home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


6

На следующее утро мы вынесли весь мусор со двора. Кавабэ упирался как мог, но все-таки мне удалось его уговорить.

Меня очень задело, что и дед, и Сугита считали меня вруном.

После того как мы с Кавабэ и Ямаштой сделали пять заходов от дедова дома до фонарного столба, мусора у входа почти не осталось.

— Он еще дрыхнет небось, подлый дед! — Кавабэ попытался заглянуть в окно веранды. Окно было закрыто.

После обеда, возвращаясь из летней школы, мы остановились на противоположной стороне улицы и, поглядывая в сторону дедова забора, стали решать, что делать. Ямашта сказал, что если мы снова попадемся на глаза Сугите и его компании, то это будет очень плохо.

— Так значит, все? Конец слежке? — мрачно сказал Кавабэ.

— Значит, конец.

— Ну уж, дудки! Я не согласен! — Кавабэ решительно пересек улицу и направился к забору. — А вы как хотите, можете проваливать.

Ямашта посмотрел на меня. Вид у него был такой, будто он вот-вот сейчас расплачется. Что же делать? Как поступить? Кавабэ и сам прекрасно понимает, что Ямашта прав. Он хоть и смотрит поверх забора к деду во двор, но нет-нет да и оглянется вокруг. Неспокойно ему.

— Брось, Кавабэ. Ничего хорошего из этого не выйдет, — умоляюще сказал Ямашта.

Но тут окно на веранде со скрипом открылось, и послышался знакомый голос:

— Ужас! Все травой заросло. И комаров от нее столько развелось, что окно страшно открыть.

И пришлось нам приступить к прополке дедушкиного садика. Как Ямашта и подозревал, Сугита с Мацуштой наведались к забору. Увидев нас за работой — мы сосредоточенно работали, молча отмахиваясь от комаров, — они вытаращили от удивления глаза и через несколько минут ушли.

Садик и правда весь зарос травой. Как будто тут и не жил никто никогда. Стоило вынести мусор, и сразу стало заметно, как у деда тут все запущено. Скрестив ноги, дед сидел на веранде. Голову он подвязал полотняным полотенцем, как банданой.

— Пальцы сильнее сжимайте! Не ленитесь! — покрикивал он, глядя на нас.

— Может, сам попробуешь? Чё раскомандовался, — буркнул себе под нос Кавабэ.

Но дед услышал.

— У меня колено болит. Я наклоняться не могу.

— Ничего себе слух! — Кавабэ аж присвистнул от удивления.

Но на этот раз дед сделал вид, что не услышал, и ничего ему не ответил.

— Он нас совсем заездит, — сказал Ямашта.

— Не ной. Мы должны быть готовы на все для достижения главной цели, — ответил Кавабэ, глядя себе под ноги.

По его лицу струился пот, заливая сбившиеся набок очки. Сколько он их ни поправлял, они все равно сползали и повисали на кончике носа.

Ямашта, когда садится на корточки, почти сразу же теряет равновесие. Наверное, оттого что он толстый. Вот он тянет из земли пучок травы — оп! — сел попой на землю. КПД — ниже некуда. У меня болят пальцы ног и пятки. Я терплю из последних сил. Чувствую, как начинает болеть спина.


— Кияма-кун!

Это произошло на третий день Великой Прополки. До полной и сокрушительной победы над растительностью оставался буквально один шаг. У забора стояли и махали нам рукой две девочки из нашего класса: Томоко Симада и Аяко Сакаи.

— Э-э… — Я поднялся с корточек и посмотрел на девочек, не зная, что сказать. С тех пор как начались летние каникулы, мы их ни разу не видели.

Томоко и Аяко — самые красивые девочки в классе. Среди мальчишек время от времени даже устраивается тайное голосование, чтобы решить, кто же из этих двоих все-таки красивее.

У Томоко смуглая кожа и немного удлиненные глаза. Изящный нос, аккуратный рот с немного выдающейся вперед нижней губой. Томоко обожает спорт. У них дома есть свой собственный теннисный корт. Она говорит, что ее самое любимое занятие — играть с папой в теннис.

