home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Грехобор и ярость

Грехобор краем сознания понял, что жена бросилась к помощнице, но это ни на миг не отвлекло его от происходящего. Ярость, усиленная уверенностью, что скорее поверят этому ублюдку, чем ему, магу, помогла продавить защиту дэйна. В зале стало холодно, словно в погребе. А потом еще холоднее. И еще.

Закопченный потолок с широкими черными балками начал стремительно схватываться инеем, стены седели, колючие льдинки осаживались на столы, скамьи и доски пола. Дыхание людей превратилось в сизые облачка пара. А дэйн, казалось, уже и моргал с трудом. Да, Йен был сильнее. Всегда. И тогда, в Клетке магов, его гнев смогла остановить только Мили, да и то лишь потому, что закрыла Волорана собой. Но сегодня… сегодня Грехобора не остановит никто.

Дэйн, понимая, что не выстоит, последним усилием потеснил мага, выигрывая драгоценные мгновения. Прошелестел, выскальзывая из ножен, клинок, тускло блеснула серая сталь, со свистом рассекая звенящий и морозный воздух, а потом оружие нашло жертву, и безжизненное тело упало к ногам палача.

– Не в этот раз, Грехобор. Достаточно бойни в Клетке магов.

Маг остановившимся взглядом смотрел на неловко распростертое на полу тело обидчика Зарии. Темное пятно растекалось по скобленым доскам, и разрубленное плечо зияло страшной раной. На мертвом белом лице застыли удивление и испуг. Широко распахнутые глаза незряче таращились в потолок. А ведь всего миг назад жил и не подозревал, что так все обернется…

Йен глядел в застывшие зрачки и понимал – сила, поднявшаяся сейчас в нем гигантской волной, застыла, замерла, потому что обрушить ее стало не на кого. Она рвалась прочь, но отпустить ее не было причины. Он замер, сдерживая яростную магию, чувствуя, как перехватывает горло. Из старого шрама медленно текла по виску капля тягучей обжигающей крови…

Пока внутри мага бушевала стихийная борьба с самим собой, Василиса, ни о чем таком не подозревавшая, пыталась растормошить Зарию, которая скорчилась на полу и смотрела вокруг волчьими глазами.

– Зария… Зария… Чш-ш-ш… – Стряпуха гладила несчастную по гладким черным волосам, шептала что-то утешительное и все пыталась поднять девушку на ноги, довести до лавки, но тщедушная помощница упиралась с невиданной силой.

– Что за… – Багой, растолкавший зевак и протиснувшийся наконец на кухню, замер на пороге.

Трактирщику хватило беглого взгляда на чернушку, чтобы отметить и разорванную одежду, и дикий взгляд, и дрожь по всему телу. Мужчина окинул владения Василисы тяжелым взором и, приметив на полу деревянный пест, спросил несвойственным ему пересушенным голосом:

– А это зачем?

Лиска пожала плечами, мол, кто ж его знает, может, упал, когда отбивалась. Но в этот самый миг Зария вскинула голову и зло, громко, чтобы все слышали, ответила:

– Он иначе не мог сделать то, зачем пришел. У него не получалось.

И было в ее словах, в том, как они прозвучали, что-то очень страшное. Черное. Трактирщик перевел взгляд на Василису, потом на венчальное кольцо, украшавшее ее безымянный палец, потом поглядел на Грехобора, стоящего над распростертым телом и вдруг шагнул к чернавке, рывком поставил ее на ноги и встряхнул, пытаясь тем самым привести обычно тихую и боязливую девушку в чувство, изгнать из ее глаз, лица и голоса черную злобу.

Зария свирепо зашипела и с кошачьей яростью начала отбиваться. Бесполезно. Не родилась еще та баба, которая бы вырвалась из Багоевых лапищ. Трактирщик вжал в себя бьющуюся чернушку, неловко поглаживал ее широкой, словно лопата, ладонью по трясущимся узким плечам и приговаривал:

– Ну-ну-ну… покричи, покричи. Вот умница, вот молодец.

