home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Скрытый удар

О, Запад есть Запад,

Восток есть Восток,

И с мест они не сойдут,

Пока не предстанут Небо с Землей

На страшный господень суд.

Но нет Востока и Запада нет,

Ничто — племя, родина, род,

Если сильные люди лицом к лицу

У края земли встают...


Редьярд Киплинг


Подавляющее1 большинство людей полагает, что солнце встает на востоке и заходит на западе. Так повелось с тех пор, как человеческий разум, вечно стремящийся обуздать суровую реальность окружающего мира путами условностей, набросил на маленькую планету, ставшую людям домом, невидимую сетку меридианов и параллелей, определил четкую систему координат, разделяя единое целое пространство на более приемлемые сознанию участки с четко обозначенными границами.

Но Вселенная велика и бесконечна, и нашлись люди, сумевшие это понять. Смысл их жизни не уместился в жестких рамках общепринятых условностей, не ограничился удовлетворением элементарных потребностей. Не стремятся они стать «винтиками» государства — машины, заботящегося о благе всех, но не каждого, и далеки они от воплощения в жизнь «Великой американской мечты». Счастьем для них стало постоянное удовлетворение жизнью, неразрывно связанное с ощущением смысла собственного существования. Потому и становятся им тесными рамки условностей, а на окружающий мир смотрят они глазами ребенка, воспринимая его свежо и непредвзято, со звонкой эмоциональностью и безграничным оптимизмом. Как же иначе? Если есть в мире болезни, уродства и извращения, то ведь и здоровье есть, и красота, и сила. Почему же больное должно быть убедительнее здорового, хилое — яркого, уродливое — прекрасного?

Так полагали величайшие западные философы, сумевшие отринуть понятия «обладания», «присвоения», «накопления» и «рейтинга популярности». И сходились с восточными мудрецами, утверждавшими, что глупо стремиться к карьере, накоплению ценностей, к власти и славе — есть только жизнь и в ней сам человек, с бездонными глубинами собственного естества. И способ правильно жить лишь один — жить вкусно, интересно, радостно, всегда и везде, наполняя бытие непрерывной полнотой ощущений, в чем, собственно, и заключается счастье.

Разделение на Запад и Восток не более, чем условность, и люди, постигшие суть Пути, как коротко, но емко обозначил буддизм истинное человеческое призвание, есть везде. Однако не так уж их много, ведь быть счастливым здесь и сейчас, а не в иной жизни, после смерти, совсем-совсем непросто. Требуется соблюдать меру во всем, быть своего рода аскетом, и постоянно упражнять ум, душу и тело. Но в результате приходит радость, дающая утонченное наслаждение, не разрушающее организм и психику, как делают это наркотики, алкоголь или обжорство, а напротив, приносящее огромную силу в виде сверхвозможностей.

Обладатели этой силы следует по Пути Самосовершенствования, не задумываясь об условных ориентирах, нет им разницы — с Запада ли на Восток, с Востока ли на Запад. Кто-то считает их чудаками, кто-то изгоями, многие теми и другими одновременно. Но нет им до мнения окружающих никакого дела, ибо постигли они суть Пути и сворачивать не собираются. Так и шагают, купаясь в лучах наместника Вселенной Солнца, абсолютно равнодушного к человеческому мнению о том, где ему вставать и где садиться, поскольку истина заключается в удивительно простой вещи — крутиться-то приходится все же не ему.

ПРОЛОГ


Вьетнам, 1973 год

Залитый лучами ослепительного тропического солнца хайфонский порт замер, пережидая, пока спадет полуденный зной. Легкое оживление царило лишь во втором доке. К стоявшему у стенки советскому гидрографическому судну «Академик Старовойтов» подкатила целая кавалькада пыльных армейских «уазиков». Не обращая внимания на вытянувшихся по стойке «смирно» мускулистых вахтенных, бравый вид которых слабо вязался с обликом принадлежавшего Академии Наук СССР корабля, на борт поднялись пятеро европейцев в легких полотняных костюмах. Поспешивший навстречу гостям капитан пригласил их в свою каюту, «уазики» отъехали в тень портовых сооружений, и через минуту порт снова задремал, окунувшись в знойную истому индокитайского лета.

