home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 19

Томас здесь! Теперь все будет в порядке. Когда мы возвращались в Хорттен, небо, словно отражая состояние моей души, немного прояснилось. Я даже разглядел во фьорде очертания острова Бастёйен и рассказал нунцию о пещере разбойников, которых разоблачила смелая девушка, в то время как все островитяне уехали на материк на церковную службу. Она выследила воров, когда они находились в пещере, заперла их там и на лодке отправилась за помощью.

– Что-то в этих краях слишком много разбойников, – сказал нунций и беспокойно огляделся по сторонам.

– Правда? – Я удивился, потому что никогда об этом не думал. – Нет, это было давно, задолго до меня. Мне об этом рассказывал мой друг Сигварт.

Уже темнело, когда мы вернулись в усадьбу и нас в дверях встретил аппетитный запах. Герберт в одиночестве стоял на кухне и негромко, для себя, пел датскую песню.

Воды не бывает, кроме вина,

– А под покровом леса —

Это ты вскоре узнаешь сама.

– Датчане скачут через Норвегию.

Мне на том острове не бывать,

– А под покровом леса —

Мне перед Господом должно предстать.

– Датчане скачут через Норвегию.

Заметив, что я стою в дверях, Герберт оборвал песню.

– Ужин скоро будет готов, – промямлил он, не отрывая глаз от блюда с солониной и копченым окороком, которые он нарезал, чтобы подать к столу.

Вошел Нильс и расположился в углу кухни с большой миской каши. Не глядя на меня, он плеснул молока в миску поменьше, зачерпнул ложкой кашу, опустил ее в молоко, а потом сунул ложку в рот. Пришел Олав и сел напротив Нильса. Он нашел свою ложку и начал есть кашу с другой стороны миски, потом сказал Нильсу, что они с господином были на Лёвёйене, где ездили рысью. Господин, клянусь Богом, оказался чертовски крепким, сказал он.

Почему-то эта богохульственная оценка заставила меня вспомнить книгу, которую Герберт читал днем в одиночестве в комнате юнкера Стига. Она называлась “Pia Desideria”. Благие пожелания. Теперь я вспомнил, что ее написал Филип Иаков Спенер[7], чьи мысли о живой вере в Иисуса Христа, как недавно говорил Томас, завоевывали все больше сторонников в Дании. Мы говорили о ней с Томасом, потому что известные круги хотели запретить этот “пиетизм”, как они это называли. Томас со своим обычным скепсисом ценил рассуждения Спенера о том, как следует верить, не больше, чем рассуждения “сотни других теологов, нашедших ответ и истину”, как он тогда цинично выразился. Но считал, что запрещать эту книгу было бы ошибкой. Люди должны иметь право верить, как им хочется и во что им хочется. И хотя это не совсем совпадало с королевской точкой зрения, пока что никто пиетизма не запрещал.

Я прошел в гостиную и сел за стол рядом с нунцием. Явился хозяин в нарядном костюме и в напудренном парике. Он неуверенно глянул на нас, и я рукой показал ему, что он может сесть с нами, это был его дом, в этой округе он был проводником для приезжих и смотрителем дорог. Пришел юнкер Стиг и сел за стол, не обращая внимания на хозяина, и я увидел, что хозяин вздохнул с облегчением и налил себе пива, прежде чем передал кувшин нунцию.

– Красивая страна Норвегия, ничего не скажешь, – заметил юнкер по-датски и наложил себе полную тарелку. Он был оживлен после дневной поездки и жадно набросился на еду. – Но дороги… – я увидел, что хозяин согласно кивнул головой, – дороги здесь выглядят как поле боя после ожесточенной битвы, колдобины такие, что камни в печени дробятся в мелкий песок. – Он громко рассмеялся над собственной остротой. – Полезно для здоровья, но весьма болезненно.

Юнкер наклонился к хозяину и понизил голос:

– Вы тут всех знаете. Имеете определенное влияние. – Хозяин выпрямился и слушал юнкера с серьезным лицом. – Доведите до сведения дорожного смотрителя, что он может лишиться головы, если король посетит ваши края и будет вынужден проехать по таким дорогам.