И девушка глухо выла, упираясь лбом в его выпирающую, словно бочонок, широкую грудь.

– Покричи, покричи… – повторял трактирщик, не выпуская несчастную и не давая ей трепыхаться слишком уж яростно. – Ну-ну-ну…

Васька выбежала во двор, сдернула с веревки сушившееся там вязаное одеяло – теплое, нагретое солнцем – и вернулась с ним обратно на кухню.

Когда ласковая шерсть спеленала бьющуюся, кричащую девушку, та несколько успокоилась, хотя по лицу все еще ползли слезы и зубы стучали от запоздалого ужаса.

Багой мягко опустил Зарию на скамью, стоящую у стены, и сказал:

– Хватит, все уж закончилось. Никто теперь не тронет…

– Не тронет?! – закричала Зария, срывая горло. – Да мало ли вас, кто насмеяться надо мной снова решит!!! Так же вот – на спор – уродину пощупать да девичества лишить. А ежели мужская стать воспротивится, так можно, как он, пестом попробовать! Что с уродкой-то якшаться. Ей и то внимание за радость! Давайте! Кто еще хочет меня «порадовать»?! – она кричала, захлебываясь в рыданиях, давясь словами, слезами, воздухом. А потом сжалась вся и заревела, как ребенок, – безутешно, в голос.

– Сдурела? – удивился Багой. – Да я первым буду, кто хребет тому уроду переломит. А уж опосля и пест этот в самое нужное место ему засуну, чтобы осанка прямая была и походка приметная. А ты не блажи. Ишь чего удумала.

Зария вскинулась, во все глаза глядя на рассерженного Багоя и будто бы не веря собственным ушам.

– Чего глазами хлопаешь? Батька Багой девок своих в обиду не даст. Я вон замучился ухажеров от тебя гонять. Только на этой неделе четверо подходили – дозволения просили с тобой побеседовать. Отбиваться устал от окаянных. Всю душу вымотали!

Он продолжал еще что-то говорить, а Зария тихо всхлипывала, боясь поверить в то, что впервые ее не обманывают, не насмехаются, не хотят поиздеваться.

– …по миру меня пустите, девки сумасшедшие. Одна с магом спелась, за другой мужики хвостом ходят… А ведь какая девка была – шмыгает как мышка, никому и дела нет, никто и не смотрел. Так нет же – отъелась, округлилась, откуда только что взялось!

– Я… я… – виновато залепетала несчастная.

– Хватит реветь! Какие тебе женихи? Приданое еще не справили, и дома нет. Тьфу! Кому я тебя такую отдам? Всего добра – два платья. Чтоб потом говорили, будто девки у батьки Багоя – нищие?

Он в досаде махнул рукой, мол, надоели вы мне все.

– Багой, – мягко сказала Василиса. – Какое приданое, а? Ей бы поспать. Успокоиться.

Но трактирщик лишь покачал головой:

– Ее сейчас дэйн расспрашивать будет, вон, мужику твоему тоже на месте ровно не сидится, а это не дело, чтобы маг без разрешения силу применял. Так что поспать я ее позже отправлю. Ты… это… ты девка еще, или он… это… – неуверенно и как-то неловко поинтересовался мужчина у Зарии.

Она молчала. Хозяин трактира вздохнул, похлопал девушку по острому плечику и воззрился под ноги.

А Василиса только теперь, когда все волнения улеглись, заметила, что на обычно жаркой кухне холодно, как в рефрижераторе. Брр! И иней вокруг. Просто голливудские спецэффекты какие-то. Вот только с такими спецэффектами недолго и без здоровья остаться. Стряпуха огляделась, пытаясь понять, что случилось. По спине тут же побежали мурашки, причем не только и не столько от холода: в нескольких шагах от девушки друг напротив друга застыли в молчаливом противостоянии два брата. Маг и дэйн.