Аяко всегда приветливо улыбается. Когда на ее лицо падают солнечные лучи, мягкий пушок на бледно-розовых щеках вспыхивает золотом. Она похожа на фею, родившуюся из персика.

Мне больше нравится Томоко. Ямаште — Аяко. А Кавабэ они обе не нравятся.

Девочки держат в руках ракетки. На голове и у той, и у другой — козырек от солнца, отчего они кажутся взрослее, чем на самом деле. Наверное, собрались к Томоко играть в теннис.

— Кияма-кун! Какие вы молодцы, что дедушке помогаете! — крикнула Томоко.

— А мне мама сказала: «Ты бы тоже пошла со своей подружкой и помогла бы дедушке вместе с ребятами». — Аяко не сводила с меня своих огромных глаз, и хотя Томоко нравилась мне больше, я почувствовал, как заполыхали мои уши.

Только я собрался позвать девочек к нам, как в разговор вступил Кавабэ.

— Извините, дорогуши, но мы уж как-нибудь без вас обойдемся, — сказал он. — Раз сами начали, значит, сами и закончим.

Томоко и Аяко недоверчиво воззрились на Кавабэ, словно прикидывая, можно ли ему доверять, а потом вдруг ойкнули, переглянулись и посмотрели куда-то поверх наших голов. Я обернулся и увидел деда. Он стоял рядом с дверью и держал в руке пластиковый пакет. Мы так увлеклись прополкой, что не заметили, как он вышел из дома. Интересно, давно он уже так стоит?

Девочки тихонько ахали и то и дело на него поглядывали. Будто он не престарелый старикан, а кинозвезда какая-нибудь. А он стоял у двери в серой рубашке с короткими рукавами и в трениках с отвисшими коленками, явно не понимая, что происходит. На вот Томоко и Аяко перестали шушукаться и поприветствовали деда звонким хором:

— Здравствуй-те!

Дед почесал заросший неопрятной щетиной подбородок и, слегка поджав губы, буркнул в ответ:

— Здравствуйте.

Прозвучало совсем не похоже на то «эй вы!», с которым он обычно обращался к нам.

— Нет, вы слышали как он это сказал, а? — Ямашта посмотрел на нас с Кавабэ. — Все-таки хорошо быть девчонкой.

— Может, и хорошо, а может, и не очень.

— Ну, пока, мальчики. Держитесь!

Улыбнувшись нам на прощанье, Томоко и Аяко ушли.

— Смотри-ка, ушли. Хотя он их не отпускал!

— Ага, — поддакнул Ямашта. — А еще говорили, что помогут…

— Они потому ушли, что рожи ваши дурацкие видеть уже не могли больше, — для пущей наглядности Кавабэ высунул язык.


Мы с новыми силами принялись за работу. У нас словно открылось второе дыхание. Мы больше не тратили силы и время на пустую болтовню. Работали сосредоточенно, позабыв обо всем: о маме, о папе, о школе, о летних каникулах, о дополнительных занятиях и о том, что мы ползаем на корточках во дворе у деда. Мы просто методично выдергивали траву, пучок за пучком. Вечером, вернувшись домой, каждый из нас поужинал, принял ванну, сделал уроки на завтра и лег спать. И спал крепко-крепко. Без снов. Без всяких там глупых призраков…

К вечеру следующего дня с прополкой было покончено. На подсохшей земле двора торчали только мы, османтус и столб с натянутой на нем веревкой для сушки белья. Мусора вокруг не было. Травы тоже. На веранде громоздилась гора сухого белья. В последнее время дед затевал стирку чуть ли не каждый день.

— Ну, вот и все! — сказал Ямашта.

— Ага.

— Тут как-то просторнее стало.

— Даже не верится, что это тот же самый двор.

— И правда… — я глубоко вздохнул.

