home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 17

Нунция интересовало все. Какая церковь к нам ближе всего? Он хотел увидеть действующую церковь, а не только древнюю и забытую, и, если возможно, познакомиться с пастором. А мне больше всего хотелось лечь, я сказал ему, что идет дождь, напомнил о его инкогнито и, главное, что у нас нет лошади.

– Скажи им, что ты пришел от меня, и они дадут тебе лошадь Сигурда с Берега, – услужливо вмешался хозяин, услышав, в чем дело. Я наградил его убийственным взглядом. Нунций поинтересовался, что сказал хозяин, и мне пришлось объяснить, что речь идет о Сигурде Муене, живущем на Южном Берегу. У Сигурда есть старая кляча, которая, по мнению хозяина, с грехом пополам довезет нас до церкви в Бёрре, но едва ли мы сможем на ней же вернуться домой, сквозь зубы объяснил я. Нунций сказал, что ему нравится эта мысль. Фантазия Бога необъятна, считал он, и уж Он-то позаботится, чтобы мы как-нибудь вернулись домой, если лошадь нам изменит.

Хозяин сидел на кухне и рылся в бумагах и счетах. Он хотел выкроить деньги на церковную корову, ибо считал, что усадьбе она необходима, так он объяснил нам и почесал голову, поросшую редкими волосами.

Видно, после смерти хозяйки никто не искал у него в голове. Но он промолчал.

Юнкер Стиг еще не вернулся, и я, проходя мимо его комнаты, увидел там Герберта, погруженного в чтение какой-то книги. Он как будто даже не заметил меня. У меня перед глазами мелькнуло название Pia Desideria – Благие пожелания, и я удивился, что простой слуга, пусть даже придворный, читает по-латыни.

Я надел седло на верховую лошадь хозяина и вывел ее во двор. Оказавшись под дождем, она встряхнула гривой и обошла лужу. Нунций был уже готов, и я помог ему сесть в седло, сказав, что буду идти рядом и следить, чтобы лошадь чего-нибудь не выкинула. В эту минуту я заметил в дверях хозяина, он поманил меня к себе. Видно, хотел мне что-то сказать.

Нунций лихорадочно вцепился в поводья, когда я сказал ему, что сейчас вернусь, и пошел к дверям.

– Гм-м, э-э-э… – Хозяин смущенно смотрел на дождь, я испугался, что он вспомнит утреннюю размолвку, и уже собрался прервать его, но он предостерегающе поднял руку: – Послушай, Петтер, я знаю, что таких благородных спутников, как у тебя, здесь у нас еще не было… но… – Я затаил дыхание, чувствуя, что не выдержу еще какой-нибудь запутанной истории. Он покосился на галерею вокруг дома, потом на нунция и продолжал: – Но, понимаешь… у нас пропало несколько кругов копченой колбасы… – Он почесал заросший щетиной подбородок и поднял глаза. – Ясное дело, я мог ошибиться при счете… но думаю…

Копченая колбаса!

Я подавил смех и сказал, что я, безусловно, заплачу ему за эту колбасу перед отъездом. Хозяин с облегчением улыбнулся и пошел обратно к своим счетам.

Копченая колбаса. Если бы мои вопросы ограничивались только пропавшими кругами колбасы!..

Когда я немного спустя вел лошадь нунция через лес, мне пришлось объяснить ему, что церковная корова – собственность церкви, и люди, берущие ее во временное пользование, платят за это полторы марки в год.

– А не проще ли купить собственную корову? – спросил нунций.

– Может быть, и проще. – Я ускорил шаг, чтобы не отстать от нунция. – Но, говорят, что церковные коровы приносят счастье и изгоняют из хлева черта.

Нунций улыбнулся, но промолчал.

Сигурд Муен нехотя дал нам свою клячу, он собирался сам куда-то ехать, но решил, что обойдется, когда я сунул ему в руку лишнюю марку. Приятно, когда можешь быть щедрым… тем более если расплачиваешься не своими деньгами, цинично подумал я. Вскоре мы уже ехали под проливным дождем, нунций подпрыгивал на ухабах, и даже у меня заболела задница смотреть на это.

