home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14

Я ужасно нервничал. Сначала я подумал, что это тишина звенит у меня в ушах, но это затаилось где-то глубоко внутри и рвалось наружу. Позже я понял, что в кровь попал адреналин, появилось страстное желание вскочить и ударить кого-то. Все мои нервы напряглись от нежелания передавать Томми в руки Элиота.

Я чувствовал на себе беглый взгляд Элиота, когда задавал Томми вопросы, но, как только свидетель был передан ему, он сосредоточился на нем полностью. Элиот сидел прямо, но расслабленно, глядя на Томми без малейшего следа враждебности. Он излучал сострадание, тронутый рассказом.

– Не хочешь воды, Томми? – спросил он.

Томми отказался.

– Не хотел бы прерваться на несколько минут? Хорошо. Меня зовут Элиот Куинн, Томми. Я адвокат Остина Пейли. Я помогаю ему так же, как мистер Блэквелл помогает тебе. Мы пытаемся выявить правду о том, что произошло с тобой несколько лет назад. Чтобы сделать это, сначала мистер Блэквелл, а затем я задаем тебе вопросы. Если тебе будет непонятен один из моих вопросов, скажи мне, договорились? И я попытаюсь поставить вопрос по-другому. Можешь не торопиться с ответом, хорошо, Томми?

Мои ноги не находили покоя. Желание заявить протест распирало меня, хотя я и не знал, как обосную его, но Элиот тянул меня, прежде чем перейти к вопросам, бросая вызов Томми. Томми кивал ему. Он перестал плакать.

– Ты не рассказал тогда родителям, что произошло, Томми?

– Нет.

– Почему нет?

– Я боялся, – повторил он.

– Боялся родителей? – Элиот все еще выглядел обеспокоенным, но теперь его беспокоило то, что он не мог понять мотивов Томми.

Томми заерзал на стуле.

– Нет, я боялся… из-за того, что произошло.

– Но я говорю о твоих маме и папе, Томми, не о том мужчине. Если ты боялся его, почему ты не рассказал об этом своим родителям, чтобы они могли защитить тебя от него?

Томми прилагал все усилия, чтобы заставить Элиота понять его.

– Потому что я поступил гадко. Я боялся, что они разозлятся на меня.

– Твои собственные родители? – спросил Элиот. – Они часто сердятся на тебя?

– Нет.

Я мог это объяснить. Они гордились Томми, но на расстоянии, абстрактно, и в то же время были рады, что он не доставлял им хлопот. В свои восемь лет Томми чувствовал это, понимая, что его родителям не нужны были лишние проблемы.

– Они часто тебя наказывали? – спросил Элиот.

– Нет, – ответил Томми, затем судорожно добавил: – Но я прежде не делал ничего плохого.

– Но в этом не было твоей вины, правда?

Язык достаточно гибок. Я не был уверен, что Томми уловил тайный смысл заданного вопроса. Мальчик мог решить, что Элиот ведет речь о более позднем времени, когда его могли принять за добровольного партнера Остина. И он переложит вину на себя. Он соблазнил взрослого мужчину.

– Нет, – протянул Томми, но ответ был, к ненастью, очень неполным.

Я удержался от желания вмешаться. Я чувствовал, как Элиот подбирался к Томми, так он загонял в угол сотни свидетелей. "Выдержка, – приказал я себе, – выдержка". Я должен дать Элиоту сделать свое дело. Но у меня в голове не укладывалось одно: как можно мучить ребенка, когда в свое время позволил сотворить то же самое с человеком, сидящим рядом?

– Тогда почему ты не рассказал родителям? – настаивал Элиот.

Томми молчал. Элиот не подгонял его. Казалось, что мальчик не мог найти ответа, но Томми наконец сказал:

– Я не хотел, чтобы они плохо обо мне думали. Элиот спокойно загонял Томми в угол. Представитель старшего поколения, он знал, как это делается. Он не хотел слишком сильно давить. Элиот заговорил, казалось, совсем о другом.

– Кому первому ты рассказал о случившемся?

– Маме и папе, – сказал Томми.

Элиот выглядел сбитым с толку. Он даже громко хмыкнул. Затем спросил:

– Ты больше никому не говорил?

– Нет. Сначала нет.

– Никому из друзей?

– Нет.

– А те дети, которые вертелись у дома Остина, ты их не предупредил, не намекнул на то, что с тобой случилось?

– Нет.

– Я говорю вот о чем, может, ты просто намекнул: "Мне не понравилось, как он до меня дотрагивался", или "Мне неловко с ним", или просто "Я не хочу больше ходить туда"?

– Нет, – настаивал Томми.

– На самом деле ты продолжал ходить туда, так?

– Да.

– Когда ты рассказал родителям? – спросил Элиот.

– Этим летом.

– Этим летом? Два месяца назад, три?

– Да.

– Сколько времени прошло с тех пор, как это случилось, Томми?

– Два года.

– Более двух лет, да, с мая девяностого года по август нынешнего года?

Томми пожал плечами.

– Что тебя заставило открыться? – Не успел Томми ответить, как Элиот добавил: – Они спрашивали тебя, случилось ли с тобой что-то в этом роде?

– Нет, – сказал Томми.

– Ты как-то не так себя вел? Твои мама и папа беспокоились за тебя?

– Протестую, – сказал я, наконец найдя причину. – Он не может свидетельствовать о том, что было у кого-то на уме.

Элиот также вскочил.

– Он наверняка знал, беспокоились ли его родители о нем, ваша честь.

– Поставьте вопрос соответствующим образом, – бесстрастно отозвался судья.

– Томми. – Элиот начал наступление. В его голосе появилась строгость. Он нахмурился и подался в сторону Томми, пытаясь сосредоточиться на вопросе. – Когда ты рассказал родителям, что случилось, они забеспокоились? Они казались взволнованными тем, как ты себя вел?

Томми опустил глаза, припоминая, когда родители в последний раз проявляли о нем заботу.

– Нет, – ответил он.

– Что произошло, какое событие заставило тебя рассказать им? Они говорили с тобой?

– Нет. Мы смотрели телевизор.

– Телевизор. А что вы смотрели?

"Делай ход. Скажи, Томми". Элиот читал письменное заявление Томми, он знал, что мальчик узнал Остина во время показа вечерних новостей. Я надеялся, что Элиот спросит его об этом, потому что ему это было на руку. Элиот должен был уцепиться за это. И если бы он сделал это, Томми мог рассказать о том, чего не было в его письменном свидетельстве.

– Новости, – сказал Томми. – Я увидел его, увидел Остина по телевизору. Там говорили, что были похищены другие дети. Я понял, что он и с другими обошелся так же, – заключил Томми.

"Молодец парень". Я не мог представить доказательства других преступлений Остина, но если Элиот случайно сам выдал эту информацию, что ж, это уже нельзя было исправить, правда?

Когда я повернулся к нему, Элиот смотрел на Томми, не показывая, что допустил промах.