— Вот вам, режьте! — сказал дед, вынося из глубины дома большущий арбуз. На веранде уже были приготовлены доска и ножи для нарезания арбуза. Мы зашли на веранду, сели. Вокруг витал приятный запах свежевыстиранного белья и аромат курившихся благовоний, которыми дед отпугивал мошку и комаров.

Дед постучал по арбузу и сказал:

— Хороший арбуз, зрелый.

Вот интересно, как он понял, что у арбуза внутри? Стучал-то он снаружи…

Как до этого дед по арбузу, Ямашта постучал Кавабэ по голове и хихикнул.

— Ты чего?

— Ау, есть там что-нибудь?

— Ах, ты! — рявкнул Кавабэ и попытался тоже стукнуть Ямашту. Ямашта хохотал, прикрывая голову руками, и кричал: «Раздавишь, раздавишь», потому что Кавабэ навалился на него сверху всем весом.

— Хорош баловаться, — сказал я и тут же получил от Кавабэ по голове.

— Ну все, все. Хватит уже.

— А чего он лезет?!

Ямашта захохотал еще сильнее. Тут уже я не выдержал и треснул его по лбу.

— Ой! Больно же!

— Ну-ка, валите с веранды! — не выдержал дед. — Расшумелись тут.

— Сейчас свалим, только вот арбузика поедим, — сказал Кавабэ, хотя сам запретил нам с дедом разговаривать.

— Так ешьте быстрее, троглодиты.

— А вы знаете, что это ягода? — Кавабэ погладил арбуз по крутому боку. — Огромная ягода. Наверное, когда люди ее в первый раз увидели, о-очень удивились.

— Давай, режь, болтун, — сказал дед.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что я никогда раньше арбуз не резал.

— Никогда не резал арбуз?

— Так он же уже нарезанным продается. Мы целый не покупаем, потому что нам с мамой его не съесть.

— Н-да… — дед посмотрел на арбуз. Наверное, вспоминал, когда он сам в последний раз покупал арбуз целиком.

— Ну, вот и хорошо, что не резал. Как раз научишься, — сказал Ямашта. Он взял нож, посмотрел на него, сказал «секундочку» и, вскочив, вдруг побежал на улицу. Нож остался лежать на веранде.

— Эй, ты куда?

— Сейчас вернусь.

Минут через десять он появился, запыхавшийся, держа в руках какую-то штуку, похожую на огромный чернильный камень.

— Ого, — сказал дед. Ямашта улыбнулся. Мы с Кавабэ уже вообще ничего не понимали.

— Неси в раковину на кухне, — распорядился дед.

Ямашта скинул кроссовки, взял нож и зашел в дом.

Кухня располагалась на другом конце дома. Над раковиной было небольшое окошко. Мы видели, как Ямашта положил в раковину похожую на камень штуку, смочил ее водой, а потом со стороны кухни послышались какие-то странные вжикающие звуки.

— Чего это ты там делаешь?

Ямашта даже не посмотрел в нашу сторону.

Дед снял сандалии и тоже вошел с веранды в дом. Мы с Кавабэ пошли вслед за ним.

Не подходящий по сезону котацу тем временем уже был убран в шкаф. Теперь обстановка небольшой устланной татами комнаты состояла из складного низкого столика, маленького комода с телевизором на нем и шкафа в углу. Если не считать валявшейся на полу подушки, набитой гречневой крупой, в комнате был идеальный порядок. Никаких тебе сувениров или запыленных искусственных цветов или настенных календарей. Ничего лишнего. Даже как-то слишком убрано.

На полутемной кухне пахло старым домом. Деревянный пол приятно холодил ступни. Справа была входная дверь, слева, должно быть, ванная и туалет. На полочке над раковиной — две кастрюльки. В мойке — чайная чашка.

Ямашта, крепко сжав в правом кулаке рукоятку ножа, равномерно водил лезвием по камню: взад-вперед, взад-вперед. Четырьмя пальцами левой руки он прижимал лезвие к камню. Лицо у Ямашты было серьезное. Губы плотно сжаты.

