home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню













10

До приезда в Конью я отправилась туда, где была счастлива. Искала источник покоя, у которого выплачусь, выдохну, окунусь в те эмоции, что испытывала тогда. Возвращалась в домик Эда. Не была там лет десять.


На третий год смерти Эда парализовало маму, выезжать не получалось. За домиком присматривала Чимназ: созванивались по праздникам, она звала в гости, приглашая то на печенье с кинзой, то на куриную запеканку в шпинатном тесте.


Состояние мамы ухудшалось, денег не хватало, пришлось переезжать на другую квартиру. Связь с Сонной деревней прервалась.


И вот спустя, казалось бы, целую жизнь, похоронив трех близких, я ехала в Сонную деревню. За спасением. Оказалось, искать нужно не там. В другом доме – в том, что внутри.

Автобус высадил меня в незнакомом месте. «Это точно Сонная деревня? Вы не перепутали?» Недовольно посмотрев на меня, водитель прокряхтел: «Выходите. Это во время моей молодости она была Сонной, сейчас этот городок называется Габ…» Не договорив, он закурил.


Все изменилось. Из прежнего остались оливковые деревья вдоль дороги. Теперь они росли не на желтом бугристом песке с колючками, а в аккуратных грядках, обложенных газоном. Я спускалась по ведущей к берегу дороге, ощущая себя той самой девчушкой рядом с мудрым дедушкой.


Эд говорил со мной о важном. Приближалась к Синему морю и понимала, что наставлениями деда так сполна и не воспользовалась. Не потому, что не знала, как. В растерянности и смятении казалось, что к моей жизни это все неприменимо.


Сейчас улыбаюсь отговоркам прошлого. Сложно сказать, что из переданного мне Эдом я использовала. Его слова перемешались в голове с моим опытом, стали чем-то единым, вылились в некую формулу моего движения.


Быть готовой нести ответственность за то, чем наполняю себя, свою жизнь. Видеть там, где темно, и слышать там, где тихо, принимая то, что не могу изменить. Не настаивать ни на одном своем слове, напоминая себе, что качество мира – постоянные изменения. Не делать ничего в жизни из-за страха или по инерции, только из любви. Не потеряться в том, чего нет, и не жить так, будто впереди сто лет.


На том месте, где был Молчаливый домик, построили гостиницу. Территория огорожена. Словно не было тут нас, наших историй, дома. Зато жив Моцарт, стоит на том же месте. Облик маяка изменился: покрыт розовой плиткой. Подхожу к охраннику отеля. «Этот маяк по-прежнему играет музыку? Я тут когда-то жила». – «Нет, девушка, маяк молчит. Люди слишком близко к нему подошли, даже одели в дорогую одежду. Спрятался в себя».


Смотрю на Синее море. Вдоль берега яркие шезлонги, деревянные кафешки, шумные толпы отдыхающих. Разворачиваюсь, ухожу. Надо разыскать Чимназ.

* * *

– Ты не изменилась…

– Не льсти, девочка. Я постарела. И печенье подгорает.

– Оно такое же вкусное.

– Фейга, старость для меня не трагедия. Мне хорошо, не считая гипертонии. Устала от суеты молодости. Набегалась! Что может быть лучше спокойного заката? По утрам гуляю у моря, пеку пироги, к обеду их раскупают; копаюсь в саду, сажаю гортензии; кошки носятся за голубями, цветет вишня; заходит подруга Роми, завариваем липовый чай с белым медом и вспоминаем своих мужчин…

– Скажи, а ты была счастлива?

– Я и сейчас счастлива. Причин быть несчастливой у меня с лихвой: я тоже теряла, терпела, расставалась, хоронила, как и миллионы женщин. Не хочу говорить об этом. Метод «выскажись – полегчает» не помогает, глубже ухожу в сожаления. Слова имеют огромную силу: скажешь «мне плохо» – станет еще хуже.

– Чимназ, что ты делала, когда напарывалась на стены?

– Превращала их в двери. Все усиленно разыскивают ключи от счастья. Пустая трата времени. У счастья открытые двери. Фейга, перестань искать ответ на вопрос, в чем смысл жизни.

– Почему?

– Как его получишь, жизнь утратит всякий смысл.

– Что тогда остается?

– Любить.

– Ага, привязываешься к месту или к человеку, и спустя какое-то время его забирают – обстоятельства, причины, чужие люди. Знаю, что привязываться нельзя. Но все равно сердце тянется туда, где было хорошо, к тем, с кем было еще лучше.

– Это нормально. Просто пусть оно тянется к тому, что внутри, а не снаружи. И этот дом, и этот человек, и это место живут в тебе.

– Да, но…

– Помнишь Железного Дровосека из «Страны Оз»?

