home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 8

Санкт-Петербург — Ораниенбаум.

Сентябрь 1745 года.


Елизавета Петровна прочитала бумагу, поданную ей Бестужевым, и произнесла:

— Гнать и этих французов из столицы! Не хватало, чтобы они против меня Екатерину с Петром настраивали! Гнать их поганой метлой, чтобы духу их тут не было!

Гнев императрицы можно было понять. Алексей Петрович, сначала не желавший показывать послание государыне, передумал. Решив, что это будет неплохой козырь в его политической игре. Причем сделал это в присутствии важнейших людей государства, среди которых был и граф Ушаков. Хотелось до боли увидеть реакцию инквизитора на очередной свой провал. Ведь это его работа разоблачать шпионов и заговоры в России. Бестужев уже давно догадывался, как тот кусает локти от того, что расшифровка корреспонденции иностранных послов на родину проходила не через Тайную канцелярию.

— Зачем, матушка? — проговорил неожиданно граф Ушаков. — Ну, выгоним из России этого злодея, так супостаты других пришлют, а мы и ведать не будем об их планах. Тут же все налицо, вот заговор, а вот злодеи. Бери — не хочу. Дадим им вольготно себя чувствовать.

— Вот так вот дать свободно по нашей земле бродить да козни строить?

— А мы к государыне, чтобы они вольготно себя не чувствовали, к Петру Федоровичу да Екатерине Алексеевне людей приставим, — предложил инквизитор. Затем взглянул на Бестужева и добавил: — Раз уж ты, ваше сиятельство, эту игру затеял, то и продолжай. Есть небось задумка? Знаю, что есть. Без нее ты бы с эпистоляцией этой не посмел бы при всех нас государыню тревожить. Тет-а-тет переговорил бы. Или я не прав, Алексей Петрович?

— Гляжу, от тебя ничего, Андрей Иванович, не утаишь.

— Так на то мы, Алексей Петрович, и Тайная канцелярия, чтобы о тайном да секретном ведать. Так есть у тебя задумка, граф?

— Есть.

— Излагай, ваше сиятельство! — приказала Елизавета.

— Боюсь, что не понравится оно тебе, матушка.

— Ты излагай, а уж мы там решим: понравится оно нам или нет.

Бестужев поклонился. Оглядел присутствующих дворян, задержал свой взор на графе Ушакове, словно ища у старого инквизитора поддержку. Андрей Иванович подмигнул, и Алексей Петрович понял, что тому все ведомо.

— Видишь ли, матушка, — издалека начал Бестужев. — Прогнать этих мерзавцев из России, конечно же, можем, как это уже раз сделали с маркизом де Шетарди, да вот только вместо них Людовик XV пришлет других. Я, конечно, понимаю, что ты симпатизируешь французскому королю, да вот только он таких чувств к тебе не испытывает. Об этом вон письмецо его к дипломатам громко кричит. Может, не стоит, матушка, их гнать?

— Не тяни, Алексей Петрович, а то прогоню тебя, — прервала Елизавета, — раз уж начал говорить, так говори по существу. Что ты, граф, предлагаешь?

— Разрешить Петру Федоровичу иметь свою армию.

— Что? — вспыхнула императрица, вскакивая с трона. — Ты совсем ополоумел, канцлер?

— А по мне, дело говорит Алексей Петрович, — подал свой голос Ушаков.

Все взглянули на него в ожидании, что гнев Елизаветы обрушится и на графа. Та опустилась в кресло и молвила:

— Ладно, продолжай, граф. Хотя помни, к чему могут привести твои идеи. Али забыл, к чему привела такая вот потеха Софью?

— Ты, случаем, государыня, не на своего батюшку намекаешь? — уточнил Бестужев.

— А я гляжу, умен ты, Алексей Петрович. Значит, ведаешь, а раз ведаешь, так тебе и ответ в случае чего держать.

— Ведаю, государыня. Вот только мы не армию позволим великому князю, а полк. Ну, или на крайний случай человек сто.

— Так и этих ста, Алексей Петрович, будет достаточно, чтобы свергнуть меня.

— Экак ты его, матушка, боишься. Да только он чужеродное вкрапление на земле русской. Все ему не по нутру. Народ сразу же поймет, что к чему, да и скинет.

— А я к тому времени в лучшем случае монахиней буду.