— Он нож точит! Вот это да! — восхищенно сказал Кавабэ.

— Здорово у тебя получается, — похвалил дед.

— Так у меня же у папы — рыбная лавка, — оторвавшись на секунду от своего занятия, сказал Ямашта. — Он сам знаете как здорово ножи точит!

Немного поменяв наклон ножа, Ямашта продолжил. Вокруг было тихо-тихо: никаких звуков, кроме вжиканья лезвия по камню и стрекота цикад со двора.

— Ты тоже хочешь в рыбной лавке работать, когда вырастешь? — спросил дед.

Лезвие ножа серебристо поблескивало в полутьме, как рыбья чешуя. Ямашта смотрел на нож, не отрываясь, и молчал.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Мама все время говорит: «Чем в глупой лавке торчать, лучше учись как следует». Она говорит: «От лавки этой никакой прибыли. Так, глядишь, и замуж за тебя никто не пойдет. Вот выучишься, найдешь себе приличную работу, приличную невесту…»

Он остановился. Перевернул нож. Поменял руки и снова начал мерно водить лезвием по камню туда-сюда.

— А мне нравится работать в лавке, как папа! — Ямашта легонько провел по лезвию большим пальцем, чтобы проверить свою работу.

— О… Осторожно, острое! — сказал Кавабэ.

— Не волнуйся.

Я никогда раньше не видел Ямашту таким уверенным в себе.

— Ты что, ни разу не порезался? — спросил я.

— Да нет, конечно, порезался. И не один раз. Но если все время бояться и к ножу не подходить, то никогда не научишься с ним обращаться.

— Все ты правильно говоришь, — сказал дед.

— А это не я. Это папа так сказал, — улыбнулся Ямашта. — Я тогда очень сильно порезался. Не то что к ножу, к доске разделочной боялся подходить. Нож — это вещь такая: им человека убить можно, а можно наоборот, как папа говорит, вкус к жизни вернуть — если что-то стоящее приготовить. Все зависит от того, как ты им пользуешься. Ясно? Теперь-то я уже рыбу запросто разделываю. Ничего не боюсь. Хоть селедку, хоть ставриду одной левой распластую на три части.

Мы восхищенно смотрели на Ямашту. Тем временем он закончил точить нож и отправился на веранду, к арбузу. Двор, залитый ярким летним солнцем, казался из полутемной кухни сияющим параллелепипедом света.


Нож с хрустом вошел в арбузный бок, и арбуз, будто того только и ждал, распался на две половины.

— Я же говорил, хороший арбуз, — сказал дед.

— Здорово! — Кавабэ не отрывал глаз от ножа, как если бы вид сияющего лезвия мог помочь ему удержать впервые пережитое, неповторимое ощущение — первый раз в жизни он сам разрезал арбуз.

— Ты, парень, поаккуратней. Знаешь выражение такое: «кой-какому дитяте ножа не давати»? — ухмыльнулся дед.

— Какому еще дитяте? — насупился Кавабэ.

— Не знаем мы такого выражения, — сказал Ямашта, и было непонятно, то ли он так ловко прикидывается, то и ли и по правде не знает.

В красной арбузной плоти скрывалась армия черных семечек, таких крепеньких и свежих, что казалось, сейчас эти семечки, как десантники, сами начнут выпрыгивать из арбуза одна за другой. Каждую половину мы поделили на четыре части. Каждую такую восьмушку — еще напополам. Каждый выбрал себе дольку, и, едва сдерживаясь от нетерпения, мы наконец-то впились зубами в сочную арбузную мякоть. В горле у нас к тому времени пересохло, и арбузный сок казался от этого еще вкуснее. Дед поделил свою дольку еще на две части и ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусочек.

— Ну что, вкусно?

— Ага!

— Особенно после того как поработал и пропотел как следует. — От улыбки глаза Ямашты превратились в две щелочки.

Кавабэ снял футболку.