Сейчас их родственное сходство угадывалось куда острее, чем прежде. Странно, что никто больше его не замечает. Во взгляде обоих горело упрямство. Один собирался не допустить, второй намеревался сделать то, что считал нужным. Лица застывшие. Если не знать подоплеку случившегося, может показаться – просто стоят, раздумывая о чем-то. Но по левому виску Грехобора, по безобразной борозде шрама медленно ползла тяжелая капля крови. Словно пот, она просачивалась сквозь кожу и катилась, оставляя на изуродованной скуле красную блестящую линию.

Дед Сукрам, сидевший за столиком, настороженно следил за обоими мужчинами, Повитуха и вовсе вскочила и теперь бессильно сжимала кулаки, не решаясь подойти.

Остальные посетители харчевни сбились в кучу, испуганно взирая то на мага, то на дэйна, но уходить при этом не собирались. Нашли развлечение!

И тут до Василисы дошло – кровь! У него по скуле течет кровь. Ему больно! Поэтому, забыв обо всем на свете и, как всегда, не раздумывая, девушка кинулась к мужу, вклиниваясь между братьями и нарушая их молчаливую борьбу.

– Ты поранился?!

Она осторожно повернула к себе лицо Йена и ласково, стараясь не причинить боли, стерла багровую дорожку уголком полотенца.

Взгляд мага, еще несколько отрешенный, непонимающий, обратился на нареченную. Та смотрела снизу вверх, и в глазах было столько переживания, столько сочувствия, что он даже удивился: чем она так обеспокоена? А потом по скуле скользнула мягкая ткань, а Василиса спросила:

– Больно?

– Что? – не понял он.

– У тебя кровь идет. Больно?

– Нет…

Грехобор потрясенно смотрел на свою женщину. Жалеет его? Беспокоится? Испугалась? Он кончиками пальцев убрал с ее лба непослушную кудрявую прядь и ответил негромко:

– Уже нет.

Она с облегчением выдохнула и прильнула к нему, обнимая за талию. Глядя поверх ее кучерявой макушки на дэйна, Йен уже с трудом вспоминал причину своего гнева. Странно. Вот только что душу затапливала черная тьма, только что кончики пальцев покалывало от рвущейся с них силы, и вдруг все разом закончилось.

Прижав к себе жену, маг гладил ее озябшие плечи и думал о том, что, не встреться она ему тогда на пустой рассветной улочке, он бы уже давно лишился возможности и гневаться, и любить, и просто жить.

Тем временем Василиса успокоилась и бросила взгляд под ноги. А там…

В общем, увидев нелепо раскинувшееся в луже подмерзшей крови мертвое тело, Васька заорала так, что даже дэйн отшатнулся.

Никогда прежде она не видела покойников, во всяком случае, таких, которых едва не до пояса рассекли мечом. Поэтому, выплеснув в звуке все свои впечатления на этот счет, Лиска уткнулась лицом в грудь мужа, трясясь как в лихорадке. Ей стали ясны в этот миг две совершенно очевидные вещи. Первое: в ближайшее время «Кабаний пятак» перейдет исключительно на вегетарианское меню. Второе: смотреть сны про искромсанного покойника Василисе Евтропиевне предстоит до пенсии. И очень даже вероятно, что в этих самых снах вышеозначенный покойник будет слоняться за ней везде, где только сможет. По этому поводу девушка решила еще немного поорать и даже позволила себе взорваться мелкой дрожью.

Грехобор растерялся.

Его отчаянная жена, только что бесстрашно шагнувшая к разъяренному магу, теперь тряслась, как взятый за уши крольчонок. Йен обнял трусиху и растерянно спросил:

– Ты что?

– Он… он… мертвый… совсем, – с хлюпающими паузами проговорила Лиска сорванным и оттого хриплым от ора голосом.

Маг вскинул недоумевающий взгляд на дэйна, не заметив даже, что в помещении заметно потеплело и иней на стенах и потолочных балках растаял.

Дэйн на вопросительный взгляд Грехобора также недоуменно пожал плечами: ну покойник, ну разрубленный, ну и что?

– Да ты, дочка, мертвых никогда не видала? – догадался Сукрам. – Сробела?