По залу прокатился поддерживающий императрицу ропот. Многие из присутствующих понимали, что вслед за головой Елизаветы Петровны (племянничек может и не пожалеть тетку) полетят и их головы.

— Сам окажусь среди вас, — проговорил Бестужев. — Да вот только мы отрядом из ста человек командовать своего поставим. Человека проверенного.

— Не приблизит Петруша к себе русского, Алексей Петрович, — проговорила Елизавета. — Сам ведаешь, что голштинцы ему нужны…

— А пруссака, матушка? — поинтересовался Великий канцлер.

— Пруссака, — государыня задумалась, — пруссака приблизит. Тем более, Петруша короля ихнего, Фридрикуса, боготворит. Да вот только где мы такого пруссака возьмем, чтобы он верой и правдой мне служил? Не желаю я, чтобы у Петра Федоровича свой Лефорт появился.

— Не появится, матушка, слово даю, — проговорил Бестужев.

— Эх, Алексей Петрович, да твоими устами мед пить. Ладно, дай мне срок подумать.

Ушаков этого ожидал. Взглянул на Великого канцлера. Тот замялся. Не решается поперек сказать.

— Так долго думать, государыня, нельзя, — проговорил Андрей Иванович. — Французы уже шахматную партию играть начинают, а мы только с тобой фигуры расставляем. Может быть, стоит согласиться с планом Алексея Петровича?

— Торопишь ты меня, батюшка, ой торопишь. В этом деле подумать нужно…

— Так за тебя это уже твои верные советники продумали. Тебе только решение принять. Разрешить Петру Федоровичу солдат своих собственных иметь.

— Ну, мне бы взглянуть на вашего пруссака. Да поговорить.

— Я прикажу, чтобы он прибыл в Летний дворец, государыня, — проговорил Бестужев.

— Не сейчас, Алексей Петрович, не сейчас. Давай вечерком. Чай, это на политическую ситуацию не повлияет?

— Не повлияет, матушка.

— Вот и хорошо, а теперь ступайте.


До того памятного для Игната Севастьяновича дня жизнь словно замерла. В ожидании сообщений от Великого канцлера дни тянулись медленно. Барон в основном коротал время в обществе графа Бабыщенко, что наведывался в трактир. То за игрой в карты, за бутылкой превосходного вина, которое обнаружилось в подвалах у Тихона. Трактирщик при виде монет, подаренных Бестужевым, готов был отдать барону все самые лучшие напитки в надежде на то, что ему удастся приобрести их куда больше у заморских купцов. Кроме всего прочего, не опасаясь за свою жизнь, Игнат Севастьянович начал прогуливаться по городу. Теперь, когда на горизонте забрезжили хоть какие-то перспективы, он мог уделить время для таких прогулок. Вечера, а иногда и ночи проводил в постели с Глашей, отчего изредка, да и ловил на себе сердитый взгляд Тихона Акимовича. В итоге в первые сентябрьские дни это безделье ему наскучило. Игнат Севастьянович уже хотел было ввязаться в какую-нибудь неприятную историю. Вызвать знакомых французов на дуэль, в конце концов. Когда вдруг в дверь его квартиры на втором этаже постучались. Барон прекратил чистить свой пистолет, встал из-за стола и направился открывать. Когда он это сделал, то обомлел. На пороге в парадном мундире с начищенными до блеска пуговицами, в накрахмаленном белом парике, опираясь на шикарную трость с позолоченным набалдашником, стоял князь Сухомлинов.

— Не ожидал? — спросил Феоктист, входя в квартиру. Не дождавшись ответа, оглядел помещение: — Так вон ты где обитаешь? Ну, ничего, вроде вскоре тебе придется сменить постой. Елизавета Петровна тебя к себе требует. Вот и отправил меня граф Бестужев за тобой. — Окинул взглядом барона и добавил: — Придется тебе, брат, переодеться, ну не в таком же виде к императрице на прием идти.

Фон Хаффман и сам понимал, что в халате, пусть даже из отменного китайского шелка, в тапках, сшитых русскими умельцами наподобие турецких, с непобритым лицом (пусть и щетина всего лишь трехдневная) идти на прием нельзя.

— Мне бы минут десять, — проговорил он, направляясь в соседнюю комнату.

— Да хоть час, — молвил князь, закрывая входную дверь. — Государыня нас с тобой, вернее тебя, ждет вечером. Считай, что твоя судьба сейчас решается.

