home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Отель

Иду по коридору. В наушниках Земфира хочет, чтобы «во рту оставался честный дым сигарет». А во рту на самом деле сигаретный дым, перебродившее шампанское и кислота прошедшей ночи. Но во всем этом никакой честности. Сплошная пошлость.

Прохожу мимо номера Жанны, замечаю, что дверь приоткрыта. А до прессухи еще минут сорок. Вспоминаю, что вчера мы вроде как с ней не договорили. Неизвестно почему, но я чувствую себя несколько виноватым перед ней.

Тактично стучу костяшками в «глазок». Жанна не откликается. Стучу еще раз – снова тишина. Кажется, женщины в такое время не особенно склонны к разговорам. Чужая постель, недосып. Мешки под глазами. «Интересно, – думаю, – как она выглядит с утра? Еще ведь не укушена возрастом настолько, чтобы с момента пробуждения до момента выхода тратить на туалет часа два». Стучу в третий раз. Без толку. Первое желание – немедленно уйти, но все же заставляю себя толкнуть дверь номера.

Жанна лежит, откинувшись навзничь. Ее широко раскрытые глаза вместо обычного зеленого теперь цвета серого стекла.

Битого бутылочного стекла.

Смотрят в потолок с таким выражением, будто нечто прыгнуло на нее откуда-то сверху.

Лицо тоже зеленовато-серое, со сморщенной кожей, из-под которой, кажется, резко выпустили воздух. Местами кожа обвисла, местами неестественно натянулась, как на лежалом яблоке. Нижняя губа, прежде выдававшаяся вперед, отчего вид у нее был слегка насмешливый, теперь запала внутрь, создавая впечатление вынутой на ночь челюсти. И фиолетово-черный кровоподтек на шее, больше похожий на глубокий шрам, только без следов крови.

Я никогда не понимал, почему люди боятся покойников. Я хоронил прабабушку и деда, и мать тоже хоронил. Это было горько, но не страшно. В этом была какая-то логика окончания жизненного цикла. В лежащем передо мной теле никакой логики не было.

Вчера у выхода из магазина я попрощался с двадцатисемилетней в меру симпатичной розовощекой девушкой. И вот сейчас передо мной лежит мертвая женщина, возраст которой трудно определить с первого взгляда. Она изменилась до неузнаваемости. Постарела за одну ночь лет на двадцать.

Все, что осталось от вчерашней Жанны, – это цвет волос и фиолетовый маникюр, который сейчас практически не выделялся на фоне посеревшей кожи.

Мне впервые в жизни стало как-то по-особенному страшно. Этот страх не гнал прочь, не заставлял отворачиваться, наоборот. Так бывает, когда видишь что-то из ряда вон выходящее. Что-то непотребное.

Внезапно натыкаешься на телепрограмму, показывающую расчлененку, или видишь уродливого, покрытого струпьями бомжа на улице. Тебе бы переключить, отвернуться, но что-то не дает тебе отвести взгляд, и ты сначала украдкой, потом во все глаза таращишься. Будто с каждым кадром или с каждой новой черточкой на этом лице тебе откроется какая-то еще более ужасная, отталкивающая деталь.

Вот и сейчас это чувство держало меня своей ледяной клешней и не давало отвести глаз от ее тела. Звуки вокруг затихли, воздух моментально пропах формалином, как накануне в больнице. А я стоял, обездвиженный, прислонившись спиной к платяному шкафу, и отрешенно рассматривал проступившие венки на ее запястьях.

Сердце изредка бухало где-то в ногах, потом пропадало, чтобы резко объявиться уже в области шеи. А пространство наполнилось тишиной, будто комнату ватой укутали. И только противный нарастающий звон, который издает лампочка перед тем как взорваться.

Я не знаю, сколько я так простоял, пять, десять минут? Из ледяной анемии меня вырвал звонок стоявшего на тумбочке телефона. Я вздрогнул, протер рукой глаза и выбежал прочь.


Спускаюсь по лестнице, пробегаю гостиничный холл и на выходе, у вращающихся дверей, буквально врезаюсь в человека.

– Ой, простите! – Человек отстраняется от меня. – Чуть не разбил.

У него в руках пустая чашка, из которой при столкновении выплеснулся кофе, – половина на пол, половина на его черную кожаную куртку.

– Черт! – Он вертит чашку в руке, будто пытается понять, не прилипло ли что-то ко дну. Откидывает со лба занавесь из спутанных волос, смотрит на меня. Подведенные, лихорадочно блестящие глаза, синие впалые щеки. – А мы тут… кофе… пьем, – указывает он рукой в сторону дивана, на котором умостились двое с фотоаппаратами, которые синхронно машут мне руками.