В ответ Василиса утвердительно что-то промычала и теснее прижалась к мужу. Дэйн оглянулся на сгрудившихся вокруг посетителей и кивнул двум мужикам, стоящим ближе остальных. Те все поняли без слов, подхватили Джинко за ноги и поволокли прочь, оставляя на полу размазанную кровавую дорожку.

Грехобор, мягко отстранив Василису, дождался очередного кивка брата и, едва заметно перебрав пальцами воздух, уничтожил кровь, марающую половицы. При этом никто из этих двоих даже не задумался, что впервые за всю жизнь они действуют сообща, в согласии. А вот по лицу Повитухи, наблюдавшей эту картину, скользнула легкая тень.

– Что случилось? – Дэйн вытер меч о тряпку, которой Василиса обычно стирала со стола, и бросил ее в ведро с нечистотами. – Объясни.

Задай он этот вопрос раньше – беды было бы не миновать. Маг не стал бы отвечать, просто не смог бы. Даже не услышал бы вопроса. Сила рвалась из него, требуя выплеснуть ее на первого, кто попадется под руку. И тогда палачу магов пришлось бы убить Грехобора за неподчинение.

Но теперь волшба не рвалась прочь, не бередила душу. Ласковое прикосновение Василисы будто согнало пелену гнева с глаз, и мужчина успокоился. А дэйн вдруг вспомнил постоянное напряжение молодого мага, когда та, кого в то время звали Милианой, была с ним.

Ни дня Йен не был спокоен. Ни минуты… Он напоминал натянутую тетиву и мог сорваться в любой момент, чтобы убивать и быть убитым… Поэтому диковинное чувство правильности, которое палач магов ощутил сейчас, глядя на брата, обнимающего Василису, подтолкнуло дэйна к мысли о том, что зря он был против соединения этих двоих. Возможно…

– Я услышал случайно… – Грехобор коротко поведал о случившемся, чувствуя, как жена все теснее жмется к нему, все крепче стискивает в объятиях, словно это не он защитил несчастную девчонку, а его самого едва спасли от страшной расправы деревянным пестом.

Багой, стоявший рядом с чернушкой, с каждым сказанным словом мрачнел все сильнее, а Зария заливалась краской стыда, унижения и гнева. Сидела, опустив глаза в пол, – пунцовая и жалкая.

Когда маг замолчал, по залу пронесся ропот.

– Да, натворили дел чада… – прошептал дед Сукрам, покачивая головой.

– Врет он все! – выкрикнул кто-то из толпы. – Как вы можете верить магу?!

Дэйн резко обернулся к говорившему, а Васька, еще мгновенье назад жалко дрожащая и льнущая к мужу, вдруг воинственно вскинулась и вырвалась из его объятий.

– Это кто там вякает? – рявкнула девушка таким страшным голосом, словно сама была магом. Причем магом, готовым к немедленной расправе со всеми виновными и непричастными.

Посетители снова зароптали. Грехобор этого ждал, он не был удивлен, но все равно к горлу подступила привычная горечь. Он маг… оправдаться почти невозможно.

Вот только почему-то из толпы в центр зала кто-то вытолкнул темноволосого долговязого парня, а один из завсегдатаев «Пятака» выкрикнул:

– Дэйн, не слушай! Первый раз его тут видим! Пусть сперва скажет, откуда взялся!

– Точно! И гнать его! – загудели остальные.

Йен потрясенно обводил глазами людей. В харчевне творилось странное, доселе невиданное действо: здесь защищали мага. Ему поверили, его не требовали изгнать. Наоборот, тот, кто выкрикнул обвинения, тот, кто оклеветал Грехобора, теперь стоял перед дэйном. Перед дэйном, который тоже поверил магу.

– Зачем напраслину возводишь? – недобро спросил палач. – Откуда взял, что он врет? Что кричишь бездоказательно?

Сробевший обвинитель изменился в лице и, заикаясь, произнес:

– Дык… он маг!