Разговор в капитанской каюте «Старовойтова» трудно было назвать обсуждением научных планов экспедиции. Один из гостей развернул на полированном столе крупномасштабную карту южновьетнамского побережья, помеченную совсекретным генштабовским грифом в верхнем углу, и обратился к седому, начальственного вида, толстяку:

— Разрешите начинать, товарищ адмирал?

— Давай, — порыскал тот глазами по-сторонам в поисках сифона. — Фу-у, жарко-то, как... Благодарю, — приняв из рук капитана стакан ледяной газировки, адмирал шумно высосал все до капли и уставился на докладчика. — Ну где, кавторанг, твоя «Вирджиния»?

— Сегодня вечером бросит якорь вот здесь, в бухте Дананг,— кончик шариковой ручки уткнулся в карту. — В двух милях южнее американская авиабаза. В основном летчикам груз и предназначен — кассеты с шариковыми бомбами, напалм, ракеты «воздух-земля». И еще пятьдесят тонн химического вещества, уничтожающего растительность. Они его с самолетов на джунгли рассеивают, гибнет все живое.

— Вот и надо их самих по дну рассеять, — хохотнул адмирал. — Твои предложения?

— Надо «Дельфинов» посылать, — докладчик посмотрел в глаза капитану. — А судно как? К выходу в море готово?

— Так точно, — капитан тоскливо посмотрел на карту. Чего ему меньше всего хотелось делать, так это уходить из тихого спокойного порта в душную ночь, имея на борту отборных головорезов из отряда Главного разведуправления «Дельфин». Против самих подводников-диверсантов капитан ничего не имел, но посылали их если не к черту в пасть, то в другие непривлекательные места, где нарваться на международный скандал или на морскую мину труда не составляло. За пять лет командования лже-научным лайнером он навидался и натерпелся всякого, поэтому счел необходимым обратиться с просьбой: — Группу-то поопытней подберите. А то послали тогда в Камрань молокососов, позор на всю Юго-Восточную Азию. Сраный танкер потопить не смогли и сами нарвались. Так и «Старовойтова» засветить можно.

— Не волнуйся, Василь Палыч, своего зама старшим пошлю, — командир спецотряда, высокий широкоплечий блондин, перевел взгляд на адмирала, — и пловцов отличных. Поворова и Крона — не люди, а настоящие ихтиандры.

— Это какого же Крона? — вскинулся адмирал. — Не Алекса?

— Так точно, — склонил голову командир «Дельфина».

— Ну и как он? Я ведь отца его когда-то неплохо знал. Учился у него, до сорок девятого года... Потом... потом еще кое-где учился,— невпопад закончил адмирал, словно бы вспомнив о чем-то неприятном.

— Отличный офицер. У нас около года всего, а авторитет среди ребят имеет. Только вот умничает иногда, эрудицию где не надо проявляет.

— В отца, значит, пошел, — рассмеялся адмирал, — ничего, жизнь его обломает. Главное, знающий и преданный делу...

Спустя час «Академик Старовойтов» вышел в море. Вместо покинувших судно участников совещания на борт перед самым отплытием поднялись трое, в том числе и Алекс Крон, или, поскольку в отряде «Дельфин» предпочитали обращаться друг к другу по кличке, Скат.

