home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


III. РАССКАЗ СТАРОЙ ДAMЫ

— Я старая женщина, — начала она, — и знаю свет. Жизнью я не дорожу, ибо, как научил меня опыт, те, кем мы дорожим всего более, кончают тем, что покровительствуют нам либо нами пренебрегают. Вот отчего я и Богу-то стараюсь не навязываться. И не прикидывайтесь, будто вы жалеете меня, раз мне приходится умирать. С возрастом я поняла, что умереть куда более comme il faut, [2]чем оставаться в живых.

Были у меня любовники, был муж, сотни друзей и поклонников. Я же в жизни любила троих, и теперь мне из них осталась одна эта девочка, Розина.

Мать ее мне не родная, я ей мачеха. Но мы так любили друг друга, как никакая мать и дочь друг друга не любят. Это было подстроено самим Провидением, ибо с детства я жила в страхе будущих родов, и, когда моей руки попросил вдовец, у которого жена умерла родами, я поставила условием, чтоб самой мне ему уже не рожать, и из-за моей красоты и богатого приданого ему пришлось согласиться. Эта девочка, Анна, так была хороша, что я видела собственными глазами, как мраморный Святой Иосиф в базилике повернул голову и глянул ей вслед, вспомнив Пресвятую Деву во времена обручения. Ножки у ней были как клювы лебяжьи, и наш сапожник тачал нам башмачки по одной колодке. Я воспитала ее в сознании, что женская красота — Высшее достижение Творца и надо ее беречь, но она семнадцати лет взяла и влюбилась в мужчину, солдата вдобавок — мы как раз воевали тогда с французами, с этим ужасным их императором. Она вышла за него замуж, последовала за ним и, года еще не прошло, умерла в муках, в точности как ее мать.

Хоть в жизни своей я так и не поняла, что такое любить мужчину, я молила, чтоб у нее родился мальчик. Но это оказалась девочка, и ее отдали на мое попечение. Отец не в состоянии был ее видеть, да он и умер с горя год спустя, оставя ее наследницей огромных богатств, большей частью награбленных на войне.

Внучка росла, а я, вы догадались и сами, все ломала голову, как устроить ее будущее. Я сказала вам, что красота матери была высшим достиженьем Творца? Но нет, оказалось, то был только эскиз, а уж Розина явилась истинным шедевром его искусства. Она до того светилась, что в Пизе говорили, что, когда она пьет красное вино, видно, как оно струится у нее по гортани. Не хотела я, чтоб она выходила замуж, и долго радовалась на ту холодность и презрение, какие моя девочка выказывала всем мужчинам, и в особенности блистательным женихам, которые вкруг нее увивались. Но я чувствовала близкую старость и не хотела оставлять ее одну на белом свете. И вот в тот день, когда ей исполнилось семнадцать, я встала пораньше, отправилась в храм Санта-Мария делла Спина и принесла туда сокровище, сотни лет переходившее по наследству в семье моей матери, — пояс целомудрия, который наш далекий предок заказал в Испании, отправляясь биться с погаными. А жена-то его была племянница самого Фердинанда Кастильского, так что пояс весь был усыпан крестиками из крупных рубинов. И вот его понесла я святым в надежде, что надоумят меня, как быть с Розиной.

В тот же вечер я дала большой бал, и принц Поцентиати на этом балу впервые увидел Розину и посватался. Я спрашиваю вас, граф, — это ли не ответ на мои молитвы? Принц был блистательной партией. Он и теперь один из богатейших людей в Италии, уж очень его семейство умеет и любит из всего делать деньги. Молодым его, конечно, не назовешь, но очаровательнейший человек, меценат, с безупречным вкусом, многими дарованиями, и к тому же он мой старинный приятель. И я знала, что прихотью природы он создан поклонником нашего пола, но не способным, однако, быть мужем и любовником. То ли из тщеславия, то ли по малодушию, он не хотел, чтоб об этом прознали, вечно содержал дорогих куртизанок, те побаивались его, и тайна сохранялась. Но я-то знала, потому что в свое время много лет назад он был моим обожателем, а я не осталась к нему равнодушна. И на этом своем балу я была так счастлива, так благодарна, что собственное мое лицо улыбалось мне из зеркал, как лицо праведницы из рая.