– Но Остина не обвиняли во всех этих преступлениях, правда, Томми? Он представлял интересы обвиняемого. Так ведь сказали по телевизору?

– Наверное. Я не знал, что именно он сделал это с другими детьми, сказал Томми не сбиваясь с курса.

Я заволновался, потому что Томми внутренне изменился. Он перестал казаться маленьким испуганным мальчиком, он вновь походил на мужчину в миниатюре. Он даже бросил на Остина взгляд, когда упомянули о других детях, который говорил об очень взрослом чувстве ревности и обиды за измену. Возможно, эмоции детей и взрослых не слишком разнятся. Кто может определить силу переживаний ребенка. Важно, что Томми больше не выглядел малолетним. Элиот молчал какое-то время, дав присяжным заметить выражение лица Томми, прежде чем задать следующий вопрос.

– То, что ты сказал родителям – поправь меня, если я произнесу неправильно, – звучало так: "Меня тоже. Он изнасиловал и меня". Ты так сказал, Томми?

– Да. – Томми не видел в этом ничего особенного.

– И что сделали твои родители? – спросил Элиот. – Они вызвали полицию, отвели тебя к врачу?

– Нет. Не…

– Нет? – Элиот уставился на него. – Они на следующий день отвезли тебя к окружному прокурору?

– Нет, – пытался объяснить Томми. – Не сразу.

– И что же они сделали?

– Поговорили со мной, – сказал Томми.

– Как же тебе удалось увидеться с врачом, полицией и прокурором?

– Я рассказал об этом школьному учителю.

– Учителю. В августе, – сказал Элиот.

– И медсестре, – добавил Томми, кивая.

– Медсестре. Ты с ней часто разговаривал?

– Думаю, мы виделись в третьем классе, – сказал Томми, – когда у меня болел живот и меня отправили домой.

Элиот кивнул в знак одобрения. Я точно видел, куда он хотел его завлечь. Думаю, все остальные тоже догадались.

– У меня нет больше вопросов, – сказал Элиот.

Это меня поразило. Я ожидал, что Элиот поставит под сомнение опознание Остина, что бы заставило меня расширить круг вопросов и показать присяжным, как долго Томми и Остин были знакомы друг с другом, установить, что Томми твердо уверен в личности обвиняемого. Элиот не дал мне такой возможности. Я даже не был уверен в том, что мне удастся раскрыть дальнейшие сексуальные контакты Остина и Томми. Их расценят как не относящиеся к делу, не пересекающиеся с тем эпизодом, который разбирался на этом процессе.

Я чувствовал интерес Элиота, когда свидетель опять перешел в мои руки.

– Томми, – неторопливо произнес я, – почему ты рассказал родителям о том, что этот мужчина изнасиловал тебя?

– Потому что я узнал, что он делал это и с другими детьми, – убежденно ответил Томми. – И я подумал…

– Протестую, – сказал Элиот, тут же встав. – Это заурядная спекуляция в пользу свидетеля, ни на чем не основанная. Таким образом, акцентируется наличие других преступлений, что предубеждает судей против подзащитного и полностью недоказуемо.

– Ваша честь, защита сама спрашивала о мотиве свидетеля для его признания. Отсюда вопрос…

– Мотив? – переспросил Элиот, вытянув руку. – Все, что я хотел узнать, когда было сделано признание. Какое это имеет…

– Протестую, – вмешался я. – Вопросы сейчас задает обвинение.

– Оставьте пререкания, – отрезал судья Хернандес. – Протест принят. Леди и джентльмены, – добавил он в адрес присяжных, – не принимайте во внимание последний ответ. Как сказал адвокат, для этого нет оснований. В этом деле предъявлено только одно обвинение.

Я покачал головой и сел, менее расстроенный, чем хотел казаться. Я надеялся, присяжные понимали: если у них были вопросы насчет мотива Томми, они не могли получить ответа не по моей вине. Это адвокат старался пресечь любое упоминание о других жертвах. Присяжные не смогут этого забыть.

– Томми, – продолжил я. – Это была последняя ветрена с Остином Пейли, когда он отвез тебя в дом с бассейном?

Томми покачал головой.

– Он вернулся в пустой дом?

– Да, – тихо сказал Томми. Он стушевался из-за перепалки, которую мы с Элиотом затеяли по поводу его показаний. Мне был на руку этот эффект. Он снова выглядел маленьким и испуганным. Я не хотел упускать момент.

– Обвиняемый вернулся, чтобы встретиться с тобой? Элиот был начеку. Я чувствовал, как он насторожился. Я старался вопросами поддерживать Элиота в этом состоянии, готового вскочить на ноги, но не находящего оснований для протеста.

– Да, – сказал Томми.

– Несколько раз?

Он кивнул.

– Пожалуйста, отвечай вслух, Томми. Он приезжал несколько раз после того дня, когда вы проводили время в бассейне?

– Да.

– Дважды, трижды?

– Больше, – сказал Томми. – Гораздо больше.

– Назови цифру, Томми. С того дня у бассейна и до того дня, когда ты увидел Остина по телевизору и сказал: "Это он", сколько раз ты встречался с ним? Ты виделся с ним несколько минут?

– Мы проводили вместе много часов, – ответил Томми.

Я думал, Элиот заявит протест, что наш диалог со свидетелем подразумевает, будто его клиент совершил и другие преступления. Я поднялся и зашел за спину Элиота. Тот не обратил на меня внимания. Бастер Хармони от напряжения приоткрыл рот.

Я встал за Остином Пейли. Он не повернулся ко мне. Я даже не мог угадать по его осанке его внутреннее состояние.

– Забудь о телевизоре, Томми, – громко произнес я. – Теперь посмотри сюда. Вспомни эти встречи, особенно первый раз у бассейна. Этот мужчина был с тобой в тот день?

Томми послушно уставился на него. Он выглядел грустным, подавленным, настоящая жертва обманутого доверия.

– Да, – сказал он.

– Этот человек засунул свой пенис тебе в рот?

– Протестую, – выкрикнул Элиот, – этот вопрос уже прозвучал и получен ответ. Окружной прокурор хочет произвести эффект.

Не думаю, что кто-то к нему прислушался. Мне удалось произвести нужное впечатление. Томми замкнулся. На его глаза навернулись слезы.

– Протест принят, – сказал судья.

– Ты не ошибаешься? – спросил я.

Он замотал головой. По его щеке покатилась слеза. Элиот стоял рядом со мной. В нем не чувствовалась враждебность, напротив, мы ощущали взаимопонимание.

– Я передаю свидетеля защите, – сказал я.

Томми, стоя на свидетельском месте, поднес руку к губам. Он больше не смотрел на Остина. Он пытался совладать с собой, но не мог. Его слезы были тихими и непоказными, он вызывал жгучее сострадание. Элиот взглянул на него и понял, что дальнейшие расспросы только повредят защите.

– У меня нет вопросов, – сказал он.

