home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 31

Не знаю, как долго я был в беспамятстве, но я слышал голоса, слышал чей-то смех, крики и с трудом заставил себя открыть глаза. Красномордый стражник спускался по ступеням, толкая перед собой кого-то, кого, я не видел из-за колонны. Верзила рядом со мной проснулся и крикнул, что он не прочь покачать такую бабенку на коленях. Остальные засмеялись, но, что они говорили, я не слышал. Новый узник показался из-за колонны и с удивлением уставился на меня.

– Нет-нет! Уберите от меня подальше эту ведьму! – крикнул я стражу. – Пусть сидит в другом углу!

Испуганная фрёкен Сара обиженно посмотрела на меня и уже хотела направиться в другой угол, но страж ухмыльнулся и толкнул ее ко мне.

– Молчать! Нечего блеять, как овца, если ты петух! – проворчал он. – Думаешь, можешь здесь командовать только потому, что надел богатое платье и нацепил на голову парик? – Он сорвал с меня парик, бросил его на пол и стал топтать. – Садись! – приказал он фрёкен Саре и толкнул ее на лавку. Приковав ее, он огляделся, проворчал, что сегодня у них на диво богатый улов, поднялся по ступеням и закрыл за собой дверь.

Я смотрел на свой парик. Он был похож на кошку, которую переехала упряжка быков.

– Не обижайтесь, я нарочно так крикнул, – тихо сказал я.

Фрёкен Сара промолчала. Цепь натирала мне запястье, и я попытался уменьшить боль, просунув под цепь рукав.

– Этот стражник явно меня невзлюбил… Но… – Я покосился на фрёкен Сару. – Вы знаете сказку о человеке, который тащил поросенка на базар? Но поросенок не хотел идти вперед и тащил хозяина назад, домой. Тогда хозяину пришла в голову одна мысль, и он стал тащить поросенка за хвост обратно к дому, и тогда поросенок уже сам потащил хозяина вперед, в город.

Я снова покосился на фрёкен Сару и уловил легкое движение рядом со мной.

– Нунций тоже здесь, – сказал я. Она подняла голову. – Я хотел, чтобы меня поместили рядом с ним, но стражник приковал меня здесь, как можно дальше от него. Поэтому, увидев вас, я подумал, что если стражник так же глуп, как тот поросенок… – Я замолчал.

Смех, ее милый смех, осторожно всколыхнулся, и все затихло. Потом снова послышался смех, я хотел тоже засмеяться, но что-то в ее смехе насторожило меня. Я поднял глаза. Она сидела, закрыв лицо руками, ее рыдания становились все громче, плечи тряслись.

– Фрёкен Сара, – прошептал я, пытаясь к ней прикоснуться, но цепь была слишком коротка. Я опустил руку, уставился в пол и почувствовал, что мной снова овладевает уныние. Ни помочь, ни утешить кого бы то ни было я не мог.

Узники что-то кричали фрёкен Саре, делали непристойные жесты, но она как будто не замечала их, и они, раздосадованные, заговорили о другом.

Об обеде, который скоро должны были принести, о том, что из окон дует, когда начинается ветер, о поносе и саднящих ранах, о крысах, что бегают тут по ночам. Верзила сидел здесь дольше всех, уже месяц, пьяный, он сломал позвоночник одному крестьянину. Он еще не умер, этот крестьянин, но был близок к тому. Верзила считал, что городской судья тянет с судом, потому что ждет, чтобы крестьянин умер, и тогда верзилу можно будет судить за убийство.

– Будь он проклят, этот чертов ловкач! – выбранился верзила и стукнул по стене между нами. Я вздрогнул. – Попадись этот крючкотвор мне в руки, он бы отведал вкус моих кулаков так, что его челюсть выскочила бы у него из жопы.

Все засмеялись, а я окончательно пал духом. При мысли о том, сколько мы с нунцием можем здесь промучиться, меня охватила паника, которую до сих пор я в себе подавлял, сердце заныло, и я заставил себя глубоко дышать, чтобы как-то успокоиться. Если я потеряю сознание, это мне не поможет. Я закрыл глаза и стал думать о Томасе. Поскольку юнкер Стиг, по-видимому, не собирался нам помогать, оставалось надеяться только на Томаса. Юнкер должен был уже давно обнаружить исчезновение нунция и начать его поиски! То, что он до сих пор не появился в ратуше и не потребовал нашего освобождения, должно было означать, что ему плевать на нас. Поедет домой к королю и скажет, что этот Петтер Хорттен… Я отбросил эту мысль, она не могла улучшить моего настроения, вместо этого я сосредоточил свои мысли на Томасе. Каким образом дать ему знать?..

