home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Кафка менеджмент

В переговорной семь человек. Три представителя страховой корпорации, двое из нанятого заказчиком «креативного агентства» и две ассистентки, трудно сказать, чьи. Передо мной презентация агентства «Сказка менеджмент», которое меня рекрутировало на эту встречу. Название написано так хитроумно, сплетенными вместе русскими и латинскими буквами, что я читаю его как «Кафка менеджмент», хотя, может быть, так и задумано.

Все присутствующие выглядят как в американских сериалах, которые они смотрят ночами. Девушки-корпораты в белых блузках и черных юбках-карандашах, как в сериале «Madman», мальчики-«креативщики» всклокоченные, с нарочито наркоманской поволокой в глазах и в бесформенной одежде, как в «Breaking Bad». Всё вместе это выглядит как массовка к сериалу «Универ». То ли потому, что героини «Madman» никогда не носили в офисе туфли на высокой, как у стриптизерш, платформе, то ли потому, что от «креативщиков» слишком сильно пахнет потом. Только секретарши выглядят уместно, как настоящие секретарши. Непонимание происходящего столь явно написано на их лицах, что, кажется, их просто здесь забыли после предыдущего совещания.

Еще все безумно асексуальны. Это можно объяснить тем, что герои сериалов изредка трахаются в кадре, тогда как наши герои только смотрят на трахающихся, отчего у них вырабатывается дикий комплекс неполноценности, типа: я никогда не буду так же круто выглядеть в этой позе, как Дон Дрейпер.

У каждого из присутствующих по два-три девайса: айфон, айпад и макинтошевский ноутбук. Девайсы непрерывно пикают, бикают, тренькают и вибрируют, отчего пространство становится похожим на конвейер, в котором один аппарат сообщает другому о передаче эстафеты. Это и вправду конвейер. По производству громадного ничего.

Кажется, мы ждем кого-то главного. Того, без чьего присутствия здесь ничто никогда не начинается. Собравшиеся непрерывно копаются в своих девайсах, подталкивают друг друга локтями, демонстрируя изображения на экранах, прыскают со смеху, шепотом обмениваются комментариями, поворачивают головы на звук шагов за дверью, потом снова ныряют в изделия концерна Apple.

Это напоминает возню мартышек, выкусывающих друг у друга блох.

Наконец входит он. Полноватый мужик лет сорока – сорока пяти. В вальяжном костюме итальянского кроя, коричневой обуви и без галстука. С ходу начинает сыпать репликами: «Проектор готов?», «Зачем так много бумаг, у вас почты нет?», «Да, кстати, я от вас все еще жду фидбека на свое письмо». В общем, сразу дает понять, кто здесь «официальный дистрибьютор». Наконец замечает меня.

– Здрасте, – чеканит, протягивая руку так, будто ее следует не пожать, а поцеловать.

– Вадим, – подскакивает с места начальник «креативщиков», который затащил меня в этот контракт, – это Владимир Богданов, писатель и телеведущий. Мы предварительно обсудили с ним идею…

– А! Да-да. Ну конечно! – Вадим меняет выражение лица со снисходительно-покровительственного на заинтересованное, заговорщицки подмигивает. – Мы ведь с вами сейчас поштормим?

– Что сделаем?

– Устроим мозговой шторм! Мозговой штурм! Вместе обсудим родившуюся у нас идею, исполнителем которой мы выбрали вас, – вступает одна из юбок-карандашей. – Вы меня, конечно же, помните?! – говорит она с нажимом на «же» жизнерадостным таким тоном, абсолютно не соответствующим ситуации. Идиотским тоном, который обычно бывает у ведущих утреннего эфира на радио, вопящих: «Какой чудный сегодня день!» – в любой ливень и град.

– Конечно же нет, – говорю я.

– Мы с вами встречались там-то и там-то, – тараторит она в ответ.

Я молча пожимаю плечами. На секунду она тушуется, ловит на себе оценивающий взгляд Вадима и с удвоенным энтузиазмом бросается на амбразуру:

– Как вы знаете, Владимир, мы собрались здесь, чтобы обсудить продвижение нашего нового продукта: страхового полиса на случай увечья, временной недееспособности или смерти. Данный продукт нацелен на молодых энергичных горожан, представителей так называемого креативного класса.

– Это на хипстеров, что ли? – интересуюсь я.

– Можно их назвать и так. Но мы предпочитаем говорить «креативный класс», – поправляется девушка.