Розине и самой льстило предложение принца, и одно время ей нравились его ум, благородный нрав и щедрые подарки, которыми он ее осыпал. Уже была объявлена помолвка, когда однажды ночью Розина вдруг ворвалась ко мне в спальню. Сверкая платьем алого атласа в блеске свечей, прекрасная, как сам юный архистратиг Михаил во главе небесного воинства, она объявила мне таким тоном, будто собиралась меня осчастливить, что влюбилась в своего кузена Марио и ни за что никогда ни за кого другого замуж не пойдет. И тогда уже, заметьте, граф, у меня оборвалось сердце. Но я не подала виду и только напомнила ей, что принц стреляет без промаха, и, что вы ни думала она относительно кузена, все же лучше его поверечь, если она его любит. Но она отвечала мне так, будто влюбилась в самое смерть.

Я ничего не имела против Марио, нет, я даже всегда питала странную славость к мужней родне, хоть все они были с придурью, и у этого мальчика она выражалась в страсти к астрономии. Но как муж он ни в какое сравнение не шел с принцем, и тем не менее, стоило мне взглянуть на них вместе с Розиной, я поняла, что малейшее попустительство с моей стороны приведет ее через девять месяцев прямехонько в материнский склеп. Лесть принца вскружила голову Розине. Она возомнила, что, захоти она луну с неба, она ей будет тотчас доставлена, так уж что говорить про юного кузена? Когда я все это поняла, я призвала ее к себе и кое-что ей разъяснила. Но одному Богу ведомо, что нашло на поколение женщин, рожденных после революции французов и романов этой мадам де Сталь! Богатство, блестящее положение в обществе, снисходительность мужа — им уже и этого мало, им подавай любовную страсть, они жить без нее не могут, как мы без святого причастия.

Тут старая дама прервала свой рассказ.

Вы женаты? — спросила она.

Да, я женат, — отвечал молодой человек.

Стало быть, мне нет нужды, — продолжала она, удовлетворенная тоном его ответа, — растолкобывать вам всю нелепость подобных понятий. Розина так заупрямилась, что я не могла с нею сладить. Если в в конце концов она объявила мне, что заветная ее мечта родить дюжину детей, я бы и то не удивилась.

Я достигла того возраста, когда человек не любит, чтобы ему перечили. Она бесила меня, как бесил вы разбойник, который на моих глазах кинул бы ее поперек седла, чтобы умчать в свои горы. Я объяснила принцу, что надо поторопиться со свадьбой, а сама держала Розину взаперти. За эти недели я вся извелась, от волнения сделалась чуть жива, почти лишилась сна, и каждая ночь моя была как кругосветное путешествие.

А у Розины была подруга, Агнесса делла Герардески, которую она всю жизнь любила почти как меня, больше всех на свете. Однажды, сидя вместе за вышиваньем, девочки укололи пальцы, смешали кровь и поклялись в вечной сестринской верности. Воспитанием этой Агнессы пренебрегали, позволяли ей выделывать что ей вздумается, ну и вырастили из нее истинное дитя эпохи. Она забрала себе в голову, что похожа на милорда Байрона, о котором нынче столько разговору, стала одеваться как мужчина, по-мужски сидеть в седле, да к тому же писать стихи. Чтоб потешить Розину, я пригласила Агнессу пожить у нас последние недели перед свадьбой. Но в девчонок ведь бес вселяется, если они решат, что на карту поставлена любовь, и потом я догадалась, что она ухитрялась таскать записочки Розине от Марио.

Наутро перед свадьбой, когда уж мы с принцем потирали руки, Агнесса пригнала наемный экипаж, Розина выскользнула из дому, села в него, и они покатили по дороге в Пизу. Но у горничной Розины еще осталось понятие о совести, она мне их выдала, я тотчас велела запрягать, села в карету и погналась за ними. К полудню я догнала несчастную колымагу, Агнеса правила, одетая кучером, усталые клячи валились с ног, а мои-то лошадки были свежехоньки.

Увидя, как они бегут во весь опор, Розина вышла на дорогу, я тоже вышла и к ней подошла, и обе мы не проронили ни слова. Я посадила ее к себе в карету, на подружку и не взглянула и приказала кучеру поворачивать. Там, на пути к моему дому, стоит среди деревьев маленькая церквушка. Когда мы с нею поравнялись, Розина попросила придержать лошадей и минутку ее подождать. Я подумала: «Не иначе какой-то обет принести хочет», — и пошла с нею вместе. Но под этими темными сводами, в прохладном запахе ладана я со страхом и тоской поняла, что сердце юной девушки — само темная церковь, таинственный храм, и старухе нет туда доступа. Розина прошла прямо к алтарю и упала на колени. Она посмотрела в лицо Пресвятой Деве долгим взглядом, поднялась и прошла к двери мимо меня так, будто я — старая крестьянка и молюсь тут сама по себе. Я терзалась, мучилась, но не могла выдавить из себя молитву, будто мне сказали, что Пресвятая Дева и все святые оглохли. Потом я вышла, увидела, как она стоит у кареты и смотрит в сторону Пизы, и заговорила с ней. «Если ты не понимаешь, — сказала я ей, — я-то понимаю, какое это безумие нам разлучаться из-за мужчины. Не ты одна, я тоже могу дать обет. Клянусь тебе — пока я в состоянии поднять правую руку, я не благословлю тебя на брак ни с кем, кроме принца, иначе не гулять нам с тобой вместе в раю.» Розина взглянула на меня, присела в реверансе, как приседала девочкой, и не сказала ни слова. На другой день отпраздновали пышную свадьбу.

