home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 23

– Где мы едем? – спросил нунций и выглянул в окно кареты. Мы как раз проехали Холм Музыкантов за церковью в Бёрре и слышали, как церковные колокола звонили к службе, проехали через лес у Фуглесанген, и за деревьями, склонившимися к воде и роняющими листья, точно разноцветный снег, я увидел фьорд. Листья кружились на свежем ветру, изящно танцевали у нас перед глазами, и на минуту у меня в груди вспыхнула гордость, словно я лично устроил это представление для иностранного гостя.

– Ох! – Герберт и нунций одновременно охнули, когда карета подпрыгнула на колдобине, и мы повалились друг на друга. Парики и шляпы разлетелись во все стороны, я высунулся в окно и крикнул Олаву, чтобы он объезжал ямы. Олав засмеялся и сказал, что ямы будут по всей дороге, потому что, простите, графский смотритель дорог не следит за ними, ибо сам не ездит дальше трактира в Сёрстрандене. А оттуда лошадь сама знает дорогу домой в Хорттен и объезжает все ямы.

– Где мы едем? – повторил нунций, и я сказал, что мы скоро доедем до небольшого селения, которое называется Осгордстранд.

– Три усадьбы, мельница и постоялый двор, – сказал я.

Тем временем лес кончился, и мы выехали на открытое место. Олав остановил карету у постоялого двора, и мы вышли, чтобы выпить по кружке пива, прежде чем поедем дальше.

Я с удивлением смотрел на берег, где возле подпорок с сетями, сушившимися после утреннего улова, кипела жизнь. Мужчины чинили сети и переговаривались с женщинами, которые чистили рыбу и одним глазом следили за полуголыми ребятишками, игравшими у кромки воды.

– Петтер, вы уверены, что были в этом месте раньше? Или, может быть, это не Осгордстранд? – спросил нунций, подняв одну бровь.

– Это… я… – Я не знал, что ответить, и пошел в трактир за пивом.

Старая Сигне была прежней – от выражения ее лица свежее молоко могло скиснуть в одну минуту, а жадные глазки приковались к моему кошельку, когда я расплачивался за пиво. Да, это верно, в последние годы сюда наехало много всякого сброда – рыбаки и другая рвань, хмыкнула она и бросила взгляд на недавно построенные домишки и рыбацкие лодки, вытащенные на берег. Люди, которые не считают седьмой день святым, прибавила она, бросив кислый взгляд на пустые скамейки в трактире, где лишь несколько человек в углу играли в кости за воскресным пивом. Очевидно, Сигне считала, что в святой день, как этот, порядочные люди должны сидеть в трактире, пить и заботиться о том, чтобы одна-две монеты падали в ее собственную кружку для пожертвований.

– Значит, теперь ты можешь каждый день угощать проезжающих свежей рыбой, – сказал я, но Сигне заявила, что с теми ценами, которые этот сброд требует за свою рыбу, она, чтобы сводить концы с концами, вынуждена кормить гостей тухлятиной.

– Тогда, думаю, мы подождем с едой до Тёнсберга, – сказал я, взял пиво и повернулся спиной к мрачно глядевшей на меня Сигне.

– А что Тёнсберг? – спросил нунций, когда мы снова сидели в карете. – Можете ли вы рассказать мне что-нибудь об этом месте, или нам стоит приготовиться к сюрпризам, как здесь?

– Господин Хорттен не виноват в том, что, пока его не было, люди здесь перемещались с места на место, – сказал юнкер Стиг, отстегнул ножны со шпагой и положил их на сиденье у себя за спиной. – Четыре года – большой срок, все может случиться за это время, Ваше Высокопреосвященство.

Я внимательно наблюдал за ним, чтобы убедиться, не мелькает ли у него в глазах ироничный блеск, но, по-видимому, на этот раз он говорил от чистого сердца. Не обращая внимания на раздражение нунция, юнкер начал подробно рассказывать, что в датско-норвежском королевстве при правлении нынешнего молодого короля происходят выгодные перемены.

– Вы только посмотрите, как растет торговля с заграничными портами, каждое датское и норвежское судно идет с полным грузом.

– Англия и Голландия сейчас воюют, – коротко бросил нунций.

Юнкер Стиг сделал удивленное лицо.

– Нейтральные страны свободны от присутствия военных судов и могут неплохо зарабатывать на своем флоте. Это заслуга войны, а не короля, – объяснил нунций.

– Но обеспечивают мир, а с ним и доходы король, дворянство и Тайный совет. – Юнкер Стиг надменно взглянул на нунция – последнее слово осталось за ним.

– Дворянство? – Нунций, прищурившись, наблюдал за юнкером Стигом. – Верно-верно. Ведь вы дворянин. Сын ландрата Тюге Бьельке-Гюстрова, если не ошибаюсь.

Юнкер приосанился и с высокомерной улыбкой посмотрел на нунция.

– Где находятся владения вашего отца? – спросил нунций.

– В Брауншвейг-Кёнигслюттере.

– И вы живете в замке под Брауншвейгом? Где, собственно, постоянно живет ваша семья? – Внешне ничего не было заметно, но я почувствовал, что нунций преследует какую-то цель.