Тучи висели так низко, что я не видел во фьорде остров Бастёйен. Там тоже было гнездо разбойников, подумал я. Но мне не хотелось говорить об этом посланцу Папы. Голова у меня словно распухла и стала слишком большой и в то же время слишком маленькой, и пустой и полной, тупая боль постепенно усиливалась и давила мне на глаза. Остаток пути, пока белое здание церкви не вынырнуло из серой мглы, мы молчали. Я уже очень давно здесь не был. А был ли я здесь когда-нибудь вместе со своей матерью?

“…изливается на вас для прощения грехов”. Я неожиданно вспомнил эти слова из малого катехизиса, и у меня перехватило дыхание. Это говорилось о теле и крови Христовой, об обряде причащения, о хлебе и вине. “Теологический факультет университета оправдывает мать, – с волнением подумал я. – Мне больше не надо об этом думать…” – Если спрятать алтарный хлеб… – воскликнул я и неожиданно остановился посреди дороги. Нунций оглянулся на меня, спокойно повернул лошадь и подъехал ко мне. Не двигался в седле и ждал. – Если его прячут и позволяют телу Христову действовать вне таинства… то есть не через рот…

Нунций ждал продолжения фразы, но я никак не мог облечь свою мысль в более понятную форму, не понимая, что выдаю тайну, которая была у меня с моей… Об этом знали только она и я.

– Старый отец церкви Тертулиан, – мягко сказал нунций дей Конти, глядя мне в лицо, – рассказывал, как одному священнику в давние времена пришлось совершить определенные ритуалы, чтобы крошки хлеба не падали на пол, дабы тело Христово не пострадало. Он полагал, что даже ничтожная крошка хлеба вмещает в себя всего Христа. В церковных кругах до сих пор спорят об этом. Мы недалеко ушли от того времени, когда обсуждался вопрос, что делать, если человека вырвало после того, как он принял святое причастие, или собака или мышь случайно съели тело Христово. На соборе в Констанце обсуждался вопрос, что делать, если человек капнул на бороду “кровь Христову”. Сжечь бороду или всего человека? – По лицу нунция скользнула мимолетная улыбка. – Насколько мне известно, ни разу никого не сожгли за то, что во время причастия вино капнуло ему на бороду, но это показывает, насколько серьезно мы относимся к телу и крови Христовой. Иисус говорит в Евангелии от Иоанна, глава шестая, стих пятьдесят четвертый, что “Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день”. Эти слова невозможно иначе истолковать или извратить. – Он помолчал. – Надеюсь, я ответил на ваши сомнения, господин Хорттен?

Я отвернулся, у меня перехватило горло, а потом просто кивнул, и мы поехали, чтобы привязать лошадь к церковной ограде.

Дверь в церковь была заперта, и я пошел к пастору за ключом. К моему удивлению, когда меня провели в гостиную, на стуле сидел вовсе не пастор Глоструп. Новый пастор представился мне и принес ключи. Я взял их, но медлил и не уходил.

– Скажите… может быть, вы знаете, где и кто из прихожан здесь похоронен? – спросил я, сжимая ключи.

Этого новый пастор не знал, но пастор Глоструп живет в соседней усадьбе, может, он…

Я открыл церковь для нунция, ввел его в притвор, сказал, что должен отлучиться по делу, и вышел. Позорный столб стоял у входа в церковь и злобно смотрел на всех проходящих мимо. Я подошел к нему, быстро огляделся и пнул его ногой, а потом пошел в соседнюю усадьбу.

Старый Глоструп весьма удивился, когда я вошел к нему, наконец, близоруко прищурившись, положил руку мне на плечо и засмеялся:

– Какая неожиданность, маленький Петтер! Я даже не признал тебя с первого взгляда. Ты так вырос, такой нарядный! – Дышал он с трудом, в груди у него что-то скрипело и свистело.

Он пожелал узнать, чем я занимаюсь вдали от дома, и я рассказал ему о профессоре Томасе, о своей работе у него в качестве секретаря и о том, что сдал экзамен за теологический факультет. Старый Глоструп удовлетворенно кивнул, сказал, что с моей стороны это очень разумно, хотя он никогда даже не подозревал, что в маленьком Петтере скрывается будущий служитель церкви. Глаза у него сверкнули.

– Я тоже. Я хотел изучать законы или, возможно, историю, – сказал я.