– И? – Василиса свирепо уперла руки в бока и взялась наступать на нескладного парня, сверкая гневным взором. – Ты тут откуда? Может, нарочно приперся на мужа моего наговаривать? Что-то не помню, чтобы ты поесть заказывал! Сидел, сбитень цедил да озирался, как хороняка последняя!

Рассвирепевшая стряпуха шла на долговязого с таким лицом, словно собиралась накрутить из него котлет, причем без помощи мясорубки – одними руками. Грехобор не пустил. Притянул к себе, обнял и… тайком улыбнулся в кучерявую макушку жены. Дэйн, заметив тень этой улыбки в глазах мага, хмыкнул, но тут же повернулся к клеветнику:

– Стряпуха дело говорит – сюда те, кто магов боятся, не ходят. Кто-нибудь знает, с кем он явился?

Василиса снова высвободилась из объятий мужа, и в этот раз Йен не стал ее удерживать. Наоборот, настороженно заглянул жене в глаза, словно пытаясь что-то для себя выяснить. А она тем временем, повернувшись к долговязому парню, тихо сказала:

– Так ведь с гадом этим и пришел, верно?

Дэйн нахмурился и посмотрел на Василису как-то особенно пристально, а она меж тем продолжила:

– Ему ведь нужна была помощь – вдруг бы девчонка закричала? Или вырвалась? Тогда бы ты отвлек внимание на себя. Устроил бы тут дебош или драку. Правильно?

Парень застыл, стремительно меняясь в лице.

– Ты чего несешь, коза? – прошипел он. – Головой, что ли, ударилась?

– Он колдун, дэйн, – не поворачивая головы к палачу магов, тем временем заявила Лиска. – Слабенький, но колдун. Я его знаю.

– Ты… поплатишься ведь! – Долговязый отступил на шаг, уже понимая, что отпираться нет смысла.

Грехобор видел промелькнувшие на лице парня ненависть, желание жить, страх, ярость… Вот он резко взмахнул руками, что-то прошептал и растворился в воздухе, как и не было.

Однако дэйн резко подался вперед, глядя незрячими глазами куда-то в пространство, запоминая ореол волшбы. Теперь найдет.

– Дэйн, – негромко окликнул палача магов до того молчавший Сукрам, – они не просто так это все затеяли. Помяни слово старого лиса.

– Зария говорит – на спор, – подал голос Багой.

– Тю! На спор такое не творят, – заупрямился дед.

– Они и раньше спорили на женщин, – тихо сказала чернушка, кутаясь в одеяло. – Я видела, он не лгал.

По харчевне вновь прокатился ропот – посетители переглядывались, перешептывались, качали головами. Дэйн нахмурился и подался вперед, пристально глядя в глаза Василисе. То, что он там увидел, по всей вероятности, озадачило его, и он вопросительно посмотрел на Йена. Тот кивнул в ответ на молчаливый вопрос.

– Ты смотрела на него неотрывно, пока он говорил? Постоянно? – обернулась стряпуха к помощнице.

Этот вопрос заставил наследницу лантей вздрогнуть всем телом. Она с ненавистью смотрела в глаза Лиске и молчала.

– Зария?!

– Нет, – сквозь зубы ответила девушка.

А Грехобор в этот миг шагнул к жене, жестко проговорив:

– Убирайся.

Но она словно не слышала его, продолжая говорить несколько глуховатым голосом:

– Он сказал не всю правду. Да, раньше делали такое на спор. Но на тебя я не спорил!

– Ложь, – прошептала Зария. – Все ложь.

– Нет! Посмотри на меня. Я не лгу. Посмотри, пожалуйста!

– Убирайся! – рявкнул Грехобор и, схватив Василису за руку, развернул ее к себе.

Однако она вырывалась, не отводя взгляда от Зарии, пытаясь во что бы то ни стало приблизиться к ней:

– Ему нужно было испортить тебя. Унизить. Заставить поверить в то, что ты всем противна и ничего не стоишь. Заставить тебя ненавидеть!

– Дэйн! – не выдержал Йен.