Феоктист Сухомлинов подошел к столу. Взглянул на пистолет, потом взял бокал с красным вином и принюхался. Сделал глоток, выплюнул и произнес:

— Я гляжу, ты, барон, на широкую ногу живешь. Вино-то урожая тысяча семьсот шестнадцатого года.

Как любой пьяница, князь Сухомлинов мог с трех глотков определить, что это за вино, когда оно собрано и откуда привезено. Только сейчас ему было не до этого. Его внимание привлекала старая газета «Ведомости». Она лежала на подоконнике. Верхний лист ее, словно по линейке, был оторван. Тут же рядом с ней лежал этот лист, порванный на несколько одинаковых прямоугольников, стояла раскрытая табакерка. Но больше князя Сухомлинова поразила свернутая из одного из газетных прямоугольников трубочка. Он взял ее в руки. Минуты три крутил ее в руках, пытаясь понять, что это и для чего предназначается, наконец не выдержал и положил обратно, на подоконник.

Из комнаты в гусарском мундире вышел барон. Князь невольно присвистнул.

— Ну, как, сойдет для приема? — полюбопытствовал пруссак.

— Еще как. Слышь, дружище, — молвил Феоктист, — ты мне поясни, что это такое? — и князь рукой показал на газетную трубочку.

— Самокрутка, — проговорил барон, запихнул в рот и поджег огнивом.

В комнате запахло паленой бумагой и знакомым до боли табаком. Князь выругался. У него не хватило ума поднести этот странный предмет к носу и понюхать. Между тем Игнат Севастьянович пару раз затянулся и затушил самокрутку. Положил на подоконник и спросил:

— Ну, и когда пойдем к государыне?

— Чуть позже. А сейчас пойдем, перекусим немного. У меня там, — он дотронулся рукой до живота, — внутренности уже между собой диалоги вести начали.

Лишь только после плотного ужина, который себе закатил князь Сухомлинов, они отправились в карете. Прибыли как раз в тот момент, когда начало смеркаться и на улице стали зажигать фонарщики один фонарь за другим. Кучер остановил карету перед главным входом. Открыл для князя и барона дверь и помог им выбраться.

— Вот и приехали. Если вы понравитесь государыне, то служба вам обеспечена.

Игнат Севастьянович промолчал. Он прекрасно понимал, что князь имел в виду сейчас не внешние качества барона, а его сущность. Если Елизавете удастся разглядеть в пруссаке преданного империи человека, подчиняющегося только ей, а не великому князю Петру Федоровичу, то его судьба решена. Тут же будет составлена бумага, позволяющая бывшему принцу Карлу Петеру Ульриху Гольштейн-Готторпскому, а теперь наследнику русского трона великому князю Петру Федоровичу иметь собственное войско, пусть состоящее на первом этапе всего лишь из ста человек. Зато, как отметил Игнат Севастьянович, на пять лет раньше, чем это произошло в той истории, которую он прекрасно помнил.

Место, в которое приехала карета князя Сухомлинова, Игнат Севастьянович не узнал (сюда он так и не успел прогуляться). Он долго осматривался, пока не различил знакомые очертания. В будущем в этом месте построят Михайловский замок. Именно в нем найдет свою смерть император Павел. Сейчас же на его месте стоял деревянный летний дворец, построенный по проекту Растрелли. По повелению любящей пышность и великолепие Елизаветы Петровны, он, несмотря на то, что строился как временный, был отделан с большой роскошью. Игнат Севастьянович неожиданно вспомнил, что по приезде в Петербург Елизавета Петровна велела строить для себя сразу два дворца, один временный, деревянный, около Полицейского моста, другой каменный на набережной Невы.

— Вылезай, барон, — проговорил князь Сухомлинов, когда карета остановилась. — Приехали.

Они выбрались из кареты и направились к дворцу. Вошли в двери, по сторонам которых стояли два семеновца, поднялись на второй этаж, прошлись по длинному коридору (казалось, ведущему в бесконечность) и остановились. Служивые преградили им дальнейший путь. Пришлось стоять и ждать, пока из тронного зала не вышел Бестужев.

— Привел, князь, — проговорил он. — Хвалю. Теперь постой здесь да подожди. Мы уж как-нибудь без тебя. — Затем взглянул на барона, покачал недовольно головой, и Игнат Севастьянович понял, что канцлер догадался, что тот побывал в Тайной канцелярии. — Ступай за мной.