Шпионом и диверсантом Алекс стал не случайно. Третье, в его лице, поколение семьи Кронов — обрусевших немцев-колонистов — верой и правдой служило в рядах советской военной разведки. Так сказать, династия рыцарей плаща и кинжала — Алекс, правда, добавил к этим атрибутам акваланг. За верную службу советская власть платила весьма своеобразно. Дед Ската был соратником легендарного Яна Берзина, за что и получил в тридцать восьмом в прогулочном дворике внутренней тюрьмы НКВД СССР пулю в затылок. Спустя десять лет к той же стенке подвели и отца Алекса, разведчика-нелегала, вернувшегося в победном сорок пятом из Германии Героем Советского Союза и полковником. Наследнику шпионских традиций, коему в начале сорок девятого года не исполнилось еще и двух лет, пришлось вместе с мамой — тверской красавицей — отправляться в Джамбул, поближе к ранее высланным туда немцам Поволжья. Могло быть хуже, но помогли друзья отца, коллеги по преподавательской работе в секретной академии ГРУ ГШ СССР, куда его направили после войны, сумевшие добиться для супруги врага народа не лагеря, а обычной ссылки.

Со смертью вождя народов для Кронов кое-что изменилось. Те же друзья не оставили вдову и сына Пауля Крона доживать век среди верблюдов, солончаков и фосфорных заводов, добились реабилитации героя и возвращения семье московской квартиры. Но мать в Москву ехать не рискнула. Нажитый в ссылке туберкулез требовал более благоприятного климата, и летом пятьдесят пятого она привезла восьмилетнего Алекса в маленький крымский поселок Гурзуф, прилепившийся к крутой нависшей над морем скале неподалеку от Ялты.

Домик, вернее полдома, помогли приобрести опять же разведчики, может поэтому соседом оказался веселый одноногий инвалид дядя Вася. Со временем выяснилось, что ногу он оставил на дне Цемесской бухты, пуская ко дну итальянский транспорт. Тогда-то и загорелось Алексу стать таким же, как дядя Вася. Не одноногим, конечно, а сильным и смелым, не боящимся ни Бога, ни черта, ни морских глубин.

Дядя Вася не только научил Алекса всему, что знал и умел сам, но и женился на матери воспитанника, что тот принял как само собой разумеющееся. Шли годы. Алекс рос и мужал, превратился в крепкого светловолосого парня, превосходившего сверстников на голову в любом деле. Наследственная тяга к рационализму и порядку позволяла ему использовать время с максимальной эффективностью. Не ограничиваясь тесными рамками школьной программы, он с помощью матери, выпускницы МГУ, к практиковавшемуся в семье немецкому присовокупил знание английского и французского языков. К тому же преуспел в спорте. К моменту окончания средней школы Алекс был кандидат в мастера спорта по самбо, чемпионом области по подводному плаванию и совсем неплохим альпинистом. А школу закончил с золотой медалью.

Дядя Вася, идя навстречу пожеланиям пасынка, связался с друзьями-разведчиками, и вскоре военкомат переслал тому вызов в спецучилище ГРУ. Далее Алекс двигался самостоятельно, вплоть до зачисления в группу «Дельфин», куда попасть было не легче, чем в отряд космонавтов...

...К «Вирджинии» подошли со стороны моря. «Старовойтов» остался в нейтральных водах, к границе трехмильной зоны диверсантов доставил спущенный с корабля сверхскоростной катер, потом оседлали «Акул». Подводные буксировщики «Акула-2» абсолютно бесшумного действия способны были на глубине двадцати метров переть не только боевого пловца, но и до ста килограммов снаряжения. И скорость развивали приличную, до шести узлов.

Неприятности начались, когда уже заканчивали крепление зарядов к днищу. Может, вахтенные в машинном отделении что-то почуяли, а вернее всего, задействовали янки какую-то новую систему защиты, но с борта вдруг полетели плотные капроновые сети, а на мостике взвыла, будоража сонную тишину рейда, мощная пароходная сирена.

«Краб» — капитан-лейтенант Сапрыкин, он же заместитель командира отряда, посланный на задание старшим группы, успел запустить часовой механизм, до взрыва оставалось тридцать минут. Вполне достаточно, чтобы ускакать на «Акулах» на безопасное расстояние, и мизер, если учесть, что все трое запутались в прочных «вирджинских» сетях и, лихорадочно пытаясь освободиться, только усугубляли свое положение. Впридачу вот-вот могли нарисоваться пловцы из отряда береговой охраны базы.