А через месяц Розина подала прошение Папе об отмене ее брака на том основании, что он так и не был осуществлен. Скандал был ужасный. У принца могущественные друзья, а она молоденькая, неопытная и, главное, совсем одна. Но она стояла на своем с таким упорством, что всех заставила о себе говорить и привлекла на свою сторону. Принца не любили главным образом из-за этой его несчастной страсти к деньгам. А простолюдину, сами знаете, больше нравится нежная, возвышенная страсть. Розину стали почитать чуть ли не святой, и, когда ей наконец удалось объявиться в Риме, ее окружали на улицах толпы и приветствовали, как оперную примадонну.

Розина бросилась к ногам Святейшего со всеми своими удостоверениями от римских докторов и повитух. Принц свалился замертво, когда ему об этом сообщили, и на три дня потерял дар речи. Обретя его вновь, он перво-наперво велел закрыть ставни, чтобы не слышать с улицы песен о пизанской непорочной деве. Он грыз ногти и воображал счастье юных влюбленных — думаю, это неплохо у него получалось. Во всяком случае, едва у нее в руках оказалось письмо Папы об отмене брака, они с Марио поженились.

В это время, когда кругом только и речи было, что о Розине, я отказалась видеть ее и старалась о ней не думать. Но на что прикажете обратить мысли старухе, когда она решила не думать о том, что их занимало семнадцать лет?

Два месяца назад я узнала, что внучка моя ждет ребенка. Хоть я и не рассчитывала на иное, это был последний удар. Уж и не знаю, как я пережила его. Я думала о ее матери, о своем обете. Надежда моя на святых окончательно пошатнулась. День и ночь у меня перед глазами была Розина, какой стояла она тогда на коленях в церкви, и сердце мое переполняла такая тоска, от какой можно вы, кажется, избавить даму в моем возрасте. В конце концов я выкинула из головы всякие мысли насчет рая, поняв, что тамошние тысячи лет не стоят и недели в нашем итальянском доме вместе с моей внучкой. Долгое время я была слишком слаба, чтобы тронуться в путь, но вчера собралась наконец в Пизу.

Вот вам и вся моя печальная повесть, граф. А теперь судите сами о путях Провидения.

Тут она надолго умолкла. Когда, испугавшись тишины, он заглянул ей в лицо, оно изменилось. Она словно вся стала меньше, но глаза из-под восковых век пристально смотрели на него.

— Я готова расстаться с этим миром, — сказала она. — Он меня наизусть знает, как я знаю его, и нам нечего больше сказать друг другу. Мне самой даже странно — отчего меня так занимает, отчего мне так дорога эта старая Карлотта ди Гампакорта, которая скоро совсем исчезнет со сцены, что я не могу с ней расстаться, не предоставя ей возможности простить должникам ее. Но что поделать — В моем возрасте трудно отказываться от давней привычки. Так согласны ли вы ради меня отправиться за моей девочкой в Пизу?

Левая рука ее скользнула по простыне, как вы нащупывая его руку. Август тронул холодные пальцы.

— Я к вашим услугам, мадам, — сказал он. Она глубоко вздохнула и закрыла глаза. Он поспешил позвать доктора, за которым меж тем послали.

Слугам он приказал готовиться в путь рано на рассвете, а сам вернулся к письму, чтоб успеть его отправить. Проглядев письмо, он решил, что его рассуждения могут огорчить своей безысходностью доброго Карла, а потому снова взялся за перо и прибавил две строчки из «Фауста», любимые строчки друга, которыми тот, бывало, в Ингольстаде не раз заключал их споры:

…Добрый человек в своем стремленье темном

Найти сумеет настоящий путь. [3]

И с нежной улыбкой он запечатал письмо.


II. НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ | Семь фантастических историй | IV. ПЕЧАЛИ ЮНОЙ ДAMЫ



Loading...