Я прошел к свидетельскому месту, чтобы помочь Томми уйти.

– Не беспокойся, – мягко сказал я и обнял его. Он не поднимал головы, пока я вел его к проходу. – Ты держался молодцом.

– Мы сохраняем за собой право повторно вызвать свидетеля, – сказал Элиот.

Кэрен Ривера ждала в проходе, чтобы забрать у меня Томми. Она нахмурилась, прежде чем вывести Томми из зала. Миссис Олгрен пробиралась среди зрителей, чтобы присоединиться к сыну. Мистер Олгрен остался на месте, наблюдая за мной.

– Вызовите следующего свидетеля, – произнес судья Хернандес.

Я не стал торопиться, занял свое место и наклонился к Бекки.

– Нам кто-нибудь сейчас нужен? – спросил я тихо.

– Нам нужен каждый, кого можно использовать, – ответила она.

– Да, ты права. – С начала судебного заседания это был наш первый разговор с Бекки. Казалось, прошли дни. Она посмотрела на меня со всей серьезностью, стараясь помочь советом, без ободряющей или интимной улыбки. Я кивнул и поднялся. Судья Хернандес посмотрел на меня так, будто я был неуклюжим официантом, который медлит с заказом.

Я сказал:

– Обвинение вызывает…

И замолчал. Я посмотрел на Элиота, который сидел слева от меня. Он наклонился в другую сторону, чтобы посоветоваться со своим клиентом и помощником, но, когда я замолк, взглянул на меня. Я внезапно испугался, что допускаю ошибку. Моя работа в основном была завершена, осталось только кое-что отшлифовать. Но любое дополнение давало Элиоту возможность уязвить меня. Я собирался придержать этого свидетеля до конца процесса. Вместо этого изменил планы, что было явной оплошностью.

– Кого? – иронично переспросил судья.

Но Бекки дала согласие, она наблюдала за процессом со стороны, менее эмоционально, чем я. Она считала, что сейчас нашему делу нужна была поддержка.

– Доктора Дженет Маклэрен, – закончил я.

Судья Хернандес кивнул одному из охранников, который направился в комнату, где ждали свидетели. Я остановил его.

– Доктор Маклэрен пока отсутствует, – сказал я судье. – Нам понадобится несколько минут, чтобы вызвать ее из офиса.

Он нахмурился.

– Разве вы не знали, что ее показания понадобятся? – громко спросил он.

– Ваша честь, доктору пришлось бы весь день прождать, и мне неудобно было просить ее об этом. Мы просим несколько минут.

Судье не понравилось мое объяснение. Он взглянул на свои большие золотые часы на запястье.

– Даю вам пятнадцать минут, – решил он. – Возобновим заседание в четверть пятого. Ровно. Сержант, проследите за тем, чтобы присяжные оказали необходимые услуги.

Он не мог лишить их своего покровительства.

То были будущие избиратели.

Я был в шоке. Подходил к концу первый день судебного процесса, а мы собирались вызвать последнего свидетеля. Я не мог поверить, что все так быстро прошло.

– Я пойду позвоню в офис, – сказала Бекки и удалилась.

Я сидел в одиночестве за столом обвинения, и мне ничего не оставалось делать, только волноваться. Мне ужасно хотелось обратиться к Элиоту и обсудить ход заседания. В таком поступке не было ничего странного. Прокуроры и адвокаты зачастую общаются во время перерывов, более заинтересованные в мнении оппонента, чем непрофессионала вроде подзащитного или члена суда присяжных. Но, когда я повернулся к Элиоту, он что-то увлеченно обсуждал с Остином и Бастером. Бастер оживленно витийствовал. Я уловил несколько злых замечаний.

– …Ударь его сильнее…

Не знаю, что ответил Элиот.

Была среда, тридцатое октября. Во вторник, через шесть дней, должны были состояться выборы. Трех дней должно хватить, чтобы завершить процесс. К концу недели я буду знать, есть ли у меня перспективы. Скорее всего, я удостоверюсь, что их нет. Проигрыш процесса означал поражение на выборах. Две стороны одной медали. Я был уверен, что, если Остина освободят, он настолько уверится в своем могуществе, что никогда больше не сможет взять себя в руки.

Я взглянул на него. Он смотрел в мою сторону, склонив голову к Элиоту, кивая в знак согласия. Наконец Остин заговорил доверительным приглушенным голосом, но он смотрел не на адвокатов, а на меня. В глазах Остина мелькнуло знакомое выражение, могу поклясться, что он скривил губы в усмешке. Такой взгляд он бросал на меня раньше сотни раз. Теперь он, похоже, говорил: "Я не стою такого беспокойства".

Я был охвачен тяжкими мыслями. Мне придется уничтожить тебя, Остин, мой старый друг. Если я проиграю суд и потеряю прокурорское место, как я смогу уйти в отставку, помня, что Остин не обезврежен, что никто не предъявит ему счет? Как я смогу спать ночью, зная, что он свободен и строит новые планы, расставляет капканы, может, с очаровательной улыбкой кладет руку на плечо ребенка.

Я с усилием стряхнул с себя этот кошмар. Остин отвернулся, мне показалось, что я заметил удовлетворенную улыбку на его лице, как будто он не сомневался в моих мыслях, ибо сам с вожделением воображал то же самое.

Я искал в его лице черты того маленького мальчика, которого изнасиловал собственный отец. Элиот, должно быть, был прозорливее. Он бы не взялся защищать Остина в суде, если бы не считал его жертвой. Но я видел лишь уловку человека, который играл на вине Элиота, чтобы уйти от наказания. Я видел только злодея. Странно, что я прозрел поздно. Это было так очевидно.

– Жаль, что мы не можем заложить в твои показания мину, – если только ты чего-то, недоговариваешь, например, что случайно наткнулась на следы сексуального контакта Томми и Остина?

Дженет Маклэрен покачала головой.

– Плохо. Тогда мы будем задавать тебе вопросы, пока нас не остановят. Мы собираемся выжать из тебя максимум.

– Как лимон, – добавила она.

– Точно. И когда нас прервут, я хочу, чтобы создалось впечатление, будто ты могла бы раскрыть присяжным много интересного, если бы не эти проклятые препоны.

Она кивнула, усваивая инструкции без возражений, но с иронической усмешкой на губах. Дженет держалась как женщина, не пытающаяся тягаться с мужчиной. На ней был темно-зеленый костюм, который подчеркивал блеск глаз. И серебристая блуза. Я бы с удовольствием забыл о делах, но во время наставлений постарался не дотрагиваться до нее и не улыбаться.

– Томми говорит правду, и есть много убедительных подтверждений тому, почему он молчал раньше. Он маленький испуганный мальчик, которого обвел вокруг пальца взрослый мужчина. Он боится этого мужчину. – Я ткнул пальцем вниз, в сторону зала суда, который находился двумя этажами ниже моего офиса, где сидели мы трое. Дженет казалась спокойной и готовой к бою. Бекки стояла рядом с ней, сложив руки, слегка склонив голову, как будто тоже выслушивала мои наставления.

