home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


7

«Лавка семян Икэда».

Сразу после занятий мы отправились в лавку, которая располагалась напротив станции, в старом двухэтажном деревянном доме, зажатом между двумя многоэтажками. Краска на вывеске над входом облупилась. Стеклянная дверь была приоткрыта, но внутри было темно.

— Может все-таки в цветочный пойдем, который на станции? — сказал Кавабэ, заглядывая внутрь. Цветочный на станции открылся совсем недавно, в только что отстроенном здании, отделанном белой плиткой.

— Нет, цветочный не годится. Семена надо в специализированном магазине покупать.

Я уже бывал в этой лавке раньше. Когда я учился в первом классе, мы приходили сюда с мамой покупать семена вьюнка. Я умудрился потерять пакетик с семенами, которые нам раздали на уроке природоведения — у нас задание было такое: посадить вьюнок и наблюдать за ним. Вот мама и привела меня сюда. Купленные в лавке семена я посадил в горшок и поливал каждый день. После того как появились первые листочки, вьюнок начал расти быстро-быстро. Он перерос подпорку из бамбука, обвился вокруг балконных перил, взобрался вверх по водосточной трубе и так бы и продолжал залезать все выше и выше, но выше уже было некуда. Какое-то время он еще тянул свои тоненькие ручки-стебельки к небу, но потом смирился. В тот год у нас на балконе один за другим расцветали гигантские пурпурные цветки. Мы с мамой старательно заносили все, что касалось вьюнка, в дневник наблюдений. Потом мы сравнивали эти дневники в классе, и я помню, что у моего вьюнка оказалось больше всего цветков. Из пурпурных лепестков мы с мамой сварили красящую жидкость и раскрасили несколько носовых платков. Да… Тогда мама вообще не пила вина…

Я вдруг вспомнил, что когда цветки отцвели, я собрал их семена. Даже не верилось, что в этих маленьких блестящих черных семечках спят до поры до времени пурпурные, красные и белые цветы. Это было так странно. Я аккуратно подбирал семечко за семечком и складывал их в пакетик. Интересно, что стало с тем пакетиком? Куда я его подевал?

— Добрый день, извините!

В лавке прохладно. Кругом стоят полки с множеством ящичков. Здесь, как и в любом старом доме, тоже свой характерный запах — аромат курительных палочек и какой-то вкусной домашней еды.

— Иду, иду.

Лавка отделена от жилой части дома короткой темно-синей занавеской из плотной ткани, которая закрывает дверной проем примерно на треть. Слышно, как шаркают по татами ноги. Занавеска колеблется и отодвигается. В глаза ударяет яркий свет, откуда-то доносится звон колокольчика.

Из-за занавески появилась миниатюрная старушка. На ней сиреневая блузка с рукавами до локтей. Старушка смущенно потирает тонкие запястья. У нее маленькие ладони. Аккуратный маленький рот. И глаза тоже маленькие и круглые. Красивые седые волосы собраны на затылке в хвостик. Старушка ниже, чем я. На ее крошечные ноги надеты носки, поверх носков — сандалии. Она очень похожа на маленькую девочку.

— Извините, мы хотим купить семена.

— Конечно. А какие вам нужны? — Такие, которые прямо сейчас можно посадить, — сказал Кавабэ.

— Сейчас уже август, — сказала старушка. — Вам лучше всего подошел бы клематис, — немного подумав, добавила она.

— О! Это как раз то, о чем дед говорил, — обрадовался Ямашта.

— Точно! Говорил!

— Тогда его и возьмем.

— Только вот, хотя клематис и сажают летом, из семян его почти никто и никогда не выращивает, — с сожалением сказала старушка. — Поэтому у меня семян клематиса и нет.

Она принялась один за другим выдвигать и задвигать ящички. «Посадить прямо сейчас», — бормотала она себе под нос. Ящички были плотно набиты пакетиками с семенами. Пакетики эти точь-в-точь походили на библиотечные билеты в специальных ящичках, которые стоят в библиотеке. Цветочные сады, дремлющие в темноте в ожидании света и влаги. Я бы не удивился, если бы сейчас старушка достала из какого-нибудь ящика и мой пакетик с семенами вьюнка.

— А вы в горшок будете сажать? — вдруг спросила она, медленно повернувшись в нашу сторону.

Интересно, я видел ее, когда приходил сюда с мамой?

— Во дворе.

— Ага, значит, на клумбе.