– Простите, – тихо сказал голос рядом со мной.

Я открыл глаза и растерянно посмотрел на фрёкен Сару.

– Простите, что я вас обманула.

– Обманули? Меня?

– И остальных тоже, – прошептала она.

– Почему обманули? Я не знал, что вы кого-то обманули.

И вдруг я сообразил, что это не так. Конечно, фрёкен Сара нас обманула, внушила нам, что она немка. Что она богатая дама.

– Вы имеете в виду, что вы оказались норвежкой? – спросил я.

– Мне пришлось так сказать. У меня не было денег, чтобы заплатить таможне. Все свои сбережения я потратила на покупку товаров. Не подумала о таможенных сборах. Этот благородный господин, этот юнкер был такой… – Она замялась.

– Такой услужливый и доверчивый? – подсказал я.

Она фыркнула:

– Услужливый, но не бескорыстно. Однако я в нем нуждалась. Я приехала в Тёнсберг со всем своим грузом и ни разу не заплатила за него по пути. Пребывание у аптекаря во Фредрикстаде было оплачено, остановка в усадьбе Хорттен тоже, правда, шкипер на судне пытался получить больше, вы, наверное, помните. Этот юнкер позаботился, чтобы я добралась сюда.

Я это помнил.

– Ему нравилось дразнить вас, – сказала она, – нравилось…

– Дразнить меня?!

– Да. Он сказал… сказал, что вы влюблены… – Она замолчала и опустила глаза. Неожиданно я почувствовал вонь. Верзила спустил штаны и отодвинулся на скамье, насколько это позволяла цепь. Я отвернулся.

– Не смотрите туда! – велел я фрёкен Саре. Она наклонилась, желая узнать, в чем дело, охнула и отвернулась.

– Ты еще увидишь, как мужчины проделывают и не такое, – усмехнулся верзила и натянул штаны. – Подожди, тебе и самой тоже понадобится облегчиться или тебя пронесет. После двух-трех обедов в этом трактире всех проносит. Желудок никак не принимает их пищи, хе-хе.

– Вы сказали, что должны поехать с вашим женихом, – напомнил я, чтобы отвлечь ее внимание от соседа. – Сказали это аптекарю во Фредрикстаде, когда юнкер Стиг уехал.

– Я имела в виду не его, – прошептала она и прибавила еще что-то, но так тихо, что я решил, что ослышался. Невольно наклонившись к ней, я переспросил:

– Кого-кого?

– Я имела в виду вас, – повторила она. – Именно вас, хотя понимала, что все подумают, будто я имею в виду юнкера Стига. Но ведь он уже был обручен.

Я все понял.

– Вы хотели меня использовать!

– Нет, – сердито возразила она. – Вовсе нет…

Я сплюнул на пол и потрогал языком качающийся зуб. Трудно было сказать, что меня больше мучило – стук в висках или разбитая челюсть.

– А бутылка, которую вы спрятали в сундуке, когда мы были в усадьбе Хорттен? В ней был яд?

Она испуганно глотнула воздух, но ее тут же охватил гнев:

– Как вы смеете! Вы шпионили за мной?

– Да, – признался я. – Но я не знал, что это были вы, пока не увидел, как вы положили бутылку в сундук.

От гнева ее глаза потемнели, она поджала губы, и я понял, что она не намерена мне отвечать. Я прислонился к стене и закрыл глаза. Попытался забыть, что она сидит рядом со мной.

Мы долго молчали, во всяком случае, так мне показалось, в висках у меня стучало, и любовь болезненным комком застряла в горле.

– Это был бренневин, – сказала она наконец. Я от изумления открыл глаза. – Я взяла его на кухне… Хозяин… у него было так много бутылок… и я подумала, что ему вредно столько пить. Он почти перестал следить за усадьбой. Вот я и взяла одну бутылку для моего дяди.

– Решили, что вашему дяде он вреда не принесет? – презрительно спросил я. Она придумала плохую историю, хотя времени на это у нее ушло много.