– Договорились? – спросил я.

Дженет Маклэрен кивнула, но слишком нерешительно, как мне показалось.

– Ты должна выглядеть как беспристрастный профессионал, который трезво оценил факты и пришел к правильному заключению. Тебе не придется прилагать усилий. Ты ведь чувствуешь себя причастной к этому делу?

Она начала было говорить, но я остановил ее.

– Не отвечай, Элиот может спросить тебя, чье мнение ты выражаешь. Но мы понимаем друг друга?

Она кивнула.

– Хорошо. И еще, доктор. Они будут нападать. Тебе придется держать удар и отметать наскоки Элиота как бездоказательные. Не подпускай его близко. Держи в узде личные переживания. Если он вынудит тебя вспылить или разволноваться, все пропало. И Томми тоже. Сиди спокойно, и пусть вопросы отскакивают от тебя. Не торопись с ответом, не выбалтывай ничего в пылу раздражения. И никогда не выходи за рамки вопроса. Отвечай лаконично, избегай пояснений.

Было заметно, что она раздражена.

– Я не в первый раз даю показания.

Я хрипло засмеялся.

– Скажешь мне то же самое через час. Я разозлил тебя менее чем за минуту. У тебя на лице должна быть непроницаемая маска, а не эта надменная улыбка.

Дженет повернулась к Бекки.

– Он всегда такой во время суда?

– Мы все такие, – ответила Бекки.

– Скольких детей вы обследовали, доктор Маклэрен, в течение десяти лет работы в данной области?

– Сотни. Может, около тысячи.

– Только мальчиков, только девочек или и тех и других?

Дженет помедлила с ответом. Присяжные находились слева от нее, в нескольких футах. Я смотрел в их сторону. Дженет не реагировала на мой взгляд.

– Я бы сказала, девочек было немного больше, – ответила она.

– Но вы обследовали сотни мальчиков, которые подверглись сексуальному насилию?

Теперь она повернулась в сторону присяжных, мельком, но внимательно посмотрела на каждого из них, как будто при других обстоятельствах хотела бы познакомиться с ними поближе.

– Да, – сказала она.

– Ваши обследования сводились к устным разговорам?

– Нет, я также обследую детей с физиологической точки зрения.

– Вы доктор медицины, так ведь вы сказали?

– Мы уже предъявили медицинские лицензии Дженет. Она объяснила присяжным, что настаивает на физической проверке, прежде чем начать психологическое лечение, чтобы установить доверительные отношения с ребенком, уверить его, что в физическом плане он абсолютно нормален. Она не сообщила присяжным, как рассказала мне несколько недель назад, что только в малом проценте случаев обнаруживала физиологическое подтверждение сексуального контакта.

– Вы лечите этих детей какое-то время, доктор?

– В большинстве случаев – да. В среднем я лечу ребенка три или четыре года.

Хороший ответ. Это указывало присяжным, что Дженет не только знала, о чем говорит, после наблюдения над пострадавшими детьми, но что таким детям требовалось длительное лечение, чтобы восстановиться после сексуального насилия.

– Вы достигаете успеха в процессе лечения?

Она печально улыбнулась.

– Трудно однозначно ответить. Мы, то есть я и дети, достигаем определенных успехов. Я помогаю им сопоставлять то, что с ними произошло, с тем, как они это переживают. Часто, когда они прощаются со мной, я чувствую, что они достаточно окрепли, чтобы стать счастливыми, или, по крайней мере, у них появился шанс наравне с другими. Но научная литература утверждает, что последствия сексуального насилия сказываются на детях многими годами позже, иногда спустя десятилетия. Так что я не могу применить слово "излечение".

Я помолчал, как будто пытался примириться с этой несправедливостью.

– И какие последствия могут напомнить о себе через много лет? – спросил я.

Дженет снова помедлила, обдумывая ответ. Она со всей серьезностью отнеслась к моему совету. Она выглядела одновременно профессионалом и положительным человеком. Но на этот раз ее пауза дала Элиоту возможность вмешаться.

– Протестую, ваша честь. Это неуместно. В этом деле объявлен только один пострадавший. Выводы из наблюдений над другими детьми здесь не к месту.

Я тоже готовился встать, но судья Хернандес сказал:

– Протест принят, – прежде чем я успел отодвинуть стул.

– Тогда давайте поговорим о Томми Олгрене, – сказал я. – Вы лечили его, доктор?

– Да, но только последние два месяца, с тех пор как он рассказал, что с ним произошло.

– Вы достаточно разговаривали с ним, чтобы составить профессиональное мнение?

– О да, – сказала Дженет. Осторожно. И в то же время эмоционально.

– Он говорил вам, что с ним произошло?

– Да.

– Вы можете описать его психологическое состояние?

– Да.

– Он действительно пострадал?

– Определенно. – Дженет посмотрела на меня, она не хотела продолжать, но, когда я слегка кивнул головой, быстро проговорила, обращаясь к присяжным: – Томми Олгрену десять лет. Мне приходилось напоминать себе об этом, пока я лечила его, потому, что он кажется гораздо более зрелым. Он ведет себя как маленький мужчина. Томми подражает насильнику, который, должно быть, человек несколько…

Она повернулась и в упор посмотрела на Остина, который ответил ей таким взглядом, будто его утомил малозанимательный фильм и ему больше хотелось выйти в фойе и купить попкорн.

– Протестую, – раздраженно сказал Элиот. – Трудно поверить, что доктор Маклэрен может нарисовать чей-то портрет, судя по наблюдениям за кем-то другим.

– Выводы в компетенции суда, ваша честь, – быстро вмешался я в надежде, что смогу подтолкнуть судью к решению в мою пользу.

– Если только это не вопрос закона, – сказал Элиот. – Доктор обладает квалификацией именно детского психолога.

– Протест принят, – лаконично сказал судья.

– Так что насчет Томми, доктор? – спросил я.

Она оторвала взгляд от Остина, сжала губы.

– Иногда, – медленно начала она, затем продолжила со все возрастающим убеждением, – ребенок попадает ко мне начисто опустошенным. Нам приходится начинать с нуля, чтобы сформировать новую личность. Ребенок так глубоко уходит в себя, что ничего другого не остается. Известны случаи, когда подвергшийся насилию ребенок становится совсем другим, например более агрессивным. В его поведении появляются какие-то странности.

Я посмотрел на Элиота, который внимательно разглядывал свидетельницу и не думал расслабляться. Я нахмурился и попытался поставить себя на место Элиота. Почему он не протестовал?