Барон фон Хаффман вошел в просторный имперский зал, посреди которого стоял трон. На нем в роскошном платье восседала императрица. Утверждалось, что она никогда не надевала одно и то же платье дважды. На голове аккуратная прическа и диадема. Справа и слева от трона два семеновца. У обоих штыки прикреплены к ружьям. Вдоль стены восседали в креслах дворяне. По памяти Игнат Севастьянович припомнил почти всех. Заметил, как пристально смотрит на него Ушаков, удивленно взирает Кирилл Разумовский, с недоверием пожирает Шувалов.

— Вот, матушка, — проговорил Бестужев, — человек, о котором я тебе давеча докладывал.

— Ты садись, Алексей Петрович, — молвила Елизавета и стала оглядывать прусского гусара.

Черный мундир, начищенные до блеска сапоги, на боку сабля (почему-то у Игната Севастьяновича ее не отобрали), гусарский колпак прижат к груди левой рукой. Волосы заплетены в две косички и торчат в стороны. Топорщатся черные усы, а в глазах какая-то хитринка. Вот и пойми, можно ли доверять ему.

— Кто такой? — поинтересовалась она, когда Великий канцлер занял положенное ему место.

— Прусский барон Адольф фон Хаффман. Прибыл, чтобы поступить на русскую службу.

Елизавета задумалась. Покосилась на дворян и произнесла:

— Я желаю лично поговорить с бароном. Без лишних глаз и ушей.

Встала с трона и направилась к маленькой дверце с правой стороны от трона.

— Ступай за мной, барон!

Игнат Севастьянович щелкнул каблуками и, повернувшись, чеканя шаг, последовал за ней. Вошел в небольшую комнату. Диванчик у стены, несколько шкафов, что выглядят почему-то не к месту. Портрет Петра Великого. Стол со всеми письменными принадлежностями, на полу ковер с маленьким ворсом. Императрица присела на диванчик и проговорила:

— Рассказывай, да подробно. Кто такой, почему в Россию приехал. Ведь от этого много чего зависит, да не ври.

Пришлось Игнату Севастьяновичу рассказать, как служил в полку Черных гусар, как приехал в свой замок и вынужден был ввязаться в дуэль (из-за женщины), как бежал из армии. Как путешествовал с французами.

— Так это ты тайное письмо у французов выкрал? — спросила молчавшая до этого императрица.

— Я, ваше величество, — ответил Игнат Севастьянович и улыбнулся. Он уже понял, что Бестужев довел содержание письма до ушей государыни. Он представил, как та разгневалась. Даже предположил, что вскоре оба посла с шумом вылетят из России.

— Продолжай, — проговорила между тем Елизавета.

А продолжать, в общем-то, больше было не о чем. Пришлось рассказать о Мюнхгаузене, о графе Бабыщенко и князе Сухомлинове, что согласились похлопотать за него перед важной персоной.

— Вот тогда-то письмо французское и пригодилось, — закончил свой рассказ барон.

Елизавета Петровна замолчала. Еще раз оглядела гусара, словно раздумывая, стоит ли ему доверять Петра Федоровича, наконец решилась и произнесла:

— Готов ли ты на службу, барон, поступить, которую тебе Великий канцлер предложил?

— Так точно, ваше величество.

— Подчиняться мне, а не наследнику престола?

— Так точно, ваше величество.

— Что ты заладил, так точно, да так точно, — вспыхнула Елизавета. — Ты же немец, могу ли я тебе доверять?

— Можете, ваше величество! Я ведь хоть и родился в Пруссии, но всем сердцем прикипел к России.

— В отличие от Петра Федоровича, — прошептала Елизавета, а барон сделал вид, что этого не заметил. — Хорошо, — сказала она после минутного молчания, — считай, что твоя судьба решена. Даю тебе два дня, чтобы все дела в столице уладить. В скором времени выезжаешь в Ораниенбаум. А теперь пойдем и сообщим о моем решении графам Бестужеву да Ушакову, уж больно они за тебя ратовали.

Вышли в тронный зал. Елизавета тут же потребовала писца, тот появился незамедлительно. Сразу же взял в руки перо и приготовился записывать приказ. Когда же на бумаге Елизавета поставила свою роспись, граф Ушаков, и Великий канцлер Бестужев облегченно вздохнули. Теперь у них было всего два дня, чтобы подыскать в русской армии обрусевших немцев, преданных Елизавете и готовых послужить Петру Федоровичу.