– Он… – Она запнулась и начала снова: – Я нуждалась в его помощи и хотела расплатиться с ним этой бутылкой.

Я даже не стал отвечать, только мрачно глядел в пространство. Дурацкая история, такая глупая, что вполне могла оказаться правдой.

– Так вы прихватили и ту копченую колбасу, которой недосчитался хозяин? – В моем голосе слышалась насмешка.

– Нет, колбасу я не брала! – Она была не на шутку возмущена. – Я не воровка! Я бы никогда не украла…

– Нет-нет! Успокойтесь! – Я нервно покосился на своего соседа. – Я вам верю. Вы не брали колбасы… – Я был не в силах говорить о еде, о самогоне или еще о чем-то столь же незначительном. Мне хотелось только прислонить голову к стене и немного отдохнуть.

Она пошевелилась:

– Почему вы тут оказались? И нунций тоже?

Я пожал плечами.

– Недоразумение. Нас скоро отпустят.

– А я не знаю, сколько здесь просижу. – Она вздохнула.

– А в чем ваша вина? – Любопытство во мне все-таки победило.

– Продавала дорогие ткани без разрешения, как вы сами вчера видели… пока не ушли.

Я покраснел.

– Пришел нунций и увел меня. Что я мог сделать?

Она пожала плечами:

– Простите. Это недоразумение. Меня наверняка тоже скоро отпустят.

Я взглянул на нее, и со мной что-то произошло. Я неожиданно рассмеялся. Она удивленно подняла глаза. Потом улыбнулась.

– Заткни пасть, черт бы тебя подрал! – взревел бородатый верзила и замахнулся на меня кулаком. Я успел наклониться, и он завизжал, как свинья, разбив руку о стену. Нахмурившись, он облизывал ушибленную руку, а мы шепотом продолжали свой разговор.

– Я пыталась торговать и сегодня, но, видно, кто-то донес на меня, потому что стражники судьи явились раньше, чем я успела разложить свой товар. Они притащили меня сюда, потому что у меня не было денег, чтобы уплатить штраф на месте.

– Большой штраф?

– Два далера.

– Значит, вы сегодня совсем ничего не продали?

– Продала, но… я уже потратила эти деньги.

– Вы могли бы отдать судье ткань вместо денег, – предложил я.

– Я так и сделала. Но они сказали, что ткань конфискована. Сначала ее должен оценить торговец Туфт.

Я хотел сказать, что в таком случае ей придется просидеть здесь довольно долго, но вовремя опомнился. Незачем поворачивать нож в ране. Она не виновата в том, что Туфта убили.

– Что такое “кнуте”? – спросил я, чтобы перевести разговор на другую тему.

– “Кнуте”? – Она непонимающе посмотрела на меня.

– Ну да. Вы назвали шкипера шхуны “кнуте”, когда он хотел получить с вас лишние деньги. Когда мы пришли во Фредрикстад.

– А-а!.. – Она засмеялась. – Это голландское бранное слово. Я думаю, что так называют немцев, выходцев из Вестфалии. Но многие пользуются им, когда хотят обругать норвежцев и шведов, которых часто зовут Кнут. Они думают, что всех жителей Севера зовут Кнутами, но плохо выговаривают это слово.

– Значит, шкипера звали Кнут? – Я не совсем понял, куда она клонит.

Она удивилась.

– Нет. Я не знаю, как его звали. – Они сидела и теребила оборку на платье. – Это нехорошее слово. Норвежцев… особенно мужчин… не знаю, как это сказать… их не очень уважают в Голландии. Это все бедные переселенцы, которые еле-еле говорят по-голландски и плохо разбираются в делах торговли и деньгах. Они берутся за самую тяжелую работу, самую грязную и низкооплачиваемую, но, вместе с тем, они сильны и выносливы. Часто они попадают в сомнительные компании, их ловят на грабеже или на воровстве мелких денег, иногда их отпускают, иногда забирают у них краденое. – Она подняла глаза. – Поэтому “кнуте”, я так слышала, это бранное слово, оно означает смешного увальня или глупого проходимца. И Кнут – тоже.

Я не знал, что ей на это ответить.

– Вы ездили в Амстердам, чтобы закупить там ткани? – спросил я, уводя разговор в другую сторону.