– Случай с Томми самый сложный во многих смыслах, – продолжала Дженет. Она обращалась прямо к присяжным, и они с увлечением следили за ней. Потому что на первый взгляд он не кажется ущербным. Но я обнаружила, что его зрелость – это тонкая скорлупа, за которой скрывается ранимая личность. Стоит надтреснуть эту скорлупу, задать ему вопрос о выборе правильного поведения, как наталкиваешься на очень, очень маленького мальчика, который не имеет представления, как себя вести. Он не ребенок, но и не взрослый. Томми десять лет, он скоро станет подростком. Но он не готов. Он безнадежно испорчен в плане секса, безусловно, но проблема еще глубже. Он просто пытается справиться с этим, и не очень успешно. Например, у него нет друзей. Он отделился от тех, с кем дружил, потому что ему трудно держаться с ними на равных. Он не знает, что такое норма. Это очень одинокий, очень несчастный маленький мальчик.

Я не кивал в знак согласия.

– Похоже на то, доктор, что вы описываете обыкновенного мальчика, который стоит на пороге пубертатного периода. Разве нормальные дети не чувствуют себя дискомфортно в таком возрасте?

Она убежденно покачала головой.

– Не до такой степени. Нормальные дети, мы их называем нетравмированными, знают, где они могут быть самими собой. Школа может пугать их, но они чувствуют себя хорошо в семье. Или с друзьями. Или им нравится школа, и они чувствуют себя там спокойно. Или в церкви, или со мной, часто со мной. Но у Томми нет такого места. У него нет "себя". Он надевает маску в любом окружении, внутренне же он просто напуган до смерти. Он меня очень беспокоит.

Я ожидал, что это выражение личного участия вызовет новый протест со стороны Элиота, но защита зловеще молчала.

– Доктор Маклэрен, Томми скрывал происшедшее долгое время, более двух лет. А потом выложил все, увидев обвиняемого по телевизору. Вам не кажется, что он выдумал эту историю, чтобы привлечь к себе внимание?

– Протестую, ваша честь. Вне зависимости от того, насколько профессиональна свидетельница, она не может знать, говорит он правду или нет. Присяжные должны сами это решить.

Я почти заглушил слова Элиота в стремлении расположить судью к себе.

– Уверен, суд понимает, – мягко сказал я, – что я не прошу свидетеля подтвердить, что Томми говорит правду. Я спрашиваю, может ли доктор сопоставить его поведение с поведением других пациентов? Конечно, – добавил я в таком тоне, будто мы с судьей хорошо это понимали и я говорил для менее проницательных, – для этого и вызывается в суд профессионал.

Судья Хернандес кивнул.

– Протест отклонен, – сказал он.

Я поспешил повторить вопрос.

– Похоже это на ложь, доктор?

Дженет говорила так, будто только мне требовались разъяснения и я сбивал ее глупыми вопросами.

– Конечно, это могла быть выдумка, – сказала она, – исходя из тех фактов, которые вы мне предоставили. Но они также указывают на то, что Томми говорит правду. Повторяюсь, у детей разные реакции. Многие из них тут же после случившегося сообщают об этом. Но многие скрывают это, иногда годами. Они чувствуют за собой вину. И конечно, ребенок боится того, что подумают о нем люди, когда узнают. То, как Томми рассказал, что случилось, увидев этого мужчину спустя много времени, будучи в безопасности дома со своими родителями, и то, что он, наконец, не может справиться со злостью и болью, я считаю, что это соответствует поведению ребенка, пережившего сексуальное насилие.

Дженет повернулась ко мне. Только я заметил в выражении ее лица брошенный мне вызов. "Видишь? Я го-вори-ла, что смогу это сделать". Уголком глаза я уловил, как Элиот внимательно за ней наблюдал.

Дженет продолжила:

– То, как вел себя Томми после разоблачения, также убеждает меня в правильности его слов. Маленький врунишка давно бы сорвался, изменил рассказ, отказался от него. Томми настаивал на своей истории, рассказывал ее родителям, учителям, полицейским, служащим в прокуратуре и наконец мне, это заставляет меня очень сильно сомневаться в том, что он лжет.

Я решил удовлетвориться этим и сказал:

– Спасибо, доктор. Я… – Бекки писала мне записку – передаю свидетеля защите.

В записке было: "медицинское заключение".

– Я перейду к этому позже, – прошептал я.

Существует много хитростей в опросе свидетеля, и у каждого свой подход.

Ответы Дженет увели меня от темы, и я решил, что важнее зафиксировать самое важное, чем возвращаться в конце к наиболее уязвимому месту в обвинении: к медицинскому заключению. Я стараюсь передать свидетеля оппоненту в тот момент, когда прозвучал наиболее сильный аргумент в мою пользу, когда свидетель расположил к себе присяжных. Дженет произвела достойное впечатление. Пусть Элиот нападает на нее, присяжные поверили в ее искренность и профессионализм.

Элиот не стал вилять.

– Доктор Маклэрен, – сказал он без вступления или наводящих вопросов. Вы сказали, что также осматривали Томми с физиологической точки зрения. Каков был результат осмотра?

Черт! Вот почему мне надо было первому затронуть эту тему, чтобы лишить Элиота преимущества. Я сам подбросил ему козырь.

– Медицинский осмотр подтвердил, что ребенок был подвергнут сексуальному насилию, – спокойно ответила Дженет.

О нет, только не это! Дженет хотела как лучше, но попалась в ловушку, поставленную Элиотом. Я бы и сам порадовался такому ответу, будь я на стороне защиты.

– Давайте уточним, – уцепился Элиот за ее промашку. – Вы обнаружили физическое подтверждение сексуального насилия?

– Косвенное подтверждение, – сказала Дженет, – судя по признакам…

– Какие-то повреждения анального отверстия?

– Нет.

– Или отечность?

– Конечно, краснота не могла бы сохраниться так долго, чтобы я…

– Да или нет, доктор?

– Нет.

– Увеличение прямой кишки?

– Нет, – холодно ответила Дженет.

Дженет мужественно отбивалась. Следовало бы объявить перерыв, чтобы успокоить ее. Это моя ошибка. Я передал ее Элиоту с мишенью на груди.

– Тогда, может быть, были повреждения ротовой полости? – резонно спросил Элиот.

– Нет, – сказала Дженет. – Это не обязательно…

– Другими словами, – заключил Элиот, – вы не нашли физиологического подтверждения сексуального контакта и все-таки настаиваете на своем утверждении. Правильно я вас понял?

– Я обнаружила, – не дала себя сбить Дженет, – что Томми обладает знаниями физиологии, несвойственными для своего возраста, если только у него не было опыта…

– Я спросил, доктор, о явственных признаках. Меня не интересовало психологическое заключение.

– Это не психология… – начала было Дженет.

Я перебил.

– Протестую, ваша честь. Заявление аргументировано. Адвокат оказывает давление на свидетеля.

Я обращался скорее к Дженет, чем к судье. Я пытался ей мысленно внушить, что не стоит спорить с адвокатом. Я исправлю положение, когда получу слово. Дженет глубоко вздохнула. Судья Хернандес отклонил мой протест. Дженет улыбнулась присяжным.