Когда все стали расходиться, Бестужев окликнул барона. Игнат Петрович остановился.

— А ты, барон, — проговорил канцлер, — останься. Мне нужно с тобой поговорить. Вопросы, понимаешь, накопились.

Фон Хаффман понимающе кивнул. Вдвоем они вышли из тронного зала. Бестужев подошел к князю Сухомлинову и молвил:

— Ступай, брат, мы еще с бароном обсудим кое-какие вопросы. Не опасайся, мой денщик доставит его потом на квартиру.


— Значит, покидаете нас, господин барон? — проговорил Тихон Акимыч через три дня после того, как у Игната Севастьяновича состоялся разговор с императрицей.

— Покидаю, — отвечал фон Хаффман, расплачиваясь с трактирщиком за жилье. — Я поступил на службу и теперь вынужден перебраться в Ораниенбаум.

— Неужто на службу к самому великому князю?

— К нему.

Тихон разочарованно покачал головой. Выбор пруссака он не одобрял, и будь перед ним русский, высказал бы все, что он об этой авантюре думает, но сейчас рядом стоял немец, а у них душа потемки. К тому же, несмотря на то что он и был пруссак, этот иноземец пришелся ему по сердцу. За месяц постоялец заплатил в срок. Стряпней (в отличие от других) был доволен.

— Вы уж нас не забывайте, — добавил вдруг старик, — если дела вдруг пойдут не так, всегда рад вам предоставить квартиру.

Игнат Севастьянович прекрасно понимал, что Тихон Акимыч лукавил. Ни один трактирщик не предоставит жилье человеку с материальными проблемами, а они обязательно возникают, когда вдруг дела начинают идти не так.

— Господин барон нас покидает, Глаша, — проговорил Тихон, когда к стойке подошла девушка. — Он получил выгодную должность и вот теперь уезжает из города.

— Как жаль, господин барон, — молвила девушка и сделала такое лицо, словно только что проглотила кислую дольку лимона.

— Увы, фройляйн, но служба зовет, — сказал Игнат Севастьянович и подмигнул девушке. Глаше уже вчера было известно, что его переводят офицером во вновь образующийся гарнизон города Ораниенбаума. Девушка вначале просилась с ним, но гусар был категорически против. Это могло бы помешать его задумкам, а они вдруг неожиданно у него появились. Игнат Севастьянович понял это, когда, проходя мимо одного из городских соборов, увидел юродивого. Тот сидел и произносил непонятные фразы. Барон остановился и прислушался. Внезапно грязный ободранный мужичок в одном лапте произнес:

— Подай копеечку.

Игнат Севастьянович вытащил кошель и высыпал тому в рваную шапку несколько полушек. Глаза у юродивого засветились, и он вновь залепетал. Он сгреб денежки и запихнул за пазуху. Взглянул на человека в черном мундире, неистово начал креститься и произнес:

— Дым, взрывы, война.

— А что, если… — пролепетал Игнат Севастьянович.

О чем мог говорить сумасшедший? О будущем?

Прошлом? Или это был бессмысленный набор фраз, навеянный внешним видом гусара? Но, как бы то ни было, это натолкнуло Игната Севастьяновича на мысль. Неожиданно он понял, что должен рассказать о будущем. В голове завертелись «шестеренки» и стала вырисовываться картинка грядущего разговора с великим князем. Вспомнилась старинная легенда о монахе Авеле. Как помнил фон Хаффман, тот еще не родился. Ему еще предстояло появиться на свет в одной из глухих деревень. И уж если тот смог предсказывать судьбу России во времена Екатерины Великой, то он вполне может попытаться сделать это уже сейчас. Вот только стоит ли делать это самому или найти посредника (наподобие блаженного, что сидел сейчас напротив него)? Сделать из него нового Нострадамуса. Причем такого, чьи слова смогли бы кроме всего прочего не только предсказывать предстоящие события, но и влиять на них. Жаль, конечно, что все эти предсказания будут недолгими. В один момент кто-нибудь к ним прислушается. Механизм истории на мгновение замрет, а затем выберет другой путь, а в этом случае все его знания сводятся к нулю. То есть не будут ничего стоить. Барон нащупал в кармане трубку. Достал ее и закурил.