Палач магов шагнул вперед. Василиса вздрогнула и затараторила еще быстрее:

– Не поддавайся ненависти! Все, что я говорил, – правда. Я никогда не видел никого столь же красивого и светлого. Поверь! Поверь мне! – Стряпуха воздела руки в охранительном жесте. – Я все сделаю, Грехобор! Все, дэйн! Расскажу все, что знаю! Дайте только ей объяснить…

Но в этот миг палач магов сплел ладони в замок и ударил стряпуху в грудную клетку. Та согнулась, хватая ртом воздух, и в тот же миг серая смазанная тень отлетела прочь, покинув тело девушки.

Потеряв защиту и связь с Василисой, Глен стоял, пошатываясь. Он не ломал голову над тем, что теперь стал виден. Он все пытался поймать взгляд Зарии, словно не было на свете ничего важнее.

– Никогда больше не смей ее подчинять, – Грехобор, подхвативший бесчувственную жену, вроде бы говорил спокойно и негромко, но отчего-то все, кто были в этот миг в обеденном зале, отступили от мага на несколько шагов. – Никогда.

Зария переводила взгляд с обморочной Лиски на колдуна и обратно.

– Зария… – прошептал дух.

Девушка отвернулась.

Дэйн кивнул Багою, указывая глазами на чернушку. Тот все понял без слов – приобнял настрадавшуюся за острые плечи и повел к лестнице. Следом за ним отправился и маг, бережно держащий на руках бесчувственную жену.

– Давай, неси сюда, – махнул рукой трактирщик. – Зария, а ты вот тут приляг. Приляг, приляг. Нечего тебе одной сидеть.

Грехобор было нахмурился, не желая оставлять девушек. Еще возьмутся слезы лить до вечера. Однако следовало признать – вместе им будет спокойнее, чем поодиночке. Будут друг дружку утешать, глядишь, и забудутся…

Когда же маг спустился вниз, в обеденный зал, то даже усмехнулся, глядя на то, как посетители, словно ни в чем не бывало, рассаживаются по своим местам, сетуя на то, что еда остыла, и словно бы не помня – почему это случилось и кто тому был виной.

Багой возвышался за своей стойкой в окружении глиняных кружек и бутылей, незыблемый, как скала. Люди негромко переговаривались, обсуждая насущные проблемы или просто сплетничая. Словом, все было, как всегда. Привычный уклад. Маг удивился тому, как быстро он привык ко всему этому: стуку ложек, звуку отодвигаемых скамей, Багоеву густому басу, гомону десятков голосов, позвякиванию посуды. Он чувствовал себя… дома?

– Как я погляжу, ты еще не наигрался.

Голос Милианы был тих, спокоен, но Грехобор все равно уловил в нем зарождающийся гнев. Не желая снова ставить под удар «Кабаний пятак», маг кивнул Повитухе, указывая на выход. Она поднялась и направилась прочь. Шли в молчании, и, лишь отойдя на расстояние нескольких улиц от харчевни, он ответил спутнице:

– Я не играю.

Она топнула ногой:

– А что ты делаешь? Что? Ты? Делаешь?! – Девушка отбросила за плечо тяжелую косу, до сего момента лежавшую на груди. В этом движении было столько едва сдерживаемой ярости, столько… отчаяния. – Ты выбрал пару! Предложил кольцо! И кому? Обычной девчонке! Она даже не знахарка!

– Мили…

– Напомни, уж не ты ли говорил о невозможности обычной жизни для таких, как мы? Не ты ли убеждал, что рано или поздно эта… сила вырвется из-под контроля? Тогда зачем? Скажи, объясни!

Он всегда был с ней честен. Всегда. А потому не мог солгать и сейчас:

– Это не мое решение, Мили. Я не выбирал ее.

– Но тогда… – Она развела руками, не понимая.

Пришлось пояснить:

– Я лишь хотел закончить свой путь. И предложил ей кольцо, чтобы умереть.

Мужчина грустно улыбнулся.