– Кофе? Кофе… это… хорошо… кофе… с утра. – Пока я жую слова, сознание опознает в объекте гримера из «Останкино» и фотографов, которые готовятся снимать мою пресс-конференцию.

– Нормально вышло? – Гример склоняет голову набок, отчего волосы опять закрывают его лицо.

– Нормально? Мне? – «Я не знаю, что ты имеешь в виду, правда. Пожалуйста, отпусти меня». Я судорожно сглатываю. – Наверное, да.

– Мне тоже так кажется, – снова отбрасывает он рукой волосы. – Когда начнем-то?

– Скоро. – Я отодвигаю его и практически прыгаю во вращающиеся двери, которые выносят меня на улицу.


Я бежал довольно долго. Бежал в беспамятстве. Теперь страх гнал меня прочь от гостиницы. От места преступления, как теперь это предлагал называть рассудок.

Очнулся я в двух кварталах от «Мариотта», за столиком неизвестного кафе, одной рукой вцепившись в сумку, в другой судорожно сжимая телефон. Нужно было немедленно с кем-то поговорить. Спросить совета. Спрятаться. Не попадая в клавиши, с третьей попытки, я набрал Оксану.

– Где ты? – Губы ссохлись, еле разлепил, чтобы сказать: – Ты можешь приехать? Сейчас. Это важно. Как куда? Ах… да… Молодой человек, – подзываю официанта, а сам руку не могу согнуть, чтобы помахать ему. – Какой у вас адрес?


Оксана едет долго, час или два. Во всяком случае, мне так кажется. Часам кажется, что сорок минут. В квартале отсюда, на первом этаже отеля, уже должна была начаться пресс-конференция. А на этаже уже менты, понятые и… кто там еще в таких случаях появляется? Еще через полчаса новость про убийство распространится, журналисты побегут с первого этажа на пятый. И дальше сто звонков в час и тысячи сообщений в сети с одним рефреном: «Подозреваемый, подозреваемый, подозреваемый»…


– Возьми себя в руки, – выслушав мой сбивчивый рассказ, Оксана делает глубокую затяжку. – Прекрати панику!

А как ее прекратить? Бросает то в жар, то в холод, пот катится по вискам, по волосам, стекает за воротник рубашки, вызывая отвратительные ощущения. Кажется, я весь состою из паники. Проще прекратить меня, чем ее.

– Тебе нужно быстро уехать, – железным тоном заключает Оксана.

– К-куда? – Стучу зубами по кофейной чашке.

– Не важно. За город, за границу. В общем, из Москвы. Пока все не рассосется. Убийцу ведь найдут, рано или поздно.

– Как уехать? У меня с-с-сегодня эфир… это пресс-конференцию можно отменить, а федеральный эфир… лучше сразу застрелиться!

– Какой тебе сегодня эфир?! Господи! – Оксана закрывает ладонью лицо. Опускает голову. Замолкает. Слышно, как где-то тикают часы. Джамироквай поет «Seven days in sunny june», а вокруг снуют улыбчивые официанты, и улицу освещает яркое солнце. Меня колотит такой озноб, будто сейчас зима, а я в мороз вышел покурить в одной футболке.

– Не молчи! – трясу Оксану за плечо. – Слышишь? Скажи мне что-нибудь! Я прошу тебя.

Оксана убирает руку от лица, поднимает на меня моментально воспалившиеся, больные глаза и тихо говорит:

– Я позвоню адвокату. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно. – Берет меня за запястье, но ее рука холоднее моей, я опять вспоминаю о трупе и вскрикиваю:

– А мне-то что со всем этим делать?!

– Сейчас нужно уехать. Пока все не образуется. Ключи от квартиры! – Она ныряет в свою сумочку. – Здесь. Я поеду за твоим загранпаспортом. Где он лежит?

– В спальне… в шкафу… или в кабинете… А может, в машине, в бардачке… Машина у отеля припаркована, вот ключи. – Обхватываю руками голову. – Я ничего не помню!

– Значит так, поедешь на вокзал, возьмешь билет на электричку до Волоколамска. Я сейчас за твоим загранпаспортом, потом на вокзал. Встретимся на платформе, – она смотрит на часы, – в три. Телефон тоже давай.

– Зачем?

– Тебе начнут звонить журналисты, знакомые, коллеги. Потом менты. Ты сможешь с ними говорить в таком состоянии?

– Нет. Нет-нет, – мотаю я головой. – А почему Волоколамск?

– У меня там подруга живет, она в туристической компании работает. Поговорим с ней, куда тебя лучше отправить.

– А может, мы вместе, сразу на вокзал, вдвоем? – обреченно клянчу я.

– А вылетать ты будешь по фотографии на задней обложке своей книги? У нас мало времени, пошли!

