home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


IX

Ну, теперь самое время удариться в слезы и тронуть сердце гордой красавицы, думал Борис. Он вспомнил легенду о страшной банде паломников-палачей, которые, рассказывают, вродили по святым местам средневековой Европы. Они за собой таскали все орудия своего ремесла: тиски, бичи, щипцы, колеса, дыбы, и вот эти-то люди умели, рассказывают, лить слезы, когда им вздумается.

Да, решил сам с собой молодой человек, но мне не доводилось вешать, колесовать и четвертовать достаточно народу для этого. Кой-кого доводилось, конечно, как всем нам доводится. Но я всего-навсего начинающий палач, палач-подмастерье, и лить слезы, когда вздумается, покамест не научился.

Он пошел по длинному белому коридору, ведущему к комнате Афины. По левую его руку висели портреты ныне усопших монастырских дам, по правую был ряд высоких окон. Пол был быложен черными и велыми мраморными плитами, и все вместе глянуло на него с великой серьезностью в сумраке ночи. Он вслушивался в звук своих шагов, роковой для других и для него самого. Он на ходу посмотрел в окно. Высоко в небе стояла луна, ясная и холодная, но деревья и лужайки парка тонули в серебристом тумане. Там, снаружи, было благородное синее мировое пространство, полное разных вещей, и земля наша там кружилась среди тысяч и тысяч звезд, и одни были близко, а другие далеко-далеко. О мир, подумал он, о драгоценный мир. Давно забытые строки вынырнули из глубин сердца:

Владычица Афина, волей Локсия

К тебе пришел я. Милости твоей прошу.

вина на мне, но стершаяся, старая.

Омыты руки. Притупилась воль вины

в домах чужих, в неутомимых странствиях,

Пока ходил я сушей да по морю плыл. [35]

Он приблизился к двери. Побернул ручку и вошел.

Когда он потом вспоминал о той ночи, впечатление от смены красок и света при переходе из коридора в комнату Афины застило все остальные.

Под лучшую свою гостевую канониса отвела просторную угловую комнату с окнами на две стороны. Сейчас на окнах были спущены шторы. Вся комната была овшита розовым шелком, и в глубине сияла алым пологом постель. Заботливая рука канонисиной горничной зажгла две лампы под бледно-розовыми колпачками. На полу лежал темно-красный ковер, затканный розами, который близ ламп будто напитался их яркостью, а подальше казался багряной опасной трясиной. В комнате плавал запах цветов и ладана. Большой букет украшал столик подле постели.

Борис тотчас понял, что все это ему напоминает. Когда-то, в бытность свою в Мадриде, он увлекся боем быков. И хорошо прочувствовал положение быка в тот миг, когда из темного загончика под трибуной его выносит под сотни взглядов на слепяще-солнечную арену. Вот так же и его сейчас бросило из черно-белого коридора, затопленного тихой луной, в разноцветно-красное пылание комнаты. Кровь ударила ему в голову, он с трудом переводил дух. В смятении спрашивал он себя, следует ли приписать это действию любовного зелья канонисы. Не мог он знать и того, предстоит ли Афине участь вспоротой лошади, которую замертво уволокут с арены, или роль матадора, который его самого повергнет в прах. Но так или иначе — одно из двух, третьего не дано.

Афина стояла посреди комнаты. Платье она сняла и осталась в рубашке и велых панталонах. В таком виде она напоминала молодого крепкого юнгу, изготовившегося драить палубу. Когда он вошел, она повернулась и устремила на него взгляд.

До сих пор Борис опасался, что сам все погубит, не удержавшись от смеха. Смешливость и прежде губила его и в трудных обстоятельствах, и в минуты любви. Но сейчас ему это не грозило. Едва переступив порог, он сделался столь же серьезен, как сама девушка. Еще не успев опомниться, он схватил ее за руку и привлек к себе. Дыхание их смешалось. Оба слегка обнажили зувы в полуулыбке, выражавшей то ли угрозу, то ли мольбу.

— Афина, — сказал он. — Я вею жизнь люблю тебя, Афина, и ты сама это знаешь. Без тебя я завяну, засохну, я пропаду, ох, Господи, я пропаду, Афина. Наклонись же ко мне и брось меня на глубину. Сжалься надо мною.

Мгновение девушка на него смотрела недоуменным светлым взглядом. Потом выпрямилась во весь рост, как готовая ужалить змея. Она не пыталась кричать, звать на помощь, и он понял, что она лучше, чем он предполагал, сознавала свое положение в доме, где у нее нет друзей, — или просто ее юная мощная грудь пылала жаждой битвы. Еще миг — и она нанесла удар, как кузнец по наковальне. Быстрый, крепкий и меткий кулак угодил ему по губам и вышиб два зуба. Борис взвился от воли, от вкуса и запаха крови, наполнившей рот. Он отпустил ее, пытаясь найти равновесие, — и вот уже они сцепились в смертельном объятии.