Элиот изменил тактику. Теперь он обращался с Дженет с позиции квалифицированного специалиста, подвергающего сомнению диагноз свидетеля.

– Давайте вернемся к реакциям пострадавших детей. Насколько я помню, вы утверждали, что изнасилованный ребенок замыкается в себе, избегает контактов с посторонними.

– Не помню, чтобы я утверждала, что он вовсе избегает контактов, но да, таковыми могут быть последствия сексуального насилия. Ребенок избегает общения с незнакомыми людьми, чурается даже родных.

Элиот кивнул.

– А если ребенок чрезмерно агрессивный, это тоже может быть признаком?

– Да, ребенок может проявлять агрессию по отношению к другим детям, особенно это заметно в сексуальном плане. – Дженет, похоже, хотела что-то добавить, но, видимо, вспомнила мой совет не давать Элиоту лишней информации.

Элиот казался удовлетворенным.

– Томми, по вашим словам, внешне абсолютно нормален, выглядит старше своего возраста, но это только маска, скрывающая глубокую уязвимость.

– Возможно, – осторожно сказала Дженет, начиная догадываться, куда клонит Элиот. – Многие дети кажутся счастливыми, в то время как…

– Иными словами… – не дал себя сбить Элиот.

Я так ненавидел это выражение, что, не сдержавшись, выдвинул протест.

– Он вкладывает слова в уста свидетеля, ваша честь.

– Пока нет, – резонно возразил Элиот. – Я не закончил мысль.

Судья Хернандес позволил ему продолжать.

– Итак, – сказал Элиот, – вы углядели в застенчивом ребенке признаки сексуального насилия. Вы же утверждаете, что и активность поведения может намекать на трагедию. Если ребенок не проявляет ни того ни другого, вы опять выдвигаете предположение, что и он подвергся сексуальному насилию.

Дженет не дала Элиоту переиграть себя.

– Реакции бывают различными, – сказала она.

– Боюсь, вы до смерти напугаете присяжных, – спокойно сказал Элиот. Кое-кто после заседания может обнаружить у своих детей признаки сексуального насилия.

– Протестую, – сказал я, прежде чем он закончил. – Адвокат не задает свидетелю вопросы, а навязывает свое мнение.

– У вас есть вопросы? – мягко спросил судья Хернандес Элиота.

– Да, у меня есть вопрос. Доктор, – Элиот приложил усилия, чтобы было очевидно: он корректен только из вежливости, – вы сказали, что обследовали сотни изнасилованных детей. Вам когда-либо встречался ребенок, который не пережил сексуального принуждения?

Дженет не поняла.

– Конечно, я лечу детей с разными отклонениями. Я специализируюсь на перенесенных сексуальное насилие детях, но у меня есть и другие пациенты.

Элиот покачал головой.

– Я имею в виду другое, из той тысячи детей, которых вы обследовали, удалось выявить хотя бы одного, который лгал?

– Конечно, – подтвердила Дженет.

– И сколько? – спросил Элиот. – Из тысячи скольким вы не поверили?

– Протестую, – выкрикнул я, не задумавшись, как обосновать протест. Я решил прикрыться стандартной фразой. – Это несущественно. Мы говорим об определенном ребенке.

Лицо Элиота выражало крайнее удивление, когда он обернулся ко мне.

– Мне кажется, свидетель в своих показаниях упоминала других пациентов, – невинно сказал он.

– Протест отклонен, – согласился судья Хернандес. Он одарил меня таким взглядом, как будто увидел перед собой неопытного юриста, который впервые в жизни появился в суде и делает непростительные ошибки. – Вы сами дали такую возможность, прокурор, – добавил он в мой адрес.

– Так сколько? – напирал Элиот.

– Несколько, – сказала Дженет и тут же поправилась. – Совсем мало. Не могу назвать точное число…

– Несколько? – не веря своим ушам переспросил Элиот. – Из тысячи детей? Что значит "несколько"? Пять, шесть?

– Гораздо больше, – торопливо сказала Дженет. – Но вы должны понять, ко мне попадают дети, которым удалось провести многих людей. Я не…

– В первую очередь, конечно, своих родителей, они ведь потеряют голову, узнав, что их ребенок оказался в руках насильника, – сказал Элиот.

Он выглядел очень хладнокровным. Дженет, напротив, заволновалась, как человек, пытающийся отразить нападки.

– Да, конечно, – сказала она, – но и других людей тоже. Учителей, врачей, иногда даже полицейских.

– Но вы специалист, доктор. Вы оцениваете поступки детей, исходя из многолетней практики, – он произнес это вкрадчивым тоном, – и вы верите им всем, не правда ли, доктор? Вы безоговорочно верите ребенку, который утверждает, что подвергся сексуальному насилию?

– Это неправда, – возмутилась Дженет.

– Подскажите, какой процент, по вашим наблюдениям, составляют лгунишки?

– Довольно низкий, – признала Дженет.

– Просто низкий, так будет точнее.

Дженет напряглась. Она очень хотела быть понятой.

– Ко мне обращаются очень несчастные дети. Расторможенные. Трудно наверняка определить, что этот ребенок живет в придуманном мире.

– Хорошо, – согласился Элиот, – несчастье может быть вызвано различными причинами, не так ли? Ребенка можно обидеть и чем-то другим, вовсе не подвергая насилию, и это достаточный повод, чтобы солгать, вы согласны, доктор?

– Да, конечно.

– Некоторые дети лгут не переставая! Вам не случалось в своей практике встречаться с патологическими лгунами?

– Возможно, с одним или двумя. Настоящих патологических лгунов, как это ни странно, очень мало.

– По крайней мере, вы с ними сталкиваетесь не каждый день, доктор?

Дженет промолчала.

Элиот продолжил:

– Если ребенок открывается по горячим следам, это указывает на правдивость, не так ли? Ребенку, охваченному болью и страхом, можно верить?

– Да. Большинство из нас…

– Но неделя проходит за неделей, и, борясь с чувством вины или страха перед незнакомцем, он молчит, и это оправданно, доктор?

– Дети могут и так реагировать.

– Хорошо. Прошло два года, ребенок окружен заботой родителей, он в безопасности, ему не приходит в голову фантазия обвинить кого-то в извращенности, пока в один прекрасный день, устроившись поудобнее перед телевизором, он видит сюжет о несчастье, приключившемся с другими детьми, его родители завороженно смотрят на экран, они сочувствуют жертвам, и только тогда мальчик решается поведать о своей истории. В это тоже, по-вашему, можно поверить?

Элиот еле одолел такую длинную тираду.

– В данном случае – да, – сказала Дженет, сумев справиться с волнением. – Я общалась со многими детьми, которые хранили молчание месяцами или дольше, никому не раскрывая свою последнюю тайну. Это нормально.

– Можно ли делать выводы, основываясь на времени признания? – спросил Элиот, как будто убежденный ее аргументами.