Он опять громко засмеялся, словно сказал что-то очень смешное. Хозяин явно не счел это забавным, он покосился на меня, словно боялся, что я его выдам. Я сосредоточился на еде, чтобы не засмеяться.

Нунций, который не понял, о чем говорил юнкер, повернулся ко мне:

– Знаете ли вы, молодой человек, что Олав Святой широко известен своими деяниями?

Я с набитым ртом удивленно покачал головой. Когда я утром рассказывал нунцию об источнике Олава Святого, я все время ждал, что нунций спросит у меня, кто это такой.

– В Passio et miracula beati Olavi[8], работе, которая хорошо известна в папских кругах, – торжественно сказал нунций, – говорится, что король Олав в свое время сотворил сорок восемь чудес. Эта цифра производит впечатление, не сразу найдешь святых с такой репутацией и такими делами по исцелению людей.

Нунций прервался и прополоскал горло. Юнкер Стиг выглядел так, словно ему хотелось поговорить о другом, но нунций опередил его.

– Даже далеко отсюда, в городе, где родился Христос, в Вифлееме, да-да, в церкви, что построена на том месте, где Мария родила Христа, можно найти изображение Олава Святого. Он великий святой и известен во всем мире.

Невероятно! Очевидно, мое удивление отразилось у меня на лице, потому что нунций улыбнулся и кивнул.

– Да-да, это точно, – сказал он. – Два года назад, когда я посещал в Париже монастырь Святого Виктора, – нунций повернулся к хозяину Хорттена и юнкеру Стигу, – Париж – это столица Франции… – Юнкер Стиг, прищурившись, не спускал с нунция глаз, словно решал, стоит ли вылить ему на голову кувшин пива. – Так вот, оказалось, что среди реликвий, собранных монастырем, есть и лоскут от рубахи Олава Святого.

Подумать только, как далеко шагнула слава этого норвежца! Я заметил, что во мне шевельнулась незнакомая гордость, она даже смутила меня – мне не следовало гордиться папским святым. Подумав, я решил, что это не гордость, а просто голод, и снова налег на еду. Герберт стоял в дверях, готовый нам услужить.

“Наверное, он ест на кухне после нас”, – мелькнуло у меня в голове. Я радовался, что вечером снова увижу Сигварта.


Когда я вошел в хлев, я услышал, что Томас уже здесь. Фонарь бросал тонкие лучи вокруг двери и на дощатую стену.

Томас улыбнулся мне:

– Добро пожаловать, секретарь-помощник.

Я кивнул на Сигварта, лежавшего на топчане:

– Вижу, что окулист осматривает грыжу нашего работника?

Сигварт переводил взгляд с него на меня и обратно.

– Пусть господа скажут, если я им мешаю… – мрачно буркнул он и пожевал ус, – а что касается моей грыжи, то, клянусь шкурой и ногами пастора, я всегда берегся и был осторожен.

Томас встал и взялся за перину:

– Когда пришел Петтер, я как раз собирался сказать, что я – лекарь и вижу, что вы больны, господин Сигварт. Можно, я вас осмотрю?

– Господин Сигварт!.. – Сигварт усмехнулся в бороду. – Никто ни разу не называл меня так с тех пор, как ленсман, против своей воли, заковал меня в кандалы за то, что я поддал в зад таможеннику Тралоу. Нельзя сказать, что они были лучшими друзьями. – Сигварт подмигнул мне. – И когда таможенник уже не мог нас видеть, ленсман тут же и отпустил меня.

– Так вы позволите? – снова спросил Томас и приподнял перину.

– Да-да, только в том месте вид у меня уж больно неприглядный, – сказал Сигварт.

Томас пощупал Сигварту живот, нажал на бока и в паху, осмотрел ноги и бедра, пощупал под мышками и под подбородком. И наконец кивнул мне, щупая пульс больного.

– Ты прав, Петтер, одышка, нерегулярный пульс, отечные ноги и бедра, причем отек сильный, hydros pectoris, и некоторое скопление жидкости в паху. Можешь принести мне горячей воды, чтобы заварить наперстянку?

Я побежал на кухню к кухарке Майе, и она налила мне целый кувшин кипятка. Когда я вернулся, Сигварт рассказывал о своих попытках помочиться в последние дни.