Оксана встает, и я понуро плетусь за ней. А вокруг теперь все в рапиде: официанты, люди, собаки, медленно бредущие по улице одинокие таджикские дворники. Доходим до ее машины, она открывает дверцу, и я выдавливаю:

– Подвези меня до… метро…

Она смотрит на меня вопросительно, будто раздумывая, потом кивает.


Я вылезаю у метро «Маяковская», растерянно оглядываюсь по сторонам и не могу заставить себя закрыть дверцу машины.

– Все будет хорошо, – говорит Оксана, перегнувшись через пассажирское сиденье.

– Ты думаешь?

– Я просто хочу как лучше. – Она виновато улыбается и тянет дверцу на себя. – Тебе нужна электричка с Рижского вокзала. Станция метро «Рижская».

Я заставляю себя разжать пальцы, отпускаю дверцу. Оксана трогается, выезжает на Тверскую. Я смотрю ей вслед, но она быстро перестраивается в левый ряд, и поток машин уносит ее прочь.


На эскалаторе, при переходе на «Белорусскую»-кольцевую у меня снова начинается паническая атака. Теперь мне кажется, что каждый прохожий таращится на меня не потому, что узнал рожу из телевизора. Он узнал убийцу. Я пытаюсь отворачиваться, но от всех сразу не отвернешься.

«Этого не может быть, этого не может быть. Прошло слишком мало времени. Ее не успели найти», – успокаиваю себя уже в вагоне, а дышать снова невозможно, и только пульс, чертов пульс колошматит в висках. Пытаюсь сосредоточиться на схеме метрополитена, но перед глазами все плывет, изображение мутное, расплывчатое.

Сажусь на сиденье, сгибаюсь пополам, закрываю уши руками, но он пробивается через ладони, зажатые руками перепонки лишь делают звук более четким: бам-бам-бам-бам-бам-бам. В таком состоянии мне удается доехать до «Проспекта Мира», совершить еще один переход, двигаясь как лунатик, и наконец выйти на «Рижской».


На воздухе слегка отпускает. Стою на платформе. Квадратные часы на столбе показывают десять минут четвертого. Оксана опаздывает. «С замком долго возилась, потом паспорт искала». Минутная стрелка щелкает, остановившись на отсечке «пятнадцать». «Потом паспорт искала, потом пробки, пробки». Щелчок на отсечку «двадцать», слышно, кажется, на всей платформе.

Электрички подходят и отходят, и ни на одной не написано, что она идет в гребаный Волоколамск. Где вообще, мать его, это пишется? А все это время из распахнутых дверей вокзала играет вязкая музыка, какая в кино бывает в тот момент, когда герой совершает подвиг, или его убивают, или, наоборот, выясняется, что он остался жив. Патетическая такая музыка. Того и гляди из здания вокзала вынесут Леонардо ди Каприо, который девушку на «Титанике» спас, или Гендальфа, который выжил после схватки с огненным чертом. Или обоих сразу. Или наконец выбежит Оксана.

Вместо киногероев из ворот выходят банальные менты. Я тут же отворачиваюсь. Башку вверх задрал, изучаю часы. А там циферки, рисочки, уже поплыли, поплыли, а пульс снова разгоняется: дых-дых-дых. Краем глаза вижу ментов, ускоривших шаг. Парни явно по мою душу.

Что делает преступник при встрече с полицией? Точнее что делает человек, пару часов назад узнавший, что он преступник? Правильно – бежит. По сценарию – до конца платформы, а там успевает спрыгнуть, перебежать на другую сторону ровно перед тем, как по рельсам пройдет поезд, отрезая преследователей. В моем сценарии все было почти так же элегантно, до того момента, пока я не зацепил ногой мятый металлический цилиндр урны, споткнулся и растянулся плашмя, больно ударившись ладонями о шершавый заплеванный асфальт.

– Бегать он вздумал еще! – Меня за шкирку, рывком поднимают, ставят на ноги. – Двигай давай ногами, не инвалид же!

«Быстро, – думаю, – быстро они работать стали. Или это потому, что дело такое, резонансное? С участием публичного человека. В общем, теперь не важно. Теперь все не важно».

На негнущихся ногах ковыляю до двери в стене. Дверь открывается, выплевывая на перрон человека с синюшным лицом. Мне чем-то тычут в спину, прохожу. Дальше коридор, еще один, и вот кабинет, в нем стол, за столом человек в форме. Он переговаривается с моим конвоиром, но слов не разобрать: уши заложило.

– …мя… лия…

– Что? – переспрашиваю.

– Имя, фамилия! – говорит мент.

Представляюсь.

– За что задержаны, знаете?

– Да… То есть нет…

– Вот протокол. Прочитайте! – Двигает в мою сторону по поверхности стола документ. – Распишитесь.

– Мне… мне, – беру бумагу в руки, – мне нужен адвокат.