– Это странный выбор, – хмыкаю я. – Хипстеров не беспокоит временная недееспособность, так как они нигде не работают. И ваш полис они вряд ли купят. Во-первых, потому что у них денег нет, они все в кеды Converse вложили, а во-вторых – они не думают о смерти. Ведь Converse – это навсегда…

Повисает пауза. Собравшиеся осторожно переглядываются. Девушка идет красными пятнами. Атмосферу разряжает Вадим. Дружески кладет мне руку на плечо, широко улыбается:

– Владимир. Мне понятен ваш скепсис. Но наш продукт ориентирован на людей, которые думают о будущем. А я вас уверяю, таких большинство. Будущее равно стабильность. Стабильность равно защита от непредвиденных обстоятельств. Мы не хотим ассоциироваться с непредвиденными обстоятельствами, мы – это и есть защита. Мы про жизнь, понимаете? – Он разводит руки в стороны, как бы обращаясь к собравшимся за поддержкой. – А кто, как не вы, умеет писать про жизнь? С небольшими вкраплениями нашего бренда.

Милое собрание начинает дружно галдеть:

– Мы форекастили рост интереса к данному продукту со стороны молодой активной генерации городских представителей креативного класса.

– Это очень инлайн с нашими фокус-группами.

– Мы иксплорили эту тему в соцсетях.

– Нам ваш бэк-офис апрувил тему «жизни» в первом квартале.

– Мы вам респондили вчера по этому поводу.

– А я есть в «сиси»?

Я не понимаю ни единого слова из этого корпоративного сленга. Мне дико неуютно, холодно от дующего кондиционера. Галдящие твари постоянно называют свой гребаный страховой полис не иначе, как «продукт». «Наш продукт уникальный», «высококачественный». Так, будто речь идет о йогурте или колбасе. Секретарши сноровисто конспектируют высказывания, хотя мне не очень понятно, что здесь можно записывать.

Хочется умереть на месте, да боюсь, перед последним вздохом они заставят меня подписать контракт на их «продукт», расплачиваться по которому после моей смерти будут не только близкие родственники, но и друзья.

– Нам нужен текст, литературный текст, в котором бы подчеркивались достоинства нашего продукта, – говорит первая девочка-карандаш.

– Герой в жизненных обстоятельствах! – подпевает второй карандаш.

– Но с присущим вам взглядом на происходящее, – щелкает пальцами «креативщик».

– И, конечно, с неожиданной сюжетной аркой, – вторит его помощник и принимается отчаянно грызть карандаш.

Следующие сорок минут тратятся на обсуждение возможного героя. Владелец городского кафе, художник-авангардист, серфер (господи, откуда в Москве серферы!), стартапер, гражданский активист, мальчик-аутист и прочие фольклорные персонажи из интернета.

Вадим, улыбаясь, парит над ситуацией, изредка отпускает реплики, поправляя сотрудников, задает уточняющие вопросы. В общем, дирижирует процессом, тогда как я чувствую себя пациентом психиатрической клиники. Это натурально «Кафка менеджмент». Меня окружают дебилы, которым самим впору покупать полисы, страхующие недееспособность. Парадокс состоит в том, что дебилы не в смирительных рубашках, не привязаны к койкам. Они сидят в шикарном офисе класса «А» и их совокупный заработок, по моему мнению, составляет порядка пятидесяти тысяч долларов в месяц. В уме умножаю пятьдесят на текущий курс, потом делю на среднюю зарплату по стране, это около тридцати тысяч рублей. Выходит, что на эти деньги можно было бы нанять шестьдесят шесть человек. Как раз персонал одной больницы.

Вспоминается «скорая помощь», врачи, утренний приступ, опять высаживает на панику. Потеют ладони, и, кажется, снова учащается сердцебиение. В общем, следить за ходом обсуждения становится все труднее.

– А что думает автор? – вырывает меня в реальность Вадим.

– Автор? – Я в некотором замешательстве.

Собравшиеся развивают мысль:

– Автор!

– Вам же писать!

– Нужен мастерпис!

– Файн-тюнинг!

– Предлагаю написать про смерть, – робко начинаю я. – Например, умер отец или мать. Мы видим сына в тот момент, когда он получает по почте извещение о страховой выплате. Читает документ, откладывает в сторону, смотрит в окно. И дальше такой внутренний монолог в стиле Бродского: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». Сын размышляет о бренности бытия. О том, что каждый из нас не знает, сколько ему отпущено. И почти всегда уходит внезапно. И никакой страховой полис никого не может вернуть.