Алекс дергался под кормовым отсеком, почти возле самых лопастей гребного винта. Мутная вода переливалась в луче прилаженного ко лбу фонаря мрачной разнослойной массой, ноги облепили капроновые нити, переплетенные для прочности со стальными. Руки, к счастью, были свободны. До взрыва — двадцать четыре минуты. Он перестал сучить ногами и дотянулся до крепившегося к голени ножа. Нож у Алекса был знатный, не табельный кортик боевого пловца. В прошлом году, на похоронах матери, подошел к нему старый отцовский приятель, незадолго до этого вернувшийся из Франции. И вручил на память чудо-нож, приобретенный в магазине фирмы «Жак-Ив Кусто». Три лезвия — стилет, пила и отвертка — и оружие, и инструмент. На упаковке значилось, что эта модель принята на вооружение спецподразделениями ВМФ Франции. А те на подводных диверсиях собаку съели.

Ножик от Кусто Алекса и спас. Командир Краб и напарник Алекса Лосось старательно, но без толку, шуровали кортиками, а он в две минуты перепилил капроново-стальные путы и, шарахаясь от болтавшихся повсюду сетей, заскользил на выручку коллег.

На поверхности забурлила вода, к борту транспорта подлетел катер с американскими пловцами. Алекс успел уже освободить из западни Лосося-Поворова и перебрался к командиру. Отношения между ними в отряде складывались не лучшим образом, новичок превосходил ветерана «Дельфина» капитан-лейтенанта Сапрыкина буквально во всем, и тот быстро понял, что нажил конкурента. Вдобавок где-то наверху, как поговаривали, у Алекса имелись влиятельные знакомые, и Краб возненавидел Ската лютой ненавистью. Однако сейчас его жизнь была в руках Алекса, и он терпеливо ждал, пока тот поможет высвободиться из проклятой американской паутины.

Сверху одна за другой устремились на глубину четыре черные тени, и Лосось, сжав кортик, пошел на перехват. Вообще-то группа имела не только холодное оружие — в гнездах на спинах «Акул» крепились автоматы для подводной стрельбы АПС-55 — но где они, эти «Акулы». Добраться до торпедообразных «коней» сейчас было затруднительно. А до взрыва осталось одиннадцать минут.

Алекс вырвал командира из хитросплетений зацепившихся за ласты нитей и интуитивно метнулся влево. Откуда-то сбоку выпорхнул американский «фрогмен» в черном гидрокостюме, грозно выставив перед собой что-то вроде короткого копья с плоским широким наконечником. Краб среагировать не успел, боковым лезвием своего страшного оружия «фрогмен» перерубил отвод от баллона с дыхательной смесью и толчком колена в пах отправил обезвреженного противника на поверхность. Справа опускалась еще одна черная фигура. Алекс выключил фонарь и, перебирая руками ячейки сети, двинулся к носовой части «Вирджинии». «Акулы» висели на магнитных присосках именно там. До взрыва оставалось семь минут.

Поворов-Лосось ухитрился пырнуть в живот одного американца, сорвал маску с другого, но в спину ему вонзились сразу два наконечника «копий», и диверсант камбалой начал опускаться вниз. Сапрыкина уже вытягивали из воды на борт катера, живого и невредимого. Не без труда — уж больно не хотелось Крабу попадать в плен.

За Алексом погнались трое, но темнота помогла ему выиграть полминуты. Пять минут до взрыва. Он нащупал лопасти-плавники своей ненаглядной «акулы», выдрал из гнезда АПС и хохотнул длинной очередью по дуге. Пятидюймовые иглы веером устремились навстречу уже нащупавшим беглеца лучами фонарей «фрогменам», магазин опустел, и Алекс, щелкнув тумблером электромотора, запустил верного конька к берегу. До взрыва оставалось полторы минуты, шансов сохранить жизнь не оставалось совсем.