– Я уехала туда два года назад.

– Вот как?

– Я работала в доме одного богатого торговца, ван дер Веера, ведала хозяйством, смотрела за детьми, покупала им одежду, словом, делала все. Он был так доволен моей работой, что последний год даже просил заменять его в лавке. Там я и научилась торговать тканями. Когда я собралась домой, я решила накупить разной ткани и открыть в Норвегии свою лавку. Ван дер Веер сказал мне, что я могу написать ему, когда мне снова понадобится ткань. Он мне верил, верил, что я с ним расплачусь, – гордо сказала она.

У меня в голове все смешалось.

– Значит, вы поехали в Амстердам, чтобы работать экономкой, а вернулись домой, так сказать, торговцем?

Она горько усмехнулась.

– Какая там торговля! А теперь мне уже вообще нечем торговать. Мои двухлетние сбережения оказались в кармане торговца Туфта.

– Не может быть, – сказал я.

– Поверьте, что так и есть. Торговец Туфт конфискует ткани и спустя два месяца продает их торговцам Христиании или Бергена. А деньги кладет в свой карман.

– Только не Туфт.

– Именно Туфт. Он ничем не лучше других…

– Туфт умер, – вырвалось у меня.

Она недоверчиво на меня посмотрела.

– Не может быть… Я вчера сама его видела. Да и вы тоже.

Я мысленно обругал себя за болтливость, а вслух сказал, что слышал в городе разговоры, будто он умер… этой ночью. Ей было интересно узнать, отчего он умер и откуда я это знаю, но я промолчал. Потом она спросила, почему нас арестовали, я ответил, что нам этого не объяснили, и она замолчала.

Кто-то прошел по дороге мимо ратуши, и в оконный проем подвала посыпались мелкие камешки. Больше ничего интересного не случилось. Я чувствовал, как уныние все сильнее овладевает мною, все было черным-черно. Хуже самого худшего, подумал я и опустил голову на руки. Стал тереть себе виски. Неужели она ночью побывала у Туфта? – стучало в моем больном зубе. Может, она приходила туда за своей тканью, так сказать, за своим хлебом насущным? Хотела выпросить у Туфта свой товар, но ей это не удалось?

Мы долго сидели молча. Один из узников храпел, что-то бормоча во сне жалким голосом. Другой выбранился, дернул ногой и сказал, ни к кому не обращаясь, что у нас гости. По скамье пробежала крыса, понюхала пищу, но тут же скрылась в темноте. Время шло. Без всякого приглашения фрёкен Сара тихо снова заговорила со мной, объяснила, почему поехала в Амстердам. Я думал, что она рассказывает, чтобы убить время, отвлечь мысли от холодных стен, от вони, и потому слушал ее вполуха.

Она жила в усадьбе под Тёнсбергом. Отец умер, когда они с братом были маленькими. Мать снова вышла замуж и родила от нового мужа троих детей. Потом мать умерла, и отчим, человек очень хороший, женился на женщине, у которой был один свой ребенок, со временем у них родилось еще четверо. Когда отчим умер, в маленькой усадьбе осталось десять детей. Новый муж мачехи потребовал, чтобы Сара с братом покинули усадьбу, он считал, что они уже достаточно взрослые, чтобы самим о себе позаботиться. Саре удалось уговорить его оставить брата дома еще на два года. Потом она обещала забрать его к себе. У брата было не все ладно с головой, он не мог бы жить самостоятельно и общаться с людьми.

– Поэтому я и приехала домой, – сказала она. – А то бы я осталась в Амстердаме. Когда я уезжала, господин ван дер Веер предложил мне новое место с очень хорошей оплатой, лишь бы удержать меня. – Она непроизвольно гордо вскинула голову.

– А где ваш брат сейчас?

– У сестры моей матери. Они с мужем взяли на себя заботу о нем, потому что я им за это платила.

Так вот почему у нее не было денег, чтобы заплатить штраф! И вот где оказался самогон. Если, конечно, она говорит правду.

– И вот вы сидите здесь и не знаете, когда вас отсюда выпустят.

Она промолчала.

Я тер виски и бормотал:

– Нельзя возвращаться домой! Черт меня подери, никогда нельзя возвращаться домой!


Глава 30 | Второй после Бога | Глава 32



Loading...