— Не, во дворе. Мы весь двор хотим засеять.

— Прям весь двор? Молодцы, мальчишечки! — старушка улыбнулась.

Отвернувшись, она зашаркала к очередному ящичку.

— Коли так, вот это подойдет в самый раз! — С этими словами она достала из ящика пакетик и, приблизившись ко мне почти вплотную, сунула его мне в руку. Это были семена космеи, или, как ее еще называют, мексиканской астры. На пакетике было написано, что высаживать ее надо в середине июня.

— Если космею сейчас посадить, она невысокой вырастет, но зато цвести будет красиво — вся в цвет уйдет. Если вы целый двор собрались засеять — это как раз то, что вам нужно, — сказала старушка, заметив, что я прочел надпись на пакетике. — Космея, она простор любит!

Потом она объяснила, что летом цветы прекрасно обходятся без подкормки и что достаточно просто разбросать семена по двору — никакие специальные ухищрения не нужны.

— Сколько вам пакетиков?

— Ну-у…

— На целый двор штук десять-двенадцать понадобится, не меньше, — старушка улыбнулась.

— А сколько один пакетик стоит? — спросил Ямашта.

Точно! О деньгах-то я и не подумал.

— Сто иен.

Повернувшись к старушке спиной, мы срочно начали подсчитывать наличность.

— У тебя сколько?

— Четыреста иен, — сказал Кавабэ.

— Триста пятьдесят. Это на бутерброд, — пояснил Ямашта.

У меня было триста иен. Значит, тысяча пятьдесят иен на троих.

— Отлично. Покупаем на все деньги.

— А как же обед?

— Без обеда.

— Как «без обеда»?

— А что такого? Ну, не пообедаешь разок. Похудеешь немного. Делов-то, — Кавабэ взглянул на притихшего Ямашту. Тот ничего не сказал.

Пока мы совещались, старушка начала упаковывать пакетики в бумажный сверток.

С той стороны занавески послышался голос:

— Бабушка! — юная девушка, на вид старшеклассница, заглянула в лавку.

— А, у тебя покупатели.

Длинные волосы собраны в конский хвост. Подбородок немного островат. Лоб — круглый. Очень похожа на бабушку.

— Эли-тян, поможешь мне?

— Да, конечно.

Белая рубашка Эли-тян притягивала свет в полумраке лавки. Вместе с бабушкой Эли доставала пакетики с семенами космеи из ящика. Потом помогла их завернуть.

— Они весь двор собрались засеять.

— Космея очень для этого подходит. И возиться с ней особо не нужно, — девушка посмотрела на Кавабэ и улыбнулась. — Здорово, что у вас есть двор.

— Это не наш двор, а дедушки, — Кавабэ поспешно отвел глаза. — Мы-то сами в многоэтажке живем.

Он говорил так тихо, что его едва было слышно. У него начала дергаться нога. Я крепко сжал ему плечо.

— Вот как… — девушка внимательно посмотрела на Кавабэ и больше ничего не сказала.

Закончив упаковывать семена, она протянула нам сверток.

— Спасибо. А это вот…

— Да берите так. Это еще с весны осталось, непроданное. Как раз и заберете, — сказала старушка. — Мы все равно лавку эту скоро закроем.

Она грустно улыбнулась.

— А вы молодцы! Цветы во дворе сажаете. В вашем возрасте это редкость. Спасибо! — Сказав это, старушка вдруг поклонилась.

— Дедушка, наверное, очень обрадуется, — Эли-тян ободряюще кивнула Кавабэ.

Хоть они и отказывались брать у нас деньги, мы оставили тысячу пятьдесят иен на одной из полок. Поблагодарили, взяли сверток и отправились к нашему деду. Всю дорогу Кавабэ прижимал сверток к груди, как ребенка, и не проронил ни слова.

У деда во дворе мы высыпали все семена из пакетиков. Получилась целая миска. Семечки были продолговатые, гладкие на ощупь. Каждый взял полную пригоршню. Согнувшись чуть не до земли, мы ходили по двору, но не разбрасывали семечки, а скорее аккуратно раскладывали их тут и там.

— Ого! Где это вы столько семян взяли? — удивленно спросил дед.

— Мы ограбили цветочную лавку, — сказал я.

— Вы? Ограбили? Ну-ну, — дед хихикнул. А сам, между прочим, поначалу думал, что мы у него стащить чего-то хотим. Только теперь об этом, видно, забыл.