— Это чтобы арбузным соком не запачкать. Он не отстирывается.

Мы с Ямаштой последовали его примеру и тоже разделись по пояс. За все лето мы так ни разу и не сходили в бассейн и животы у нас были белые, лягушачьи. Между светлой и загорелой кожей — отчетливая граница: на руках и на шее — там, где кончаются рукава и воротник футболки.

— Стопроцентный прополочный загар, — сказал я, и дед вдруг засмеялся. Весело, во весь голос. Совсем не так, как раньше, когда он просто фыркал себе под нос.

— Вот бы вас сложить вместе и поделить на два. Получился бы идеальный человек, — сказал Кавабэ, смерив нас с Ямаштой взглядом.

— Вот бы тебе помолчать и не лезть с дурацкими предложениями, — ответил я.

— Во-во, не лезть с дурацкими предложениями. — поддакнул Ямашта.

Кавабэ, конечно, не такой тощий, как я. Но в его рыбьей, какой-то полупрозрачной фигуре есть что-то такое, отчего он кажется совершенным задохликом. Да и ростом он особо не вышел: вон Ямашта его уже почти догнал. Когда он стоит голый по пояс в этих своих очках, возникает ощущение, будто очки весят несколько килограмм — такими тяжелыми кажутся они на его тонкой переносице.

— Слушай, может, снимешь очки?

— Это еще с чего? — Кавабэ впился зубами в арбуз. На его сутулой спине отчетливо выделялись бугорки позвонков.

— Ни с чего. Просто так. Можешь и не снимать.

— А какой завтра день? — вдруг спросил Кавабэ.

— Э-э…

— Среда, — ответил дед.

— Значит, завтра выносим мусор. — Кавабэ взял двумя пальцами обглоданную арбузную корку.

— Ой, — сказал Ямашта, глядя на небо, — смотрите, дождь пошел.

На белесой, высохшей земле появились первые черные точки. Потом в воздухе повис характерный влажный аромат, исходящий от смоченной дождем земли. Этот аромат смешивался с запахом курительной палочки.

— Наступит осень, надо будет посадить чего-нибудь во дворе, — голос деда прошил полотно дождя и добрался до моих ушей. — Календулу или что-нибудь такое… Посадим?

— А чего осени ждать? Давайте прямо завтра и посадим! — Кавабэ если решил что-то сделать, то откладывать не станет. Не умеет он так.

— Ишь ты, какой нетерпеливый, — дедушка усмехнулся, по-прежнему неотрывно глядя в небо.

— Летом вроде ничего не сажают и не сеют, — сказал Ямашта.

— Да чего вы так волнуетесь? Полежат себе семена спокойно в земле, подождут до осени и взойдут, когда им надо будет.

— И верно. Давайте завтра уже посадим, — сказал я.

Ямашта с сомнением покачал головой.

— Ямашта, что сажать будем?

— Ну-у.

— Клематис, — сказал дед.

— Нарцисс, — сказал Кавабэ.

— Фиалки, — сказал я.

— Редьку, — сказал Ямашта.

— Тьфу ты! Какую еще редьку?! — У Кавабэ даже челюсть отвисла.

— Дайкон. Он красиво цветет.

— Точно! — сказал дед. — У дайкона цветы на полевые лютики похожи, только белые.

— Первый раз слышу.

— Зверобой, — сказал я.

— Гвоздики, — сказал Кавабэ.

— Полевые хризантемы, — сказал Ямашта.

— Хиганбана, адский цветок, — сказал дед.

Анемоны, клыкачи, керрии, пионы, ликорисы, седумы, колокольчики…

Дедушка одно за другим говорил названия цветов, о которых мы никогда раньше не слышали. Глядя на голый двор, омываемый потоками дождя, мы меч тали о цветочных полях. Мы прислушивались к звуку, с которым вода падала с небес на эту словно заново родившуюся землю, жаждущую не только влаги, но и новой зелени, новых корней…


предыдущая глава | Друзья | cледующая глава