– …Я стоял на дворе так долго, что собака приняла меня за дерево и уже подняла лапу, чтобы помочиться на меня, хе-хе. – Сигварт хохотнул. – А что из меня вылилось? Капля, в ней не скроется даже зуб, вот так, господин профессор. Чистая мука.

– С этим, думаю, мы справимся, господин Сигварт. Будете писать так, что собака решит, будто начался второй потоп.

Томас порылся в своей сумке, достал маленький кожаный мешочек, развязал его и осторожно высыпал себе в ладонь какой-то порошок. Бормоча что-то себе под нос, он высыпал обратно немного порошка, оставив примерно треть, и смешал его в кружке с водой. Через несколько минут от питья по всему хлеву распространился резкий запах, Томас помешал питье еще раз и велел Сигварту не спеша его пить, желательно растянуть на всю ночь. Потом он удобно уселся на табурет, кивнул мне, чтобы я сел на край топчана, и попросил все ему рассказать. В тюфяке под Сигвартом шуршала соломой мышь, на берегу вдруг залаял Мюлле, потом все стихло.

Я вопросительно глянул на Сигварта, но Томас успокоил меня взмахом руки, и я начал рассказывать. Начал с нашей с нунцием поездки на другую сторону фьорда, о встрече с солдатом-крестьянином и посещении усадьбы Тросвик, о вечере в аптеке, опустив злобные выпады против профессора Буберга, о ночной прогулке по Фредрикстаду и, разумеется, о том, что городской судья пожелал, чтобы я присутствовал на расследовании на другое утро. Дойдя до описания дома умершего, я углубился в детали, потому что знал, что любая незначительная мелочь может помочь Томасу размотать этот клубок. Потом я рассказал о поездке в Стенбекк, потом в Мосс и, наконец, в усадьбу Хорттен. Рассказ о посещении церкви на острове Лёвёйен занял много времени, потому что Томас проявил любопытство к святому источнику, летним службам, чудесным исцелениям, торговце Туфте и пожертвованиях, и только после этого я смог рассказать ему о тайне отрезка кожи. Мой длинный рассказ закончился поездкой в церковь в Бере. Испуганный Сигварт не сводил с нас глаз. Наконец я замолчал.

– Клянусь бородой Папы, твой нунций священник-еретик, – проговорил Сигварт и поцеловал серебряный крест, который я ему подарил.

Я молча кивнул. Сигварт застонал, с закрытыми глазами откинулся на подушку и сжал крест. Губы зашевелились в беззвучной молитве. Наконец он успокоился. Томас сидел и крутил пуговицу на жилете; размышляя о чем-нибудь, он обычно ее крутил, потом почесал бороду и снова принялся крутить пуговицу.

– Мне кажется, – сказал он, достал мешочек с наперстянкой и показал Сигварту. – Мне кажется, что некоторые вещи можно использовать не только для исцеления недугов. – Он взвесил мешочек на ладони, взглянул на меня и снова спрятал его.

Наперстянка… яд! Об этом я не подумал. А Томас, безусловно, знал все признаки отравления наперстянкой.

Он кивнул, словно прочитав мои мысли.

– Рвота, синюшная кожа и слизистая, понос. Медленная, мучительная смерть. Возможно, так. Или какой-нибудь похожий яд. – Он умолк и снова начал крутить пуговицу.

– Какой он, этот городской судья, этот Мунк? – наконец спросил он.

– Такой же, как все судьи, – ответил я. – Готов работать, лишь бы это не заняло слишком много времени и дело не оказалось слишком запутанным, в таких случаях он предпочитает ухватиться за самое легкое решение.

– Ты разговаривал с женщиной из дома напротив, с этой молодой дамой?

– Нет, я боялся, что она направит внимание судьи на след нунция.

– Понятно. – Томас покосился на Сигварта. – Ты попал в опасное положение, Петтер. По той же причине ты не поговорил и с теми двумя солдатами? Может, они что-нибудь видели?

– Да.

– И деньги в сундуке были спесидалеры, слеттедалеры и риксорты?

– Да, и несколько риксдалеров, но немного. По-моему, четыре или пять.

– Слеттедалеры, – задумчиво повторил Томас. – Интересно, он получил и сохранил их, пока они еще были в ходу, или кто-то всучил их ему, не сказав, что они уже обесценились? А может, он взял их, уже зная, что не сможет их потратить?