— Непривычно видеть, как вы ходите и космею эту сеете. В деревне она каждый год у нас сама вырастала.

— В какой деревне?

— На Хоккайдо. Знаете остров такой на севере?

— Хоккайдо…

— Я там жил, когда был таким, как вы, примерно, — дед прикрыл глаза.

Я тоже прикрыл глаза. Мне показалось, что я слышу, как над полем проносится ветер, шевелит нежные цветы космеи, шелестит листьями и стеблями. Интересно, каким дедушка был в детстве? Лысины у него тогда точно не было. Наверное, он был худым и загорелым… Я изо всех сил старался представить себе его лицо. Но почему-то вместо него видел себя, стоящего посреди заросшего цветами поля.

— А знаете, что космея означает на языке цветов? — спросил Ямашта.

— Не-ет.

— Девичье что-то там.

— Что еще за «чтототам»?

— Ну, на пакетике было написано.

— Девичье… девичья… не-е… чего-то такое.

По всей веранде были разбросаны пустые пакетики с отпечатанной на них фотографией цветов космеи, штук пятьдесят, не меньше. Было похоже, как будто на веранде космея уже расцвела. Я поднял с полу один из пакетиков и посмотрел на его обратную сторону.

«Японское название: осенняя вишня. Семейство: астровые. Регион: Мексика. Значение на языке цветов: девичья непорочность».

— Ну, чего там написано? — спросил Ямашта.

Но мне почему-то не хотелось произносить это вслух. Мне вдруг подумалось, что это какое-то секретное, заветное слово.

— Ты что, прочитать не можешь, Кияма?

— Да могу я, могу.

— Ну, так, что написано-то?

— Непорочность! — отчего-то рассердившись, крикнул я. — Ты сам-то читать умеешь? Знаешь вообще, что такое «непорочность»?

Ямашта распрямился.

— He-а, не знаю. Что это?

Кто бы сомневался. У Ямашты по родной речи такие отметки, что ничему уже удивляться нельзя.

— Это значит «невинность».

— Невинность?

— Невинность. Значит, вины нет. Ничего плохого не делает человек… Понимаешь ты? — буркнул я.

— Ничего плохого? А что можно считать «плохим»? — задумчиво сказал Ямашта. — Вот, например, летнюю школу прогуливать — это плохо? Или сладости по ночам жрать?

— Подумай сам.

— Или, скажем, контрольную от родичей прятать… и врать, кстати, тоже нехорошо.

Дед засмеялся.

— Да замолчите вы уже! — с досадой сказал Кавабэ. — Сейте давайте.

— Ты, Кавабэ, какой-то странный. Какой-то ты сам не свой. Молчишь все время… — начал было Ямашта, но я его остановил.

— Оставь его, — сказал я. И еще хотел сказать: «Он про Эли-тян из лавки думает». Но как раз этого-то я и не сказал. Проявив гуманность и милосердие воина.

Откуда-то из недр дома дед принес старый шланг. На кончик шланга была насажена, вернее, прикреплена с помощью веревки и каких-то добавочных приспособлений, дырчатая штука, как у лейки. Дед сунул шланг мне в руки и подмигнул, кивнув в сторону Кавабэ, который сидел на корточках к нам спиной. Ямашта фыркнул, прошмыгнул через веранду в дом и повернул на кухне кран, к которому был прикручен второй конец шланга.

— Готово, — послышался его сдавленный шепот.

Я покрепче сжал шланг и прицелился. Через несколько мгновений оттуда ударил расщепленный насадкой на множество маленьких струек поток воды.

— A-а! Вы чё?! Она же холоднющая! — заорал Кавабэ. — Хватит!

Он пытался увернуться от воды, но боялся наступить на посаженные семена, поэтому крутился на одном месте, стоя на цыпочках, прямо как заправский балерун. Мы с Ямаштой дружно расхохотались, а вслед за нами рассмеялся и дед.

— Ух ты, как красиво! — послышались вдруг из-за забора голоса Томоко и Аяко.

— Чего? — Кавабэ от неожиданности остановился, и веер воды окатил его ягодицы — штаны тут же промокли.

— Очень красивая радуга, — сказала Томоко.

— И правда!