Повитуха смотрела на него с ужасом, прижав ладонь к губам, даже сделала шаг назад. Грехобор закрыл глаза и глубоко вздохнул, вспоминая события, сейчас казавшиеся такими далекими, почти неправдоподобными.

– Я почти сорвался. Почти. В одной деревне была девочка… она меня не заметила… сидела на траве, играла… только руку протяни… Знаешь, когда на тебе сотни чужих грехов, сила становится еще злее, еще яростнее. Ее почти невозможно сдержать… – Он отвернулся, посмотрел застывшим взглядом туда, где среди десятков крыш виднелась та самая – покрытая новой глиняной черепицей. Крыша «Кабаньего пятака», кров, под которым сейчас спала женщина, которую подарили ему боги.

– Василиса даже не понимала, что это за кольцо. Оно ей просто… понравилось. Дэйн сказал, девушка не отсюда. Не знает наших порядков.

– То есть… – неуверенно уточнила Повитуха, – она… не любит тебя?

– Нет.

– Тогда почему ты – муж?

Он не был уверен и потому сказал откровенно:

– Я не знаю, Мили. Может, причина в том, что минувшей ночью она была слегка навеселе, когда пришла ко мне. Может, пожалела. Может… хотела удовлетворить любопытство. Не знаю.

Грехобор говорил это каким-то пустым, лишенным чувства голосом, и оттого становилось понятно, как больно ему озвучивать свои догадки.

Повитуха застывшим взглядом смотрела в пустоту.

– Значит, она не выбирала тебя… Не могу поверить!

Магесса и впрямь растерялась. Как же так? Василиса мага не любила. Кольцо взяла по незнанию. Так к чему тогда все эти поцелуи? Нарочитая ревность, собственничество? Мили не понимала, и это заставляло ее беспокоиться.

– Почему же? – В голосе мужчины послышалась горечь. – Ты ведь тоже меня не выбрала.

– Грехобор…

Маг покачал головой, отказываясь принимать этот мягкий укор. Девять лет он расплачивался за то, что однажды сотворил. Девять лет не видел ту, из-за которой нес свою неподъемную ношу. Девять лет назад она легко сказала ему «нет», а сейчас смотрит так, как смотрела давно – с пониманием и… нежностью. Почему именно теперь? Почему?

Девушка шагнула к собеседнику, словно почувствовав его смятение, горечь и тоску, словно желая их усилить:

– А если я скажу, что сделала ошибку, что будь у меня возможность повернуть время вспять, то я бы поступила иначе? Что тогда?

Грехобор перевел взгляд на Милиану. Тонкая, с тяжелыми косами, белым изможденным лицом. Глазищи эти невозможные…

Воспоминания замелькали в голове, закружились, будоража и бередя. А потом мужчина тихо, но твердо сказал:

– Я муж, Мили. Ты опоздала на девять лет.

Он отвернулся и пошел прочь, однако остановился от брошенного в спину вопроса:

– А если бы ее не было?

– Не знаю, – честно признался он не оборачиваясь. – Но она есть. И пускай она рядом всего лишь из жалости – это все меняет.

Милиана застыла, глядя ему вслед.


Девять лет назад

– Тебе мало того, что у нее отобрали имя? Хочешь искалечить ей жизнь навсегда? – По рукам молодого мага ползли инистые дорожки.

Брат стоял напротив, спокойно глядя на беснующегося противника.

– С чего ты взял, что я решил калечить ей жизнь? – Этот спокойный вопрос лишь еще больше разозлил Йена.

– Она не хочет быть с тобой, ясно? Ты просто не оставил ей выбора! Оставь ее в покое!

– Нет. – Холодное упрямство в голосе дэйна заставило проклятую силу вскипеть.

– Она моя! И ты не влезешь между нами! Ясно? Не влезешь!

– Влезу. – В глазах дэйна вдруг промелькнула злость. – Влезу и заберу ее подальше от тебя. Вы друг друга убиваете. Хочешь ее смерти?

– Нет! Я хочу твоей смерти! – Сила вырвалась из-под контроля, рванулась прочь.