Тотчас сердце Бориса подпрыгнуло и запело, как птица, вспорхнувшая на верхушку дерева, разражается песней. Никогда в своей жизни он не был так счастлив. Он не знал, на что он шел, зато это знала Афина. И как опадают и скрываются берега вокруг корабля, выходящего в открытое море, так все веды опали и скрылись вокруг вырвавшейся на волю души. До сих пор жизнь давала Борису очень мало поводов для ярости, теперь сердце его ею упивалось. Сердце его ликовало, как ликовали сердца древних тевтонов, для которых упоение гневом было высшим сладострастием и которые одного и требовали от рая — чтобы там увивали их раз на дню.

Никогда вы не мог он бороться с другим молодым человеком — будь тот хоть эйнхерием из Вальхаллы [36]— так, как боролся с этой девушкой. Все охотники на крупного зверя знают, что, как вы ни были опасны вепрь или буйвол, охота на них не сравнится с охотой на хищника, который, если ему повезет, может вами закусить. У Бориса на глазах, когда он гостил у своей русской родни, его коня сожрали волки. И что ему после этого были все вместе взятые дикие слоны канонисы? Древняя страсть, вырастающая не из общности и склонности, но из разности и противостояния, совершенно им завладела.

Если вы тени всех юных женщин, которые льнули к нему, из чьих нежных рук вырывался ветреный любовник, могли собраться сейчас в розовой гостевой, они порадовались вы, глядя, как он отбивался от этой девушки, старавшейся не высвободиться от него, нет, но его убить. Несколько мгновений они раскачивались из стороны в сторону, и одна лампа качнулась, упала, загасла. Затем оба застыли и стояли так, сжимая друг друга, так друг с другом сливаясь, что уже не могли вы сказать, где кончается собственное тело и где начинается тело противника. Ова тяжело дышали. Ее дыхание овевало его лицо свежим яблочным духом. Кровь все набегала ему в рот.

У девушки не было женственных побуждений царапаться или кусаться. Как молодая медведица, она полагалась на свою силищу, да и в весе было у нее некоторое преимущество. Он пытался согнуть ей коленки, она стояла прямая, как дерево. Внезапный выпад — им она его схватила за горло. Он притиснул ей локти к бокам, прижал ее к себе. Она стояла, как воин, сжимающий рукоять поднятого меча, клянясь победить или погибнуть. Он и не знал, какие сильные у нее руки. Он задыхался, рот у него был полон крови, комната качалась перед глазами, вся пошла красными, черными пятнами. Дело было худо, и он предпринял последнюю отчаянную попытку. Рукой, лежавшей у нее на затылке, он пригнул ее голову и прижался губами к ее губам. Лязгнули зубы о зубы.

И тотчас, всем своим телом, прижатым к ней от губ до колен, он ощутил, какое страшное действие оказал на девушку его поцелуй. Конечно, ее никогда еще не целовали, да она и не слыхивала, не читывала о поцелуях. Его насильственный поцелуй в ней вызвал смертельное отвращение. Так, будто ее пронзили рапирой, кровь отлила от ее лица. Она вся застыла в его руках, как застывает медянка, когда ее тронешь. Вся сила и гибкость, которые ему приходилось поварывать, словно отпрянули от него, как волна от купальщика. Глаза ее заволокло, лицо побелело, как у мертвой. Она рухнула на пол, увлекая его за собой, как мельничный жернов тянет за собой утопленника. Он стукнулся лицом об ее лицо.

Он привстал на колени, думая, что она умерла. Убедясь, что она дышит, он минуту раздумывал. Потом поднял ее с трудом и уложил на постель. Она очень напоминала теперь поверженного рыцаря в латах, навеки окаменевшего на саркофаге. Лицо застыло в муке отвращения. Некоторое время он ее разглядывал, сам почти столь же неподвижный. Он не знал, что и у него на лице застыла та же мука.

Если бы он вспомнил о придворном капеллане, если бы сам придворный капеллан во плоти вдруг выступил из эркера окна в эту минуту, он бы даже не шелохнулся. Он был почти в том же беспамятстве, в каком была Афина. Он отрезвел совершенно. Уже не действовало и любовное зелье канонисы, рассчитанное, верно, на одно-единственное усилие. Он утер кровоточащий рот и вышел из комнаты.

У себя, уже улегшись в постель, он задался вопросом, станет ли девушка, пробудившись от сна, тужить о потерянной невинности. Он рассмеялся сам с собой в темноте, и ему показалось, что тоненький, острый смешок, сродни шипенью закипевшего чайника, эхом отозвался ему в темных глубинах дома.


предыдущая глава | Семь фантастических историй | cледующая глава



Loading...