– Епта, – тяжело вздыхает мент. – Ты в цирке, что ли, клоун? У тебя времени вагон, да? А у меня вот нет. У меня таких, как ты, клоунов, тут полвокзала!

– Я не буду это подписывать, – мямлю.

– Чё? Не будешь? Ладно. Артамонов! – рявкает он. – Артамонов!!!

В дверях появляется ушастая голова.

– Тут вот этот гражданин, – сверяется с бумагой, – гражданин Богданов. Штраф отказывается платить за курение в неположенном месте. Закон новый читали? С первого июня вступил. Вокзал – общественное место!

– Н-не читал…

– Ты, Артамонов, его прям сейчас бери – и в «клетку», к бомжам, к цыганам, к торчкам ссаным. Забирай его. Надоело тут разъяснительную работу вести клоунам. Забирай давай!

– Пройдемте, – берет меня под руку ушастый.

– Погодите! – Я ничего не понимаю. Это какой-то дикий спектакль, или я сошел с ума, или ЧТО ПРОИСХОДИТ? Я, было, падаю на ушастого, но вовремя хватаюсь за стену и начинаю причитать, используя выражения из несвойственного мне вокабуляра. – Погодите, мужики, какой штраф? Сколько штраф, мужики?

– Мужики все в тайге, лес валят, – отрезает сидящий за столом. – Пятьсот рублей или двое суток в «обезьяннике».

– Да я… да я конечно! – судорожно шарю по карманам, но в них пусто. В сумке только компьютер. Сдавленно выдыхаю: – У меня нет… нет денег. С собой. Я с дачи… еду… я…

– Теперь у него денег нет. Все, Артамонов, веди! – командует старший.

– Со мной! – Ушастый берет меня под локоть, тащит в коридор, я упираюсь и плету эту ересь про дачу, про «кошелек забыл», про «я сейчас позвоню, мне жена привезет».

Мы внезапно останавливаемся.

– Звони, – говорит ушастый.

– Я сейчас! – радостно восклицаю, лезу в карман пиджака, в джинсы, в сумку, вспоминаю про Оксану, ключи от квартиры, телефон…

– Я, кажется, телефон… потерял.

– Все, мужик, ты мне надоел! – Ушастый цапает меня, доводит до решетчатой двери, клацает замком и толкает внутрь.


– А я ему говорю, ты, сука, ответишь, понял? А он граблями чё-то там машет: фи-фи-фи! – В углу, прислонившись спиной к стене, на корточках сидит мужик с абсолютно опухшим, то ли от ударов, то ли от бухла лицом. – Я грю, мне этих фи-фи-фи не надо, бабе своей покажи эти фи-фи, козлина ты!

Он мелет одно и то же по кругу, как заводная белка. А я сижу и пытаюсь вспомнить, кому можно позвонить, чтобы деньги привезли. Максу, Оксане, Жоре, Мише, издателю? Но ведь я не то что не помню – я просто не знаю ни одного телефона. Они все в записной книжке айфона, чертовой пластмассовой коробочки, которая отбила человечеству память. Мы ничего теперь не запоминаем, мы все записываем. Имена, телефоны, даты, названия. А что не записываем, то гуглим, а что не гуглим, то узнаем в фейсбуке.

Откуда-то из помещения доносится голос Лепса. С улицы слышны характерные трели мобильника. Там Россия айфона, а здесь Россия шансона. И между ними я, открывший глаза в пятизвездочном отеле, а окончательно проснувшийся в «обезьяннике». Кажется, они через меня пытаются друг с другом связаться, эти две страны. А мне и связаться не с кем.

Смотрю на часы. Двадцать минут назад началось мое шоу. Точнее не началось. Еще точнее – шоу началось гораздо раньше. С утра. Как, в сущности, это нелепо: быть арестованным по подозрению в убийстве и не найти пятиста рублей, чтобы выйти на свободу! Смешно.

– Чё ты лыбисся? Чё ты жвалами двигаешь? – Это «синяк», видимо, мне.

– Отвали, мужик, – говорю.

– Выпить есть чего?

– Да. И закусить. Сейчас только официанта позову.

– Курить дай, – мотает он головой, будто только что наткнулся лбом на препятствие.

– Ща, – тянусь я в карман, нащупываю там пачку сигарет и еще какую-то картонку. Достаю. Передаю синяку сигарету, которую он тут же прячет во внутренний карман рваной куртки и промахивается. Сигарета падает, синяк наклоняется, и из-за пазухи сыплется пригоршня мятых сигарет разной степени свежести. Запасливый.

Переворачиваю картонку. Цифры. Номер. Подлетаю к решетке, колочу по ней и ору:

– Командир! Командир! Умоляю, дай позвонить! Прошу тебя!


Чтения | Дyxless 21 века. Селфи | cледующая глава