– Что? – Сигварт поднял глаза и начал нервно рыться в соломе тюфяка. Наконец он вытащил кожаный мешок и открыл его. – Значит, они больше ничего не стоят? – Он высыпал на перину кучку слеттедалеров и другой мелкой монеты.

– Да, они обесценятся, если вы будете ждать слишком долго, – сказал Томас и взялся за пояс. – Но раз уж вы лежите больной, господин Сигварт, я могу обменять вам эти монеты так, чтобы вы не потерпели убытка.

Он отсчитал нужную сумму в риксдалерах и отдал Сигварту, который тщательно снова спрятал их в солому, бормоча в бороду слова благодарности.

На этой сделке Томас потерял несколько далеров, подумал я, и мне вдруг стало так легко на сердце, как не было уже много дней. Мне было приятно находиться рядом с Томасом и рядом с Сигвартом. Только они двое что-то и значили для меня… как, впрочем, и я для них.

– Когда ты ушел… – Томас убрал кошелек, – я имею в виду той ночью во Фредрикстаде… Перед тем, как ты отошел от окна, потому что солдат вышел во двор, ты видел, что дей Конти протянул руку к бокалу? Так?

– Да.

– И после этого он вышел из дома?

– Да.

– Как, по-твоему, сколько он там еще пробыл?

– Не знаю… наверное, несколько минут.

– Он держал что-нибудь в руке?

– Да, он нес фонарь, иначе он не нашел бы дорогу обратно в аптеку.

– А было еще что-нибудь у него в руках? – допытывался Томас.

– Нет, по-моему, не было… – неуверенно ответил я и постарался воскресить в памяти события той ночи. Нунций увидел солдат, медленно прошел вдоль стены, держа обеими руками палку, на которой висел фонарь… – Нет, – повторил я. – Ничего, кроме фонаря, у него в руках не было.

– Как думаешь, он мог спрятать в кармане бокал?

– Бокал? – Я с изумлением поднял глаза на Томаса. – Зачем?..

Он не сводил с меня глаз, ожидая ответа.

– Думаю, мог, но… впрочем, нет. Бокалы были большие, а карманы у нунция не слишком глубокие, я бы заметил, если бы один из них оттопырился.

– Ты прав. Я тоже не думаю, что он унес с собой этот бокал, Юстесен сразу увидел бы, что одного не хватает. – Томас задумался. – Ты уверен, что на другой день там был только один бокал?

– Совершенно уверен.

– Гм-м…

Сигварт задремал, убаюканный нашим странным разговором, и стал тихонько посапывать, а Томас снова начал крутить пуговицу.

– Давай представим себе, – сказал он наконец, – что тот, кто угостил Юстесена ядом, подмешал его в бокал – может быть, они вместе пили, – он незаметно подмешал яд в бокал, а потом наблюдал, как яд подействует, и когда Юстесену стало так плохо, что он почти потерял сознание, убийца забрал с собой бокал, в котором был яд, и вместо него оставил на кухне другой. Он мог сказать Юстесену, что побежит за помощью. Возможно, им помешали…

– Нет, если бы им помешали, Юстесена нашли бы еще до того, как он умер, – возразил я.

– Тоже верно. Гм-м… но, может быть, те, кто им помешал, не поняли, чему именно они помешали. Может, это были люди, жившие в том же дворе, солдаты или эта молодая шлюха, например. Может, убийца испугался, что они поймут, что произошло у Юстесена, поэтому поспешил погасить огонь и сбежать оттуда. Это объясняет и тот факт, что Юстесен был одет, когда его нашли. Если бы ему стало плохо после ухода дей Конти, он, скорее всего, разделся бы, когда почувствовал недомогание. Я бы, во всяком случае, поступил именно так. Но если убийца сидел и ждал, когда яд окажет свое действие, бравый военный вряд ли захотел бы лечь в присутствии гостя, то есть он до последнего считал бы, что это обычное недомогание и не стоит тревожить гостя.

– Это означает, – я был не в силах скрыть облегчения, звучавшего в моем голосе, – это означает, что нунций не убийца.