– Смутно…

– Когда Злая Волшебница разрушила Дровосека, пришел Кузнец и собрал его по-новому. Но любящее сердце Кузнец сделать не смог. И Дровосек, гордившийся блестящим телом, понял, что самое страшное в жизни – остаться без сердца. «Когда я любил, не было в мире человека счастливей меня. Но тот, у кого нет сердца, любить не способен».

– Это ты к чему, Чимназ?

– К тому, что все люди, страны имеют значение до тех пор, пока живут в доме внутри себя. Страшно, если бы они жили снаружи, а в сердце было бы пусто.

– Да… Как могли разрушить дом Эда?

– Государственный проект. Завтра сходим в муниципалитет, получим компенсацию. Ее выплатили всем, у кого были дома на этом отрезке побережья Синего моря. Я тогда до вас не дозвонилась… Дом Эда без него был не такой теплый. Приходила туда со Скрипкой, у пса в последние годы обострилась астма. На кровати Эда ему легче дышалось. Там Скрипка и умер. Ночью, когда звучал Моцарт и был полный штиль.

– Надеюсь, он вместе с Эдом.

– Когда наши собаки и кошки умирают, они превращаются в шарики света и фонариками поднимаются в небо. Там они светящими облаками плывут к свету, покою и счастью…

– Хочу в это верить.

– Верь.

* * *

Чимназ угощает меня кятой[46]. Любимая с детства. К ней обычно заваривали турецкий кофе. Чимназ научила меня его готовить.


Встряхивая скатерть после обеда, указывает мне на банку с арабикой и старинную джезву. «Рецепт не забыла? Сегодня кофе с тебя!»


Завариваю на двоих – вливаю в джезву два кофейных стаканчика холодной воды. Две чайные ложки сахарного песка и четыре с горкой ложки молотого кофе. Слегка перемешиваю. Ставлю джезву на слабый огонь. Нагреваясь, кофе выносит на свою поверхность пенку – аккуратно снимаю ее ложкой и распределяю по чашечкам.


Возвращаю джезву на огонь. Снова снимаю пенку – и по чашкам. В третий раз нагреваю кофе и, как только он начинает подниматься, разливаю.

К турецкой арабике подаю кусочки виноградного локума и стакан холодной воды, глоток которой, по османской традиции делают до кофе, а не после.


Вторую чашку для меня заваривает Чимназ. Без сахара. «На сладком кофе не гадают, Фейга. Пей маленькими глотками, со спокойными мыслями». Допиваю, оставляя жидкую гущу, беру чашку в левую руку: несколько круговых движений по часовой стрелке, взбалтывая содержимое, и переворачиваю.


Через несколько минут Чимназ берет чашку, молча ее рассматривает. Поднимает глаза, протягивает руку, показывая растекшуюся по дну гущу.


«Видишь, сколько в чашке темноты? Ты пережила боль, но о ней молчишь. Это хорошо и не очень. Надо уметь просить людей о помощи… Вот темень прерывается белыми узорами, они прямо у кромки. Фейга, скоро, ну очень скоро, все поменяется. К свету идешь.


Вижу минареты мечетей. Восточный город. Но без моря. Вот правее ветряная мельница – смотри, какая четкая. Ты исцелишься от боли, девочка, но благодаря труду. Когда раскроешь себя новую, тогда и страхи, и сомнения пройдут…

Смотри-ка, тебе навстречу лошадь скачет. Человек, которого полюбишь. Вокруг этой лошади горы, но встретитесь вы там, где ты и он уже бывали».

* * *

Мы с Чимназ забрали денежную компенсацию. Разделили сумму между тремя детскими домами. Эд и Офа одобрили бы это решение. Надо ехать дальше.


– Почему я не могу остаться тут, Чимназ?

– Не сойдя со старой дороги, не ступишь на новый путь. Тебе надо идти, Фейга. Может, покажусь тебе жесткой, но через какое-то время скажешь спасибо. Тот, кто не отпускает тебя от себя, пусть даже рядом с ним тепло и спокойно, – проявляет больше эгоизма, нежели любви.

– Долго идти придется?

– Всегда. Будут меняться направление, темп, люди и стремления, но путь продолжится. Случатся такие месяцы и годы, когда покажется, что застыла на месте, цель потеряна, сил нет – в такие мгновения, Фейга, движешься вперед.

– Все идут, да?

– Абсолютно. Просто не все осознают, куда и зачем.

– Толку-то от этого осознавания? Шаги тяжелеют, легкость теряешь.

– Наоборот. Когда ты присутствуешь в каждом своем шаге и не суетишься, не мечешься по сторонам, дорога тебе раскрывается. Человек живет в пути, у него до последнего вздоха рюкзак за спиной. С воспоминаниями, сожалениями, стремлениями.

– А передышки будут?

– Конечно. Например, сварить кофе.

– Тогда мне пора?

– В добрый путь, Фейга.


предыдущая глава | Я хочу домой | cледующая глава