Дженет собиралась достойно ответить. Элиот наблюдал за ее терзаниями. Мне не приходило на ум, как можно ее поддержать. Воцарилось молчание.

– Многие дети скрывают правду, – неуверенно повторила Дженет.

Элиот с минуту сидел, постукивая карандашом по столу. Бастер дергал его за рукав, но Элиот не обращал на него внимания.

– Доктор Маклэрен, вы заявили, что вас очень беспокоит Томми.

– Да.

Элиот кивнул.

– И конечно, вы стараетесь ему помочь. Вы верите в то, что он вам рассказал, не так ли?

Случись мне задать такой вопрос, тут же последовал бы протест защиты. Говорил ли Томми правду, предстояло решить присяжным, а не свидетелю; Сам Элиот не раз повторял этот тезис.

Я насторожился.

– Да, я ему верю, – сказала Дженет присяжным.

– Несмотря на долгое молчание и отсутствие физического насилия?

– Это вполне объяснимо.

– Да, – сказал Элиот. – Ваша вера заставляет вас игнорировать любые несоответствия.

– Протестую. Недоказуемо.

– Протест принят, – сказал судья Хернандес. – Не спорьте со свидетелем. Прошу не учитывать последнее замечание, – добавил он в адрес присяжных. Как будто можно было просто забыть сказанное.

– Я хочу выяснить, лжет ли Томми, – сказал Элиот. Чувствуя, что я закипаю, он поспешил добавить: – Учитывая ваш многолетний опыт и сотни пациентов. Поясните, пожалуйста, что бы вас навело на мысль, что ребенок лжет?

– Ну, искажение фактов, например. Минимум упорства, когда в нем сомневаются.

– Как Томми, – внезапно сказал Элиот.

Дженет нахмурилась.

– Нет, – сказала она.

Элиот не унимался, он, казалось, пытался воскресить нечто в памяти доктора.

– Ведь были случаи, когда он отказывался от своих слов, признавался во лжи?!

Дженет, нахмурившись, покачала головой.

– Он ни разу не говорил, что ошибся? Что между ним и Остином Пейли ничего не произошло!

– Никогда, – твердо ответила Дженет.

Элиот в недоумении уставился на Дженет. Я похолодел. Элиот не задавал пустых вопросов. Он что-то припас.

После того как весь зал оценил его удивление, Элиот взял себя в руки.

– Тогда что еще? – спросил он. – Что укажет вам на то, что ребенок говорит неправду?

Дженет задумалась. Я хотел помочь ей, но не имел повода для протеста. Вопросы были обоснованными.

– Оговорки, – наконец произнесла она. – Если ребенок упускает важные моменты, это безусловно указывает на то, что он говорит неправду.

– Пытается, – с готовностью добавил Элиот. – Забывает детали.

– Ну, конечно, иногда память нас подводит, и часто дети забывают…

– Доктор, – мягко произнес Элиот, – вы снова оправдываете его.

– Протестую.

– Протест принят. Пожалуйста, не принимайте во внимание.

– Я говорю о самом факте изнасилования, доктор, – продолжил Элиот. – О внешности преступника. Сначала ребенок убежден, что его изнасиловал этот человек, потом указывает на другого, затем возвращается к первоначальным показаниям, это ли не настораживает?

– Да, безусловно. Но дети менее точны в деталях, чем взрослые.

– Они ведь иногда лгут, правда, доктор?

Ей следовало сказать "да". Отрицательный ответ пошатнул бы ее авторитет. Но ожидаемое "да" косвенно подтвердило бы, что и Томми мог солгать.

– Да, – ответила доктор Маклэрен.

Элиот не сразу отступился. Он несколько минут сидел молча, давая волю нашей фантазии обратиться мысленно к маленьким врунишкам и тому вреду, который они приносят. Когда очередь дошла до меня, я выпалил:

– Но ведь вы не думаете, что Томми лжет, доктор Маклэрен?

– Нет.

– Отсутствие физических повреждений, – спросил я озабоченно, – редкое явление?

– Напротив. Это нормально. – Дженет села на своего конька, утверждая, что признаки насилия на теле жертвы не обязательны.

Я позволил ей углубиться в историю вопроса, пока тема не была исчерпана. Думаю, мой следующий вопрос несколько удивил ее.

– Можно ли сказать, что дети часто с недоверием воспринимают взрослых, доктор?

– Я такого не наблюдала, – сказала она.

Меня не удовлетворила расплывчатость ответа.

Дженет отмела сомнения и продолжила более уверенно:

– Дети обычно приравнивают всех взрослых к родителям. Они хотят быть на них похожими в буквальном и переносном смысле. Когда малыш напуган или обижен, он инстинктивно кидается за защитой к взрослому. Так он поступает всегда, пока кто-то не злоупотребит его доверием.

– Что сбивает ребенка с толку?

– Рушится незыблемость его внутреннего мира, – подытожила Дженет.

– Обжегшись однажды, ребенок уже не знает, кому можно доверять?

– Да, точно. Ему не к кому обратиться.

Я покончил с вопросами. Элиот не возражал тоже. Было около шести, присяжные устали. Я удивился, когда Дженет отпустили и судья Хернандес вопросительно уставился на меня. Я наклонился к Бекки.

– Я что-то не так сделал?

Она показала мне свою копию обвинения, где подчеркнула все детали преступления, которые мы осветили в ходе свидетельских показаний. Оставалось надеяться, что мы сумели убедить присяжных.

Меня угнетала неизвестность и не позволяла сказать то, что я собирался.

– Обвинение закончено, ваша честь.

Судья коротко кивнул, повернувшись к Элиоту.

– Вы будете готовы начать утром, мистер Куинн? У вас есть свидетели?

– Есть, ваша честь. Мы будет готовы.

– Теперь я могу всех отпустить… – Судья Хернандес проинструктировал присяжных, прежде чем дать им уйти.

– Вот черт, – сказал я.

Бекки показала глазами на Элиота.

– Мне надо извиниться перед доктором, – добавил я.

Дженет не успела покинуть зал. Я подбодрил ее парой фраз и похлопал по руке. Репортеры, ожидавшие сенсаций, быстро ретировались, услышав мои нарочито громкие разглагольствования: "Этот парень еще пожалеет, что взбудоражил наш округ, клянусь!" И мы двинулись к выходу. Бекки, доктор и я.

– Прости, – сказал я Дженет на лестнице. – Я был обязан первым спросить тебя насчет медицинского заключения. Мне следовало получше тебя подготовить к его нападкам.

– Эй, – просто ответила она. – Я же говорила тебе, что это для меня не в новинку. Я и не ждала, что легко отделаюсь.

– Ну и хорошо. Легко сейчас говорить о перекрестном допросе, но я видел, как ее бросало в пот во время суда. Я обнял ее, и она дотронулась до моей руки. Мимолетно. Поднимаясь по лестнице, мы были игроками одной команды.

Войдя в кабинет, я обратился к Бекки.