Я немного поменял угол наклона, и теперь с веранды тоже стало видно небольшую яркую радугу — семь солнечных цветов. Достаточно одной небольшой водяной струи — и вот уже в воздухе повисла радуга, увидеть которую в обычной жизни удается не так уж часто. Солнечный свет скрывает в себе целых семь цветов. Да и вообще в мире есть много вещей, которые прячутся он наших глаз, и разглядеть их не так уж просто. Некоторые из них можно увидеть почти сразу, как эту радугу, стоит только поменять угол зрения. Но иногда надо пройти долгий нелегкий путь, и только в самом конце тебе вдруг откроется то, что все это время было от тебя скрыто. И меня тоже, наверно, дожидается в каком-нибудь тайном месте что-нибудь такое… Прячется и ждет, пока я его найду.

В конце концов насадка от лейки не выдержала давления воды и сдалась — оторвалась от шланга, взлетев в воздух. Вода продолжала литься, но как-то рывками, оставляя на земле, в которую мы только что закапывали семена, небольшие вмятины.

— Ну-ка, — дед торопливо выхватил шланг у меня из рук и прижал его конец пальцами. Вода брызнула тонкой, но сильной струей и угодила Кавабэ прямо в лицо.

Он взвыл. Девчонки засмеялись, и их смех, как стайка птиц, вспорхнул и поднялся в небо.

— Виноват! Прости! Ты в порядке? — дед изо всех сил сдерживался, чтоб вновь не засмеяться. Тут наконец Ямашту осенило — он побежал на кухню и закрыл кран.


Я лежу в кровати и считаю вдохи и выдохи. Один, два, три, четыре, пять, шесть… четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… тридцать. Обычно после тридцати я начинаю сползать в сон, который потихоньку окутывает меня со всех сторон. Но иногда, как старый ботинок, который по всем правилам должен быть утонуть, но почему-то всплывает на поверхность, я выныриваю из сна, и тогда снова приходится начинать счет сначала: один, два, три, четыре…

Как-то раз я прочитал в одной книжке, что человек за свою жизнь делает от шестисот до восьмисот миллионов вдохов и выдохов. И я начал все время считать вдохи и выдохи. И никак не мог остановиться. Кажется, это было, когда я учился во втором классе. Чем дольше я считал, тем труднее становилось дышать, потом я начинал задыхаться, и в конце концов у меня начинался нервный кашель. Когда кашель проходил, я снова начинал считать с самого начала. Я считал во время уроков. Я считал во время еды. Довольно часто я начинал дышать ртом, отчего кашлял еще сильнее. Так что мама в отчаянии говорила мне: «Да прекрати же, наконец, кашлять!» Но как прекратить, я не знал.

Почти каждый вечер я плакал и кричал:

— Мамочка! Я не могу дышать. Я разучился. Я сейчас умру!

Поначалу мама не знала, что с этим делать. Она приходила ко мне с чашкой теплого молока, садилась рядом с моей подушкой… Я понемногу успокаивался. Но стоило ей уйти, и все начиналось заново.

— Я не могу дышать! Я сейчас умру!

Теперь я не зову маму, но перед сном обязательно считаю вдохи и выдохи. Интересно, сколько их я уже сделал с тех пор как родился? Если восемьдесят лет — это восемьсот миллионов, то двенадцать — это получается сто двадцать миллионов. Значит, сквозь меня прошло шестьдесят миллионов глотков — ма-аленьких таких глоточков — воздуха. Но вообще-то, конечно, никто не может знать, сколько раз он успеет вдохнуть и выдохнуть за всю свою жизнь. В какой-то момент все закончится — просто возьмет и прервется после пятисот миллионов вдохов и выдохов. Или после восьмиста миллионов вдохов. Или после девятисот миллионов. А может статься, всего лишь после трехсот. А после этого… Наверное, я перейду в другой мир. А может быть…

Я задерживаю дыхание. Закапываюсь лицом в подушку. Считаю секунды: один, два, три… тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре… Глаза у меня крепко закрыты. Я вижу, как в темноте начинает мерцать и разгораться желтый свет. Свет приближается и превращается в большое поле, сплошь заросшее желтыми цветами. Я взмываю вверх, как птица, и пролетаю над этим полем. Или нет. Это не поле. Это огонь. Желтые цветы превращаются в желтые горячие языки пламени. Теперь вокруг меня бушует море огня. Вижу кого-то — он стоит посреди пламени, машет мне рукой. Кто же это?.. Но все, сон закончился. Мне снова трудно дышать, я ловлю воздух ртом.

Когда-то давно, когда я был совсем маленьким, один дяденька объяснил мне, что умереть — это значить перестать дышать. И я очень долго именно так и думал. Но на самом-то деле это не так. Ведь жить — не значит только лишь дышать. Я уверен, что дяденька ошибся.