В спину толкнуло несильно, но голова вдруг взорвалась, разваливаясь на тысячи частей. «Акула» вырвалась из рук и улетела в черную бездну, а Алекс, как пробка, устремился к поверхности. К счастью, основной заряд сработал чуть погодя, когда его уже вытолкнуло наверх. «Вирджиния» вздрогнула, сдетонировали заполнившие трюм авиабомбы и сонная бухта превратилась в ад...

Очнулся Алекс на каменистой отмели. Руки-ноги не шевелились, левый глаз не открывался, да и правым окружающий мир воспринимался словно в тумане. Каким-то непостижимым образом он сумел освободиться от акваланга, взрывом, что ли, сорвало со спины ставшие обузой баллоны. Пуленепробиваемое стекло маски вышибло напрочь, здоровенный осколок торчал у него в щеке, а содранная со лба кожа лоскутами свисала на окровавленную переносицу. Он попытался сесть и понял, что повреждены не только конечности. Ребрам досталось не меньше, сломано минимум три, впридачу непорядок с левой ключицей.

Над бухтой занимался рассвет. Милях в полутора суетились спасательные суда и катера береговой охраны — вылавливали из воды то, что осталось от «Вирджинии». Алекс огляделся. Маленькая попалась скала, выперлась на поверхность с отливом. Начнется прилив, и вновь захлестнут ее желтые волны Тихого океана.

Из-за базальтового скола торчали черные ласты, и он понял, что кукует на острове не один. Нашарив ножевой чехол, Алекс выщелкнул стилет и пополз к соседу.

Это был один из «фрогменов», угодивших под огонь АПСа. Некий подводный поток вынес к скале обоих, только Алекс оказался поудачливее. Американцу иглы прошили грудь в трех местах, дошел он уже здесь, на камушках. Решение пришло неожиданно. Алекс, сплевывая кровь и матюгаясь от начавшей оживать боли, стянул с товарища по несчастью черный гидрокостюм, снял с груди личный медальон и отвинтил стальную крышку:

М. Кейли Джеймс. № 0316951.

Что ж, посмотрел он на явно нацелившийся к острову спасательный бот и принялся раздеваться, судьба дает шанс, а остальное зависит только от него самого.


* * *


СССР, Амурская область, 1973 год.

Раздолбанная лесовозами грунтовка начиналась на окраине поселка, разбежавшегося по берегу Буреи, опоясывала крутоголовую сопку и исчезала в обступившей речную долину тайге. Махнув рукой одноклассникам, Юрка поправил на спине рюкзачок с учебниками и припустил по обочине, разметывая по сторонам черные комья липкой грязи.

— И охота ему каждый день по десять километров туда-сюда бегать, — проводил его взглядом краснощекий толстячок, недавно переехавший в поселок из Хабаровска с майором-отцом. — С ума сойти можно, так себя уродовать.

Стоявший рядом Кузя, двенадцатилетний крепыш, пятый год сидевший с Юркой за одной партой, пожал плечами:

— А что тут такого? Он все время так... На пасеке у деда живет, родителей нету. Хотели в интернат отдать, потом чего-то передумали. Вот и бегает в школу и обратно. Такой же пришибленный, как и дед. Тот, вообще, говорят, колдун какой-то.

У Юркиного деда в поселке и впрямь была репутация человека странного и загадочного. Слухи ходили разные, но, случись прихворнуть, многие предпочитали обращаться к нему, а не в поселковую амбулаторию. Старый Ван Имин никому не отказывал в помощи, однако о методах лечения поднятые им на ноги больные старались не распространяться.

Появился он в этих краях почти одновременно с первопоселенцами, высланными в начале тридцатых годов с Украины и Белоруссии, так называемыми мелкими подкулачниками. Вроде бы бежал из гоминьдановского Китая — подробностей о себе пасечник не рассказывал, а с властями каким-то загадочным образом ухитрился все уладить.

Со стариком — сколько ему лет, не знал никто — жила только дочка, маленькая красивая китаянка. В конце сороковых она почему-то ушла от отца, устроилась в леспромхоз и вышла замуж за чернобрового красавца Васю, ударника-лесоруба, воротившегося с недавней войны полным кавалером ордена Славы, но запойным алкоголиком. Работал, правда, как зверь, за что начальство и прощало ему пьяные выходки.