– Он что-то пронюхал. – Я говорил об Элиоте. Бекки не надо было отвечать. – Но что? – добавил я.

– Что он может вызнать? – переспросила Бекки.

– О чем вы? – не поняла Дженет.

– Томми однажды отступился от своего рассказа в моем присутствии, сказал я, – кому еще он мог открыться?

Бекки пожала плечами.

– Может, родителям? Учителю или кому-то в интернате?

Я обратился к Дженет:

– Томми никогда не говорил тебе, что его обидчик кто-то другой, не Остин?

Дженет покачала головой.

– Клянусь, – улыбнулась она довольно иронично.

– Он блефует, – предположила Бекки. – Он стремится зародить у присяжных подозрения.

– Возможно, – сказал я. – Но это слабое утешение.

Элиот мастерски владел этой тактикой, в наших кругах подобное приветствовалось: посеять сомнение в показаниях свидетеля, но я бы очень удивился, если бы Элиот не имел на руках хотя бы каких-то доказательств. Он ведь об этом намекнул, когда убеждал меня, что Остин не виновен. Он был не промах.

– Нам ничего не остается, как только ждать, – покорно вздохнула Бекки, но ее хитрющая физиономия выражала совсем иное.

Она явно сейчас ринется за доказательствами. Я думаю, Бекки, будучи прекрасным юристом, блестящим прокурором, сожалела о своей неприметной роли на этом процессе. Но я не мог выпустить нити обвинения из своих рук. От этого дела зависела моя судьба.

– Как держался Томми? – спросила Дженет, она появилась в зале только в момент дачи показаний.

– Сносно. – Я не стал распространяться.

Бекки возразила мне.

– Чего уж там! Он так нерешительно прошел к месту свидетеля, что я решила: толку не будет.

– Ты тоже так подумала? – с облегчением сказал я, а Дженет спросила:

– В каком смысле?

– Марк переломил ситуацию, – восхищенно произнесла моя помощница. – Он заставил Томми вновь прочувствовать случившееся, мальчик вспомнил свой страх двухлетней давности и поэтому не скомкал свои показания. Он поначалу говорил, как сторонний свидетель, но потом разрыдался, и все увидели в нем несчастного маленького мальчика.

Дженет с сомнением выслушала Бекки.

– Надеюсь, это не выглядело нарочито, – сказал я.

– Я поверила ему, – убедила меня Бекки.

– Трудно сказать, как оценили показания Томми присяжные. Иногда в своих вердиктах они опирались на такие несуразные детали, о которых мы и понятия не имели.

– Мы не намеревались вызывать вас сегодня, – сказала Бекки Дженет. Потребовалось объяснить долгое молчание Томми. Элиот сегодня постарался! Бекки повернулась ко мне. – Ты ведь не предполагал, что доктор Маклэрен станет гвоздем программы?

Обе леди посмотрели на меня, как будто ожидая от меня пророчеств.

– Да, – подтвердил я. – Дженет была крепкой поддержкой Томми. Позволь доктор Маклэрен сбить себя с толку, Томми остался бы в одиночестве.

– Но он не стал слушать Томми, – сказала Бекки.

Да. Элиот ловко увернулся от капкана, который я ему расставил. Старый лис учуял подвох.

Дженет удивленно перевела взгляд с Бекки на меня. Затем она обратилась ко мне.

– Я тебе сегодня еще понадоблюсь, как ты думаешь? Мы могли бы пойти перекусить…

Бекки уставилась на нас.

– Я тебе позвоню, – сказал я Дженет. – Мне надо кое-куда заглянуть.

Я оставил их в недоумении.

Было поздновато для визита, но удивленные хозяева впустили меня. Они накинулись на меня с вопросами, чтобы избежать пресс-конференции. Я поспешил через элегантную прихожую в гостиную, выдержанную в белых тонах.

– Можно? – спросил я, они не препятствовали.

Миссис Олгрен взяла мужа за руку, он взглянул на нее удивленно, а я направился в комнату Томми.

Сквозь жалюзи от окна с кровати пробивалась прерывистая полоска света. Даже в темноте я понял, что Томми не спит. Он ждал меня. Я остановился посреди комнаты.

– Я пришел, чтобы сказать, ты держался сегодня молодцом.

Я видел в полумраке, как он замотал головой в знак несогласия.

– Нет, правда, – сказал я. Я нащупал спинку стула, что стоял у стола, и присел рядом с узкой кроватью, на которой сжался в комок Томми. Казалось, под одеялом лежит нечто бесформенное. Похоже, я не мог его переубедить.

– Простите, – прошептал он.

– Тебе не за что извиняться.

– Я не хотел… – сказал Томми.

– Это не твоя вина, – успокоил его я.

Поверх одеяла белела его рука, я прикрыл ее своей ладонью. Он вздрогнул.

– Это Остин попросил тебя?

Томми кивнул.

– Он звонил мне.

– Когда с тобой был мой сотрудник?

Он снова кивнул.

– Я обманул его, сказал, что звонил приятель.

Остин сумел с помощью самого Томми подобраться к нему.

– Не волнуйся, – подбодрил я.

Голос Томми прерывался.

– Он сказал мне, что его бросят в тюрьму и как ему там будет плохо.

– Остин заслужил наказание. Ты был слишком мал, Томми, ты не виноват. Он занимался этим давно. Пострадали другие дети. Мы должны остановить его.

Томми молчал. Сколько времени мальчик лежал в темноте, ожидая моего прихода, и сколько еще бессонных ночей ожидает его. Я снова сжал его руку.

– Он не посмеет больше приблизиться к тебе, – пообещал я.

Томми заплакал. И кто знает, то ли от облегчения, то ли от мысли, что навсегда потерял Остина.

Я обнял его, он потянулся ко мне. Во мне вспыхнуло то давнее чувство ответственности, когда у меня в руках были судьбы моих детей. Я крепко прижал его к груди, это мое объятие должно было остаться в памяти Томми надолго, на всю жизнь.

Мое плечо повлажнело от его слез. Он прошептал:

– Мистер Куинн знает.

– Забудь о нем, – попросил я. – Тебе уже не понадобится появляться в зале суда.

Томми замотал головой.

– Он знает, – упрямо повторил он.

Я пригнул его голову к подушке.

– Что знает?

Он промолчал.

– Что ты хотел помочь Остину? Это не имеет значения. Он никому об этом не скажет.

Я ушел не сразу, мы успели пошептаться в темноте. Поговорили о школе, о том, что его ждет впереди, я очень надеялся, что калейдоскоп событий увлечет его, и боль затихнет, и он забудет себя сегодняшнего, виноватого и беспомощного. Томми произносил слова все медленнее, часто затихая. Я укрыл его, убрал со лба прядь волос и поцеловал его.

– Спокойной ночи, – сказал я в дверях, в ответ мне донеслось едва различимое бормотание.


Глава 13 | Волк Среди Овец | Глава 15