На следующий день мы начали приводить в порядок дедушкин дом. Мы прибили гвоздями отошедшую обшивку на внешних стенах дома. Позвали стекольщика, и он заменил все разбитые и треснувшие стекла. Потом мы зачистили напильником оконные рамы и покрасили их купленной в хозяйственном магазине краской. Ямашта притащил из дома дощатый ящик, в котором его папа хранил лососей, мы разобрали его на части, распилили доски и смастерили недостающие рейки для раздвижных ставней.

Дедушка научил нас пользоваться напильником, разводить краску, показал, как правильно держать кисточку и как пилить. Поначалу мы то и дело попадали молотком по пальцам, пару раз перевернули банку с краской, да и с пилой дело шло не очень гладко — она как будто назло все время застревала в досках.

В какой-то момент у забора появились Сугита и Мацушта — пришли посмотреть, что это мы такое делаем.

Я увидел их с лестницы, на которую как раз забрался.

— Приветик, — сказал я, — подайте-ка мне банку с краской, а то она внизу осталась.

Очень удачно они подошли, потому что Кавабэ в этот момент отчаянно сражался с уже покрашенной и высохшей оконной рамой, пытаясь вставить ее на место. А Ямашта, зажав в своих пухлых пальцах иголку, заделывал дырки на сетке от комаров.

Мацушта Неуверенно посмотрел на Сугиту, словно спрашивая разрешения. Сугита мельком глянул на банку с бежевой краской, потом с любопытством уставился на меня.

— А с футболом что? — вдруг спросил он.

— Чего? — не понял я.

— На футбол ты не пойдешь, что ли?

Точно! Сегодня же первая с начала летних каникул тренировка в футбольной секции.

— Я забыл.

— И что теперь? — не отставал Сугита.

Вот привязался!

— Ничего. Я, как видишь, занят. На тренировку не пойду. Предупреди тренера, ладно?

У Мацушты глаза на лоб полезли.

— А эти тоже не пойдут? — Сугита показал подбородком в сторону Кавабэ и Ямашты.

— Эй! — крикнул я во весь голос, чтобы Кавабэ и Ямашта меня услышали. — Сегодня футбольная секция. Вы пойдете?

— Не, куда мы пойдем. Смотри, сколько тут еще работы, — сказал Кавабэ, который, кстати, очень неплохо играл в футбол. Но сегодня он явно на тренировку не собирался.

— Ох ты. Я и забыл совсем. Плохо дело. Мама мне тоже ничего не сказала. — Но, судя по голосу, Ямашта был не особо расстроен этим обстоятельством.

— Ну вот. Они тоже не пойдут. Банку с краской дайте мне сюда. Поскорее, если можно.

Сугита попятился, а потом вдруг куда-то побежал. Мацушта припустил вслед за ним.

— Что ж вы убегаете-то, а?!

— Вот твоя банка, — сказал дед, протягивая мне наверх банку с краской.

Я начал красить дощатую обшивку дома бежевой краской. Я красил и чувствовал спиной, что дед стоит внизу и смотрит на меня. Это он только притворяется, что ему нет до нас никакого дела, а сам все время к нам присматривается. (Вот, например, в один из дней я забыл у него на веранде книжку по названием «Пугала». Это такая книжка про английского мальчика примерно моего возраста, с которым происходят самые разные приключения — одновременно и страшные, и интересные. А на следующий день дед, даже не спросив, чья книга, отдал ее прямо мне).

Получается, что вначале мы следили за дедом, но как-то незаметно поменялись ролями — и теперь уже он следил за нами. Смотрел и все подмечал. Совсем не так, как моя мама, — она хоть и не сводит с меня глаз, когда сидит рядом и потягивает вино из бокала, но на самом деле ничего не видит.


Свежеокрашенный кусок довольно сильно выделялся на общем фоне, но в целом в дом словно вдохнули новую жизнь. Мы сидели в тени под османтусом и любовались результатом своих трудов: бежевая стена, зеленые оконные рамы, противокомарные сетки на двери. И, конечно же, ставни, выкрашенные, как и рамы, в зеленый цвет. Все это довольно-таки неплохо сочеталось с голубой черепицей, которой была покрыта крыша. Я подумал, что теперь любому, кто зайдет во двор, сразу захочется постучать в дверь — «Тук-тук, мы в гости».