– Да-да, история… – Пастор достал из ящика стола длинную трубку. – Изучая прошлое, можно узнать много чрезвычайно интересного.

Я счел, что наступил удобный момент, и спросил:

– Вы, наверное, знаете, где на кладбище покоятся люди из нашего прихода?

Глоструп взглянул на меня, словно хотел что-то спросить, но вместо этого вышел на кухню, чтобы разжечь трубку. Вернувшись, он сел и долго пыхтел, раскуривая ее, наконец с удовлетворением кивнул и откинулся в кресле.

– Хочешь узнать, где ее могила? – спросил он, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. Потом выдохнул дым и сильно закашлялся. Я не знал, что хуже, этот кашель или непрерывный свист у него в груди. – Почему? – спросил он.

Я был готов к этому вопросу.

– Потому что она – моя мать. Я хочу знать, где она покоится. Разве это так странно?

– Нет… нет, конечно, не странно, – буркнул пастор в трубку и поднял голову. – Что ты помнишь?

– Помню? Что вы имеете в виду?

– Что ты помнишь о том времени… когда она умерла?

Я медленно покачал головой.

– Ничего. – Я встал со стула, подошел к окну и взглянул на фьорд. – Мое детство похоже на остров Бастёйен в такую погоду, как сегодня. Я знаю, что он есть где-то там, в тумане, но я не вижу его.

– Я не знал твою мать, Петтер, – сказал пастор у меня за спиной. – Она не часто бывала в церкви, вообще не часто показывалась среди людей. – Он сильно закашлялся. – Но она была хорошая мать, заботилась о тебе и желала тебе добра, это ты должен помнить.

Откуда он это взял, если не знал ее?

– Как она умерла?

Пастор встал:

– Мне надо вернуться к моей работе, я собираю все свои проповеди в одну книгу для тех, кто нуждается в слове Божием вне стен церкви.

Я стоял, опустив голову.

– Пастор, – нерешительно сказал я. – У меня есть один вопрос… если только… – Я поднял на него глаза, и он почти незаметно кивнул мне. Я опять уперся глазами в пол, стараясь найти нужные слова под стульями или за дверью. Робко кашлянул. – Если… если человек спрячет алтарный хлеб и будет ждать, что он подействует… вне стен церкви… если съест его не сразу?..

Он понял, что меня волнует, кивнул, пососал трубку и отложил ее – она уже погасла.

– Мартин Лютер где-то сказал, что если отделить Слово от элементов и посмотреть на них вне Слова, они будут всего лишь обычным хлебом и вином. Но если при этом будет Слово, они в силу этого Слова, несомненно, будут телом и кровью Христовой. То есть Лютер считал, что вера превращает хлеб в тело Христово, человек принимает и ест тело Христово. Если же ты его не съел, но забрал с собой и вынес из Дома Божия, он перестанет быть телом Христовым, а будет лишь кусочком хлеба или печенья. – Пастор Глоструп серьезно поглядел на меня: – Если же хлеб все-таки обладает известной силой, ибо находился в Доме Божием и был освящен, тогда… все возможно. Пути Господни неисповедимы, – задумчиво сказал он, словно в этих словах содержались новые мысли, и он радовался, постигнув их глубину.

– Спасибо, – пробормотал я, чувствуя тепло во всем теле. Мне уже не казалось, что на каждом плече у меня лежит по мешку с зерном.

Он обнял меня за плечи и подвел к двери.

– Ты найдешь ее под деревьями к востоку от церкви, возле ограды. Деревянный крест. – Он пожал мне руку. – Ступай с Богом, дорогой Петтер, – сказал пастор и закрыл за мной дверь.

Крест стоял к востоку от церкви, под деревьями, у ограды. Все было так, как сказал пастор. Спрятанный в углу, скрытый тенью, вдали от церкви, насколько это было возможно в пределах кладбищенской ограды. Я достал нож и обрезал ветви, чтобы они не скрывали крест. Он позеленел от старости, стоял криво, я едва решился прикоснуться к нему, опасаясь, что он вообще упадет. На кресте было что-то написано, я осторожно поскреб его ножом. Мне медленно открылись две буквы и несколько цифр. И крест.


Глава 16 | Второй после Бога | † 1689



Loading...