– Я бы сказал, по-видимому, не убийца, – поправил меня Томас. – Пока что я его не исключаю. Но… – он потянул себя за нижнюю губу и сделал гримасу, – это означает, что нам предстоит выбрать из восьмисот человек, живущих во Фредрикстаде за стенами крепости, когда мы будем искать убийцу.

– Что?.. Мы должны найти убийцу?

– Да. – Томас пытался выглядеть как ни в чем не бывало. – У кого-то, должно быть, были причины попытаться убрать этого Юстесена после того, как он поговорил с дей Конти.

– Ты не веришь?..

– Да, я не верю в такие случайности. Дей Конти не случайно именно в эту ночь посетил Юстесена, и не случайно именно в эту ночь неизвестная личность решила тоже посетить Юстесена и отравить его. Такие случайности встречаются только в рыцарских романах.

– Но что за серьезная причина заставила кого-то отравить Юстесена?

Томас не ответил, несколько мгновений он смотрел на ярко-желтое пламя фонаря, и глаза его потемнели.

– Ты слышал, о чем они говорили? – неожиданно спросил он.

– Нунций и…

Он кивнул.

– Нет, почти ничего. Нунций сказал что-то о винограднике, который обманул, или что-то в этом роде. А больше я ничего не слышал.

– Виноградник обманул, гм-м…

– Лекарь! – Сигварт открыл один глаз и посмотрел на Томаса. – У меня крутит живот, словно в нем летают растревоженные осы.

– Так и должно быть, – сказал Томас. – Это действует наперстянка.

Я посмотрел на его саквояж со всеми снадобьями, раньше я этого саквояжа не видел.

– Томас, а почему ты на судне был одет крестьянином? А здесь вдруг оказался окулистом и мастером по грыжесечению? Почему ты вообще находишься в Норвегии? – Должно быть, в моем голосе слышалось раздражение, потому что и Томас и Сигварт оба удивились.

– Я купил это снаряжение в Христиании. Оно осталось после одного кочующего окулиста и мастера по грыжесечению, который погиб летом во время схватки с солдатами. – Томас взглянул на саквояж влюбленными глазами. – Оно мне досталось почти даром. Никто на постоялом дворе не понял, что это такое.

– А ты понял?

– Я понял.

– И в придачу получил еще и его одежду?

– Да. – Томас бросил на Сигварта косой взгляд, словно хотел меня предостеречь. – Мне нравится находиться среди простых людей, быть одним из них. Можно услышать то, что никогда бы не сказали при королевском служащем.

– Так ты приехал сюда как служащий?

Снова предостерегающий взгляд.

– Я здесь, чтобы быть вместе с вами, – сказал Томас и деланно зевнул, не спуская с меня суровых глаз. – Мне кажется, пришло время немного вздремнуть. Тот лоскут кожи, о котором ты говорил, у тебя с собой?

Я еще не хотел уходить, мне надо было поговорить с Сигвартом. Наедине. Я отдал Томасу лоскут кожи.

– Интересно, эта надпись зашифрована или это какая-то другая тайнопись? – Прищурившись, Томас при слабом свете с любопытством разглядывал буквы. – Ладно, я займусь им завтра утром по дороге в Тёнсберг. – Он спрятал кожу в карман.

– Что значит зашифрована?

– Это значит, что, не зная шифра, никто не сможет ее прочитать. – Томас встал. – Как прошла встреча с домом?

– Хорошо. – Я отвернулся и обратился к Сигварту. – Ты уже выпил весь чай? – спросил я и заглянул в кружку.

Сигварт пробормотал, что у этого чая вкус болотной воды, в которую написал барсук, и я поинтересовался, доводилось ли ему раньше пить такой напиток, раз ему знаком этот вкус.

Томас засмеялся, заявил, что не желает участвовать в нашей перебранке, и пожелал Сигварту доброй ночи.

– Вы уезжаете завтра утром? – уже в дверях спросил он у меня.

– Наверное. Когда нунций закончит свою утреннюю молитву.

– Я оставляю вам фонарь. – Томас закрыл дверь, и я слышал, как он шел через двор. Мюлле заворчал, залаял и затих.

Стало тихо.

Очень тихо.


Глава 18 | Второй после Бога | Глава 20



Loading...