Брат успел защититься, но магом уже завладело безумие. Йен более не понимал, что делает, кого пытается убить. Им владела удушающая ярость. Она влекла его за собой, подчинив рассудок и волю, лишив возможности остановиться, усугубляя гнев и отчаяние, вынуждая убивать всякого, кто возникал на пути.

Лишь пронзительный женский крик заставил его очнуться, сбросить пелену безумия и оглядеться вокруг. Йен стоял среди оледеневших руин. Клетка, какой он ее помнил, более не существовала, разрушенная едва не до основания. Мага окружили дэйны, а среди развалин тут и там виднелись безжизненные, вывернутые тела, заваленные каменными обломками.

Тяжело и сипло дыша, Йен растерянно озирался и постепенно приходил в разум. Руины. Иней на обрушившихся стенах. Сизые облачка пара, срывающиеся с губ живых. И всего в двух шагах от рассвирепевшего мага, среди каменных обломков стояла на коленях Милиана и закрывала собой распростертого без сознания Волорана. Ее руки, сплетенные в замок, побелели от холода и напряжения, но из последних сил сдерживали свирепый натиск.

– Мили…

– Не трогай его! Не трогай! – закричала она, срывая голос.

– Мили… – Он совсем растерялся, потому что не помнил ничего из случившегося, потому что не хотел пугать или причинять боль.

– Не тро-о-огай!

…Дэйны хотели уничтожить Йена. И если бы не вступился Волоран, молодого мага казнили бы на месте. Но старший брат потребовал суда Маркуса, и ему уступили.

Поэтому ту ночь, которая должна была сделать Милиану свободной от Клетки, девушка провела рядом с Йеном. Он спросил:

– Мили, это все сделал я? – А в глазах было столько ужаса и боли, что ее сердце сжалось. – Я ничего не помню… Почему?

И он осел на засыпанный обломками пол, пряча лицо в ладонях.

– Не бойся меня… Пожалуйста, не бойся меня…

Ей было страшно. Безумно страшно даже подходить к нему. Но больше и вовсе никто не осмеливался. А он был… испуган и одинок. Поэтому она подошла. Хотя ноги подгибались от ужаса. И опустилась рядом. И обняла поникшие плечи. И что-то говорила, и гладила по волосам, в которых, словно покрывшаяся инеем, серебрилась длинная белая прядь. И она вытирала уголком передника рану на его лице, оставленную каменным обломком, – длинную борозду, пролегшую от виска до кадыка. Он не чувствовал боли и смотрел в пустоту. И даже не верилось, что он может причинить кому-то зло. Такой он был потерянный и опустошенный. Но она-то знала, она помнила…

А потом дэйны подняли его на ноги, повели в чудом сохранившееся крыло Клетки и втолкнули в келью с надежной дверью. Он оглянулся, ища глазами Милиану, и та не смогла равнодушно уйти. Шагнула следом, и тяжелая дверь захлопнулась за ее спиной.

Девушка обнимала его – такого холодного, измученного, застывшего. Говорила какие-то слова утешения, а потом положила израненную поседевшую голову себе на колени и гладила, гладила по волосам. Он уснул, но даже во сне крепко стискивал ее ледяную ладошку, боясь, что Милиана уйдет, лишит его утешения.

Но она не могла уйти. Не столько потому, что жалела его, сколько потому, что теперь безумно боялась. Лихое дело: маг, еще не получивший назвище, убил несколько десятков послушников. Убил дэйна. Разрушил Клетку и… выжил! Это казалось невозможным, ведь даже Жнец не мог за один раз уничтожить стольких людей, наделенных силой, и не упасть при этом осушенным. А Йен смог. И это испугало не только дэйнов. Сам заключенный под стражу был от этого в ужасе. Милиана же… просто осталась рядом, помогая пережить эту ночь.


– Не меняет, – прошептала магесса. – Ничего это не меняет…


Зария и волк в овечьей шкуре | Перехлестье | Василиса и воспоминания



Loading...