С детьми у них долго не ладилось, но в апреле шестьдесят первого у старого Вана все-таки появился внук. Назвали его, в честь стартовавшего в тот же день космонавта номер один, Юркой. А год спустя пьяный Вася перевернул лодку, возвращаясь с женой со свадьбы из соседнего поселка, и Юрка осиротел.

К счастью, отправляясь на свадьбу, мать завезла его к деду на пасеку, там он и остался жить, избежав отправки в районный дом ребенка. Со временем дед уладил все формальности, председатель поссовета препонов не чинил, поскольку обязан был старому Вану здоровьем супруги. Юрка подрос, начал посещать школу. Но вряд ли все школьные учителя, вместе взятые, способны были дать ему тысячную долю того, что прививал дедушка Ван. Ведь тот был хранителем секретов клановой школы «у-шу», наследия глубокой древности, передававшегося из поколения в поколение семьи Имин сотни и сотни лет.

Дед обучал внука не только смертельным приемам и методам китайской медицины. В первую очередь Юрка постигал искусство управления энергией тела и поддержания духа. Ибо, как говорил старый Ван, «все кулачные приемы не стоят одного гунфу». А гунфу для китайцев — это свершение чего угодно без усилия, неизбежно обременительного.

Естественно, упражняя дух, Юрка упражнял и тело, ведь физическое развитие неразрывно связано с духовным и умственным. Хотя среди одноклассников не выделялся, учился средненько. Педагоги считали его хитрым и замкнутым, ошибочно считая, как и все европейцы, хитростью превосходное знание основы всех ментальных наук — психоанализа, о котором со всем своим высшим образованием не имели никакого представления. В отличие от школьных учителей, дед утверждал, что не знание является мерой мудрости, хотя оно необходимо, как средство достижения совершенства, а способность «исчерпать свой срок», то есть полноценно прожить жизнь. По его мнению, главной ценностью было не познание и не творчество, а здоровое и радостное самочувствие, умение наслаждаться жизнью, как желанным предметом.

Как бы там ни было, Юрке по молодости нравились внешние проявления дедовой науки, выражавшиеся в совершенном владении приемами рукопашного боя. К двенадцати годам он и сам овладел многими секретами боевых искусств, однако мастерство среди сверстников не афишировал, незыблемо соблюдая требования старого Вана...

До пасеки оставалось метров триста. Юрка перешел на шаг и, выравнивая дыхание, свернул на узкую поросшую травой тропинку. Почуявшая приближение лета тайга весело шумела над головой верхушками высоченных кедров и оглашала округу жизнерадостным птичьим щебетом. Юрка обогнул заросли густого кустарника и налетел на обшарпанный мотоцикл, боком припертый к толстой сосне. Еще один мотоцикл стоял поперек тропинки чуть дальше, там, где начиналась занимаемая пасекой поляна. Перехватив лямки рюкзака, он, сам не зная почему, метнулся с тропинки в кусты и продрался к краю поляны.

Дед возился с ульями, готовясь к началу медосбора, и вроде бы внимания не обращал на тяжело ступавших в его направлении хозяев мотоциклов — троих плечистых парней.

В поселке давно поговаривали, что злодействует по району некая неуловимая банда. Наведывается на пасеки и охотничьи заимки, вытряхивает из хозяев деньги и имевшееся в этих местах у многих золотишко и бесследно исчезает в тайге. Свидетелей бандиты не оставляли, убивали всех, кто мог их опознать. Уголовный розыск с ног сбился, приезжала даже бригада из Благовещенска, но так и уехала ни с чем, не найдя, за что зацепиться. Хотя в народе ходили упорные слухи, что бандиты носятся на мотоциклах, всеобщая проверка местных мотоциклистов толку не принесла. Однако Юрка о ней помнил, может, потому и юркнул в кусты, подсознательно ощущая опасность.