– Мы живем в нашем имении поблизости от Бютцова. – Улыбка юнкера немного увяла.

– Но Бютцов находится далеко от ландрата вашего отца. Почему вы не живете в Брауншвейг-Кёнигслюттере, где ваш отец, можно сказать, и бог и монарх?

– Потому… потому что так решил мой отец. – Улыбка пропала. Юнкер напрягся.

– Потому… – Нунций тянул время. – Потому, что ваш отец ландрат только на словах, а не на деле. Разве не так?

Юнкер Стиг исподлобья глядел на нунция.

– А вы сами, Ваше Высокопреосвященство? Вы – архиепископ Тарсусский, Тарсус – город в Османской империи. Как часто вы посещаете свою епархию, окруженную язычниками? Как обращаете их в истинную веру?

В карете воцарилась тишина, все молчали. Оба петуха оскорбленно смотрели каждый в свое окно кареты.

Вот черт! Хорошего настроения юнкера опять как не бывало. А утро начиналось так хорошо. Он улыбался, старался помочь мне, когда я грузил в карету наши вещи. Я, признаться, уже подумал, не наша ли ночная встреча заставила этого дворянина забыть о надменности и настроиться почти на дружеский лад, или то было, возможно, мимолетное свидание с прекрасной фрейлейн Сарой, если представить себе, что такое свидание имело место, или были другие причины для его перемены? Я обрадовался этой перемене, но, по-видимому, причина ее была слишком шаткой, чтобы устоять перед явной неприязненностью папского посланника.

Я кашлянул и улыбнулся:

– Вы спрашивали меня о Тёнсберге, Ваше Высокопреосвященство. Один старый монах так написал о нем: “В этом городе ужасно много жителей, особенно в летнее время, когда туда приходят корабли из разных стран. Его жители – хорошие граждане, и мужчины и женщины славятся своей щедростью и своими подаяниями, но пьянство там обычное дело, и нередко среди пьяных случаются потасовки, а иногда даже проливается кровь”. – Я видел, что оба слушают меня, хотя глаза их были устремлены на ландшафт за окном. – Вот так о Тёнсберге написал один монах пятьсот лет тому назад, и таким он остался в моей памяти после моего последнего посещения. Однако должен сказать, что, поездив и повидав другие города, я понял, что к выражению “ужасно много жителей” следует относиться скептически. – И, придав лицу благочестивое выражение, я закончил свою тираду: – Прошу у Вашего Высокопреосвященства прощения, если город с тех пор существенно изменился.

Нунций серьезно кивнул, не заметив моей иронии, и впал в задумчивость. Юнкер Стиг выслушал мою маленькую лекцию, не изменившись в лице, но, по-видимому, он был погружен в свои мысли. Герберт еще раньше был отправлен к Олаву на сиденье для кучера, и я слышал, как все время Олав безуспешно пытался завязать с ним разговор, но придворный слуга не говорит с кем попало.

Я задумался о старой рукописи, откуда я взял цитату, – “Поход данов в Иерусалим”, — рукопись была найдена Иоганном Кирхманном в Любеке почти сто лет назад. Странно было думать, что этот монах сидел в своем монастыре в Тёнсберге так давно, что нам даже трудно это себе представить, и писал о городе, который я так хорошо знал. И его описания были столь верны, что казалось, будто написаны вчера. Вообще, странно было думать, что этот город с его причалами, улицами и нависшими над ним горами существует уже давно. Когда я был там в последний раз, я смотрел на него другими глазами, он был для меня самым обычным городом. А я был темным крестьянским парнем. Но с тех пор я учился в университете и стал пусть не ученым, но человеком весьма начитанным. Теперь я на многое смотрел по-иному.

Не исключено, что когда-нибудь я тоже стану таким, – историком, читающим старинные рукописи и открывающим то, что таят белые пятна, которых так много в истории.

В прошлом есть что-то надежное. Оно уже миновало, уже ограничено временем, невозвратимо, и изменить его невозможно. Поэтому прошлое намного надежнее будущего. Будущее может таить только неизвестность и внушать только неуверенность. Разве я сам совсем недавно не окунулся в собственное прошлое, не раскопал правду о своей матери, не обнаружил, что там нечего скрывать, нечего стыдиться и не о чем умалчивать?

Я должен стать историком! Это решение я принял именно тогда, в карете по дороге в Тёнсберг. Я закрашу белые пятна на карте прошлого. Напишу книги о том, что было раньше. Помогу датчанам и норвежцам познакомиться со своими предками, понять их.

Воодушевившись, я смотрел на стада овец, мимо которых мы проезжали и которые с флегматичным спокойствием, словно их мироздание не изменилось со времен Творения и едва ли изменится в будущем, паслись на лугах поблизости от церкви в Слагене.

Только когда мы проехали Камбелёккен и въехали в город – силуэт холмистой гряды Мёллебаккен был у нас по левую руку, а на севере громоздилась Дворцовая гора с руинами замка, – я подумал, что прошлое может иметь и свои черные пятна, что я помню слова хозяина о моей матери. Не знаю, почему я тогда о них вспомнил, но какое-то время меня удивляло, почему он называл ее “девкой” и “шлюхой”, если никогда ее не видел.


Глава 22 | Второй после Бога | Глава 24



Loading...