— А когда цветы расцветут, вообще получится маленький домик на лугу, — сказал Ямашта. К этому времени среди заново народившихся сорняков уже показались первые листочки космеи. До второй прополки дело так и не дошло. Дед сказал, что время терпит и что пусть травка пока порастет, как ей вздумается.

— Вроде мой дом, а вроде и не мой, — довольный, дед скрестил руки на груди.

— Ага, раньше он вообще каким-то нежилым казался, — сказал Кавабэ. Дед кинул на него косой взгляд, но Кавабэ даже не заметил — он любовался свежевыкрашенной водосточной трубой, на которой застыли маленькие зеленые капельки подсохшей краски.

— Ага. Так оно и есть. — Дед еще раз окинул взглядом дом и добавил: — Так оно и было. Потому что дом меня вообще не интересовал. Уже очень давно.

— Пока не попробуешь, не знаешь, что получится, — сказал я.

— Верно. Пока не попробуешь, не узнаешь, — дед кивнул так, как будто только сейчас, дожив до такого почтенного возраста, вдруг что-то для себя понял.

— А у вас жена была? — ни с того ни с сего спросил Кавабэ.

— Жена… была — этот ответ прозвучал скорее как мысли вслух.

— А она что, умерла?

— Ну…

— Ушла or вас?

— Ну, что-то вроде того.

— А почему?

— Не помню уже. Забыл.

— А почему вы второй раз не женились?

— Не женился.

— Почему?

— Откуда я знаю, — дед погрустнел.

— А как ее звали?

— Забыл.

— А она красивая была?

— Забыл.

— А дети у вас были?

— Не было.

— Странно как-то.

— Что?

— Мой папа уже второй раз женат. И у него дети и от первой жены, и от второй.

— Ну, так это же хорошо, — дед тихонько вздохнул.

— Ничего хорошего, — Кавабэ поджал губы и вдруг сказал: — Может, если бы у вас с женой дети были, то мой папа второй раз не женился бы.

— Ну, знаешь!

— А что, может, так оно и есть.

— Ты хочешь сказать, это я виноват в том, что твой папашка второй раз женился?

— Нет, вы не виноваты. А просто это мир таким образом устроен.

— Не понимаю. Бред какой-то.

— Может, и бред, — Кавабэ вдруг рассердился. — Я сам ничего не понимаю. Вокруг сплошные непонятности. Вот я потому и подумал, что, наверное, все-таки есть какой-то механизм. Механизм мироустройства.

Он замолчал.

— То есть… то есть… — и тут он вдруг заговорил скороговоркой:

— В доме у А было яблоко. В доме у Б было два яблока. Сколько всего яблок у А и Б? Три? А вот и нет. Этого-то я как раз и не понимаю. Слышите? Папа — это не яблоко. Его пополам не разделишь. У меня нет папы, а вы — одинокий, но это же не значит, что вы можете стать моим папой. Я тоже не яблоко. Значит, все должны понять, что есть какой-то другой механизм, более правильный. И я хочу найти ключ к этому механизму, чтобы понять, как все устроено… У Земли есть атмосфера, у птиц есть крылья, в небе дует ветер, птицы летят по небу. Люди поняли, как это работает. Поэтому теперь в небе летают самолеты. Есть даже самолеты, которые летают быстрее звука. А папы у меня нет. Почему так? Почему у мамы всегда такое испуганное лицо, когда мы в воскресенье идем с ней в торговый центр? Почему я должен все время слышать: «Когда-нибудь ты еще заставишь его пожалеть…»

Кавабэ выпалил все это почти на одном дыхании и мрачно сказал:

— Всё, пошли домой.

Дед, нимало не заботясь о нежных листиках космеи, протопал через двор, зашел в дом и вынес на веранду арбуз и нож. Потом разрезал арбуз на четыре части и раздал нам.

— Съедите и пойдете, — сказал он.

— Да ладно, — Кавабэ уставился себе под ноги, не зная как поступить.

— Не «да ладно», а ешь.

Кавабэ начал есть арбуз. Сперва робко, откусывая каждый раз по маленькому кусочку, но постепенно разошелся и начал активней вгрызаться в арбуз, погружаясь при этом в гигантский ломоть чуть не по самые уши.

Мы сражались с этой сладкой, напоенной солнцем сочной мякотью, словно с каким-то мифическим врагом, пока не съели все до конца.


предыдущая глава | Друзья | cледующая глава