Гости полукругом обступили оторвавшегося от работы деда. Выглядели они довольно грозно, каждый на голову выше маленького сморщенного китайца, и расшаркиваться нужным не посчитали.

— Слышь, недомерок, — говоривший обернулся, косясь на мрачно шелестящую тайгу, и Юрка узнал поселковую знаменитость, инспектора уголовного розыска Олега, нагонявшего изжогу на всю хулиганскую шпану, — говорят, у тебя золотишко имеется. И за мед ты осенью неплохую деньгу отхватил. Тащи все сюда и разойдемся по-хорошему. Ты нас не видел, мы тебя.

Присмотревшись повнимательнее, Юрка опознал и остальных. «Химики»-поселенцы, один — москвич Игорь, играл иногда в школьном клубе на танцах, все время с гитарой ходил. А второй — боксер с Урала, как-то нокаутировавший школьного физрука, спившегося хабаровского штангиста.

— Ну, что молчишь, обезьяна? — Игорь протянул руку, намереваясь хорошенько тряхнуть старого Вана за ворот, но зацепил пальцами пустоту. Старик вроде и не двигался, а оказался вдруг в метре от места, где стоял только что, по-прежнему взирая на гостей спокойными раскосыми глазами.

Юрка высунулся из кустов, издал пронзительный вопль и бросился к деду. В том, что тот справится сам, нисколько не сомневался, но посильную лепту внести требовалось. Хотя бы внимание бандитов на секунду отвлечь.

Олег оглянулся, рванул из-под куртки пистолет и замер, изумленно глядя на ревевшего на всю тайгу пацаненка, а дед вскинул правую руку и совсем, кажется, несильно ткнул инспектора под сердце. И, крутанувшись, ударом пятки в грудь отбросил побелевшего противника на широкий кедровый пень, приспособленный для колки дров. Боксер оказался поспортивнее, отскочил на шаг и заплясал в стойке, но Ван вовсе не собирался боксировать со стокилограммовым мордоворотом. Сперва закончил с Олегом, ребром ладони перерубив тому переносицу, и мгновенно вытянулся вдоль земли, ножницами подсекая правую ногу боксера. Тот нелепо взмахнул руками, а старик уже выпрямился, вонзил ладонь под ребра противника и, отскочив, нанес прямой удар ногой в грудь. Масса не позволила боксеру отлететь, он опустился на колени и захрипел, выталкивая изо рта фонтан яркой крови. А старик уже атаковал последнего из налетчиков, москвича-гитариста. Напрасно тот размахивал широким охотничьим ножом, вездесущий дед оказался вдруг у него за спиной и, коротко ткнув кулаком чуть правее макушки, заставил Игоря ничком нырнуть в густую траву, угадав сердцем на острие собственного оружия.

Юрка подбежал к деду, равнодушно взиравшему на три агонизировавших тела. Бой длился секунд шесть, столько же, сколько ему понадобилось, чтобы пробежать полсотни метров от кустов, а старый Ван уже успел превратиться в прежнего беззащитного старичка, хитро щурившего маленькие глазки в лучах клонившегося к верхушкам деревьев солнца. И тут Юрка ощутил на своем лице такое же равнодушное выражение, абсолютное безразличие к тем, кто минуту назад еще были здоровыми живыми людьми. Произошедшее не затрагивало установившийся порядок вещей — человек всего лишь прихлопнул мешавших назойливых мух, не более. И Юрка понял, что никогда не свернуть ему с указанного дедом, постигшим мудрость предков, Великого Пути, только которым и следуя, достигнет он совершенства.

Бандитов похоронили неподалеку от пасеки, на дне небольшого оврага. Дед аккуратно замаскировал захоронку, велел внуку утопить мотоциклы в маленьком темном озере и вернулся к своим ульям. Ни вечером, ни утром следующего дня, ни спустя много-много лет о тех, кто навечно улегся на песчаное дно могилы, не вспоминали.


| Скрытый удар |