но Варшаву немцы уничтожали. Повсеместное ликование, реющий повсюду французский национальный флаг, распитие вина на улицах и море поцелуев для славных освободителей были словно на другом конце света. Варварские, ничем не оправданные убийства всех подряд военных и мирных жителей Варшавы отрядами СС не прекращались ни на минуту, в то время как Армия Крайова продолжала сражаться, практически не имея шансов на победу. «В сражающейся Варшаве, – писал польский поэт, – никто не плачет». Поляки продолжали воевать, атакуя немцев из подвалов домов и канализации, в то время как немецкая артиллерия и авиация разрушали город над их головами. Подразделения повстанцев, атакуя сектор за сектором, вновь взяли Старый Город. Фашистские варвары уничтожали одну за другой городские достопримечательности, особенно костелы. Нечем было тушить пожары, а в госпиталях нечем было лечить ожоги. Раненые просто умирали в мучениях.

Дисциплина среди повстанцев оставалась высокой, пьянства почти не было. Командование АК издало приказ об уничтожении алкоголя. Некоторые повстанцы мыли ноги остатками спиртного, поскольку не хватало воды. Жизнь и оборона города зависели от сброшенных союзниками на парашютах контейнеров с припасами, многие из которых падали за линией расположения немцев, поскольку территория, которую удерживала Армия Крайова, все время уменьшалась. Бомбардировщики союзников с драгоценным грузом прилетали не каждый день, а только тогда, когда польская служба Би-Би-Си, предупреждая об их прибытии, проигрывала старую любимую мелодию «Давай опять станцуем мазурку».

Повстанцам не хватало бронебойного оружия, было только несколько сброшенных союзниками противотанковых гранатометов PIAT, однако они продолжали уничтожать немецкие танки и бронетранспортеры самодельными гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Немцы крушили баррикады и давили защитников гусеницами танков. Пыль от разбитых зданий смешалась с дымом горящих деревьев. Однако пределов человеческим страданиям в то лето не было, и другим людям, находившимся совсем неподалеку, пришлось выстрадать еще больше.

Когда АК подняла восстание в Варшаве, в лодзинском гетто еще оставалось 67 тыс. евреев. После стремительного советского наступления в ходе проведении операции «Багратион» они подумали, что наступил, наконец, час их освобождения. Но пока немецкие войска сдерживали части Красной Армии на другом берегу Вислы, Гиммлер решил не терять времени. Подавляющее большинство евреев было отправлено в лагерь смерти Освенцим.

Первое обращение к командованию бомбардировочной авиации Королевских ВВС с просьбой нанести удар по Освенциму поступило еще в 1941 г. от графа Стефана Замойского из польского генштаба. Генерал Портал отказал на том основании, что английская техника бомбардировок недостаточно точна, чтобы разрушить железнодорожные пути. В конце июня 1944 г., когда поступило подтверждение о существовании газовых камер в Освенциме, в Лондон и Вашингтон полетели новые просьбы о бомбардировке железной дороги, ведущей к лагерю.

Освенцим на то время был последним действующим лагерем смерти. Как раз в это время массовое уничтожение венгерских евреев достигло своего пика – 430 тыс. человек за несколько месяцев. В августе там были убиты евреи из лодзинского гетто, за ними должны были последовать евреи из Словакии, а затем привилегированные евреи из Терезиенштадта. Это была последняя попытка Гиммлера добиться «окончательного решения еврейского вопроса» до того, как лагеря будут эвакуированы и разрушены.

Харрис по-прежнему был одержим мыслью, что для всех, включая заключенных концлагерей, будет лучше приблизить конец войны путем стратегических бомбардировок Германии. Он также настаивал на том, что в любом случае Освенцим – это дневная цель, поэтому является прерогативой авиации США. Американцы тоже отказались бомбить Освенцим, но по странному стечению обстоятельств, с 20 августа самолеты союзников с авиабаз, расположенных в Фоджиа, начали бомбить завод в Моновице, который находился на территории Освенцима-3, поскольку он производил метанол и попадал, таким образом, в план бомбардировок нефтеперерабатывающих предприятий. Эти бомбардировки положили конец надеждам концерна «ИГ Фарбениндустри» на производство искусственного каучука и синтетического топлива в Освенциме. А после успеха операции «Багратион», когда Красная Армия подошла уже слишком близко, чтобы сотрудники компании чувствовали себя в безопасности, они были эвакуированы на запад.

Стоявшие напротив Варшавы части Красной Армии почти ничего не предпринимали. Сталин определенно хотел, чтобы восстание потерпело поражение. Чем больше потенциальных польских лидеров убьют немцы, тем лучше. В конце концов, 2 октября, через 63 дня после начала восстания, генерал Бур-Коморовский капитулировал. Бах-Зелевски без ведома Гиммлера предложил уцелевшим повстанцам статус участников боевых действий, которые считались полноправными военнопленными. Он надеялся завербовать их для борьбы с Красной Армией, но никто не согласился. И хотя Бах-Зелевски обещал, что больше не будет разрушать Варшаву, Гиммлер вскоре приказал полностью уничтожить город огнем и взрывчаткой. Сохранили только концлагерь в гетто, чтобы содержать там пленных аковцев. У поляков не было иллюзий в отношении любой из сторон – они были зажаты между двумя безжалостными тоталитарными системами, пожирающими друг друга. Один польский поэт из АК писал: «Мы ждем тебя, красная чума, чтобы ты освободила нас от черной смерти».


Глава 39 Операция «Багратион» и Нормандия Июнь–август 1944 г. | Вторая мировая война | Глава 41 Наступление «Ити-Го» и сражение в заливе Лейте Июль–октябрь 1944 г.



Loading...