– Да? Как-то очень мрачно выходит, – замечает главный «креативщик» после паузы.

– Хотя сцена со смертью близкого родственника – это хорошо. – Вадим обводит присутствующих взглядом.

– Вы находите? – спрашиваю я.

– Ну… это… скажем, соответствует задачам одного из наших пакетов, – кивает один из карандашей.

Секретарши на секунду замирают, смотрят на окружающих, потом снова принимаются долбить по клавиатуре своих компьютеров.

– А может быть, докрутим? Например, сын очень грустный, но получает страховые документы и видит, что выплата достойная. – Заместитель «креативщика» вынимает изо рта остатки карандаша. – Это меняет его настроение, он начинает улыбаться.

– Так, парни! «Штормим», «штормим» у нас отлично выходит! – хлопает в ладоши Вадим. – Отличная команда! Как вам, Владимир?

– Великолепно, – киваю я. – Давайте еще, как вы говорите, «докрутим». Сын начинает улыбаться, еще раз перечитывает сумму выплаты, а потом, этак по-тарантиновски, мочит тетку и отца. Я в текст вкраплю лихие музоны, сцены в барах с неоновыми вывесками. Так пойдет?

Все снова замирают. Смотрят на Вадима. Тот утыкает голову в сцепленные ладони, потом отрывается от них и молвит одну фразу:

– Это трендовенько.

– А где здесь ризон ту билив? – осторожно переспрашивает главный карандаш.

– Здесь нет ризона ту билив. Есть только ризон ту дай, – говорю я. Невроз нарастает. Становится тяжелей дышать. Еще отчаянно хочется курить. – Я выйду на секунду?

Вадим повелительно кивает.


Выхожу из переговорной, вызываю лифт, спускаюсь на первый этаж, миную турникеты и вываливаюсь на улицу. Снимаю пиджак, делаю несколько глубоких вдохов. Дышать становится легче.

Звонит Оксана:

– Ты как?

– Ничего. – Собираюсь было рассказать о своих утренних злоключениях, но тут же осекаюсь. – Готовлюсь к встрече с читателями.

– Когда?

– Через пару часов.

– А во сколько закончишь?

– Поздно. Потом в гостинице останусь ночевать. У меня завтра дико рано эта чертова пресс-конференция.

– Понятно. – На том конце повисает пауза.

– Созвонимся вечером! – помогаю я закончить разговор.

– Давай! – Она разъединяется.


Иду по бульвару, сосредоточенно пинаю пластиковую бутылку, пока она на улетает на проезжую часть. Еще год назад Оксана предложила бы приехать, думаю я. «Еще год назад он бы пригласил», – наверняка думает она.

Воздух напитан тревогой. Такое состояние, будто перед вечеринкой, на которой ты ни с того ни с сего получишь в нос. Стремом пропитано все: вывески, афишные тумбы, лица людей, фигуры перебегающих дорогу пенсионеров. Хочется спрятаться, от всего сразу. Заваливаю в ближайшее кафе, сажусь за стол, заказываю бокал вина.

За столом напротив мальчик с девочкой, видимо, студенты, обучающиеся архитектуре или изобразительному искусству. Те самые «молодые и энергичные», которым с моей помощью должны были втюхивать страховые продукты. Сидят и рисуют друг друга на бумажной скатерти. Официант приносит им меню.

Мальчик. Вино в кувшине! Тысяча триста рублей! Почему бы и нет?

Девочка (восторженно). Почему бы и нет?!

Мальчик. Белое или красное?

Девочка (порывисто). Сегодня мне все равно!

Мальчик. Сегодня особенный день?

Девочка. Да, разве ты не видишь?

Ее последняя фраза лишь усиливает мой стрем. Почему особенный? В чем особенный? Как-то чересчур кинематографично звучит их диалог. Или это я стал все слишком остро воспринимать? Снова потеют ладони и закладывает в висках. Списываю это на отголоски утреннего происшествия. До начала встречи с читателями сорок минут. Звонит менеджер компании, офис которой я покинул час назад:

– Владимир, вы собираетесь возвращаться?

– Трудно сказать, – отвечаю я после долгой паузы и отключаюсь.


Больница | Дyxless 21 века. Селфи | Чтения