home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню
























6

В день моей первой встречи с Синим морем сыпал сухой снег. Ветра не было. Дедушка разрешил развязать шарф. Мы приближались к морю – быстрее бы ощутить его дыхание, сохранить в памяти.


Первое прикосновение не забывается.


В снежную погоду море бледнеет, теряет сочность цвета – уходит в себя, накрывается одеялом.


«В глубине моря вечная тишина. Ураганы бушуют на поверхности, там и проходят. Люди могут многому научиться у моря. Сохранять покой внутри, что бы ни происходило снаружи».


Эд поднимает капюшон моей синей куртки. «Деда, мы с морем одеты в одинаковые цвета». Он садится рядом со мной на корточки: «А ты и есть море, Фейга».

Торопит домой, время обедать. Приготовил аришту – суп из нарезанной лапши, покупает ее в подсушенном виде у кондитера Чимназ. «Она готовит отменный рисовый пудинг “фирни”. Пальчики оближешь. Завтра отвезу тебя, попробуешь… А сейчас бегом домой, не то простудишься».


Выпрашиваю у Эда еще немного погулять у моря. Разрешает, оставляя со мной Скрипку. Пес облаивает чаек, подлетающих близко ко мне, суетится, не спускает глаз с хозяйской внучки.


Вдали возвышается маяк из белого камня с верхушкой красного цвета. В потоке снежинок он размыт. Эд рассказывал, что маяк лет десять как заброшен – береговая линия подобралась к нему слишком близко. Да и электронные системы навигации сделали свое дело.


«Много лет служил людям. Дарил свет тем, кто потерял горизонт. Теперь море подарило маяку покой».


Жители Сонной деревни называли этот маяк Моцартом: в новолуние из его круглых стен доносилась Шестнадцатая соната до мажор. Каким образом, никто выяснить не смог. Стоило человеку подойти к Моцарту, как музыка умолкала.

Прохожу несколько метров в сторону Моцарта, но останавливаюсь. Скрипка, заметив, что я отдаляюсь, тревожно лает. Возвращаюсь, иду к Молчаливому дому. Вязаный шарф покрылся льдинками, коричневая шерсть Скрипки промокла.


Открываю дверь. Нас встречает аромат горячего обеда. Мы дома.

* * *

Она переехала сюда на свое тридцатилетие.


Чимназ впервые увидела Синее море тоже в снежную погоду. Сыпали снежинки, волны замерли в тишине – она снова почувствовала себя ребенком.


«Помню, еле добралась. Дороги замело, автобус застрял, пешком чапала. Новое дается нелегко. Там, наверху, проверяют, насколько ты готов к изменениям».


В свой город она вернулась спустя семь лет. «Нужно было навестить сестру. Приехала на три дня, почти не выходила из дома. Не хотела встречаться с прошлым – с человеком, нелюбовь которого вытолкнула меня из зоны комфорта… Он мне дорог такой, каким был тогда. К чему видеть его изменившимся? Это отняло бы мои воспоминания».

Мы с Эдом через день заглядывали в кондитерскую Чимназ. Она усаживала меня на высокий стул за круглый белый столик, угощала сладким. Дедушка уходил по делам – или на рынок, или за смесителем, или за новыми историями, и широкоплечая иранка с пухлыми губами рассказывала мне то, что тогда казалось странным, а спустя годы – близким.


По воскресеньям Чимназ приглашала в кондитерскую детей-сирот. Дедушка дарил им дождевики из разноцветного полиэтилена, а я помогала готовить для малышей фирни.


«Когда люди помогают друг другу, они становятся добрее. Сейчас все жалуются на кризис. По-моему, это полезное время – оно учит нас состраданию. А те, кто станет злее? Они… сделали выбор».


Для фирни Чимназ брала рисовую муку с мельницы старика Бурито. Идеально промолотая, не влажная, белоснежного цвета.


Приготовление Чимназ начинала с того, что добавляла в муку сахарный песок и полстакана гюлаба[45]. Я у плиты сторожила молоко. Оно закипало, и Чимназ всыпала в него рисово-розовую смесь. Важно не переставать помешивать – в фирни не должно быть комочков. Варили шесть минут. Выключив под кастрюлей огонь, я продолжала мешать, чтобы фирни не свернулся. Готовый десерт разливали по плоским тарелочкам.


На белой глади десерта рисую линии молотой корицей. Осталось расписать еще две тарелки. Чимназ снимает фартук, ставит греться чайник, садится рядом. «Белый – цвет спокойствия, чистого листа… Жизнь человека – как тарелочка фирни. Кто бы что ни говорил, белого в ней все равно больше. А темные полосы – временное. Без них было бы неинтересно».


предыдущая глава | Я хочу домой | cледующая глава