— Интересно, а Петр Федорович так же обожает мистику, как будет обожать ее Павел? — спросил он вслух, разглядывая юродивого.

Об этом можно было узнать, познакомившись с будущим императором лично.

Считалось, что Петр Федорович был инфантильной личностью. Как писала в своих мемуарах его супруга: «Он (Петр) накупил себе немецких книг, но каких книг? Часть их состояла из лютеранских молитвенников, а другая — из историй и процессов каких-то разбойников с большой дороги, которых вешали и колесовали». Вот только можно ли было верить женщине, которая вероломно скинула его с помощью гвардейцев с законного трона? Вполне возможно, она просто пыталась обелить себя, унизив таким образом своего супруга. Как помнил Игнат Севастьянович, она терпеть не могла, когда Петр Федорович музицировал на своей скрипке. Интересно, он умел на ней играть или нет? Впрочем, как отметил фон Хаффман, сейчас не об этом. В исторических хрониках о том, был ли император поклонником мистики, не сообщалось.

— Надеюсь, Павел пошел в отца, — прошептал он.

Окрыленный неожиданной идеей, фон Хаффман вернулся в трактир, где и застал своих приятелей. Князь Сухомлинов и граф Бабыщенко в ожидании его коротали время за чаркою вина. Увидев барона, Феоктист встал из-за стола, оставив своего товарища в одиночестве, и направился к Игнату Севастьяновичу навстречу.

— Пойдемте в вашу комнату, барон, — проговорил он.

Пруссак утвердительно кивнул. Они поднялись на второй этаж. Именно там князь и сообщил, что Бестужеву удалось найти несколько человек, что готовы были поступить на службу к Петру Федоровичу. Как утверждал Феоктист, были это обрусевшие немцы.

— Я вот тут подумал, — проговорил Игнат Севастьянович, — что, может быть, стоит сделать так, чтобы сотня великого князя состояла наполовину из немцев и русских.

— Зачем? — не понял князь Сухомлинов.

— Это даст возможность Петру Федоровичу понять русскую душу. Пока он еще подросток, есть шанс изменить его отношение к своему народу.

— А зачем? — еще раз задал все тот же вопрос князь.

— Чтобы после смерти Елизаветы Петровны, — барон взглянул на Сухомлинова и осознав, что тот может неправильно его понять, пояснил: — Когда-нибудь она все равно умрет, князь. — Князь кивнул. — Так вот после смерти государыни именно он станет наследником престола.

— Или сын Петра, — высказался Феоктист.

— Если Елизавета успеет в последние дни жизни написать завещание, — подсказал Игнат Севастьянович.

— Хорошо, пусть не успеет. Пусть его выкрадут и сожгут. Ладно, пусть будет Петр, и что тогда?

— Тогда будет гарантия, что Екатерина, а в ней вообще ни капли русской крови, не взойдет на престол.

Князь рассмеялся.

— Вы мне, князь, не верите, а я не исключаю такой возможности. Несколько «неправильных» реформ, недовольство Петром III, и никакой гарантии, что поддерживаемая гвардией Екатерина не взойдет на престол.

Феоктист махнул рукой.

— Вы бредите, барон. Но так и быть, только по дружбе, я передам ваши мысли Великому канцлеру. Кстати, совсем забыл. Бестужев требует, чтобы вы прибыли в Ораниенбаум как можно раньше.

Пруссак удивленно взглянул на князя Сухомлинова.

— Французы начали игру, а Бестужеву это не нравится, — проговорил офицер. — А теперь пойдемте и присоединимся к нашему другу, пока он чего-нибудь там внизу не натворил.

Спустились в зал. Присоединились к графу Бабыщенко. Посидели втроем еще немножечко. Сначала ушел граф, а затем и князь. Ночью к нему вновь пришла Глаша. Вот тогда он и рассказал ей, что вынужден покинуть столь гостеприимный дом. Тогда у нее были красные от слез глаза. Зато сейчас она была невозмутима.

— Мне удалось купить вам коня, барон, — проговорил Тихон Акимыч, — как вы и просили. Он ждет вас на улице.

— Спасибо, любезный, — произнес Игнат Севастьянович и вышел из трактира.

На улице, у чугунной ограды был привязан вороной конь. Барон оглянулся на трактир, улыбнулся. Подошел к нему, вскочил в седло и поехал.

Барон остановил лошадь перед огромной лестницей, ведущей к дворцу, построенному когда-то для его сиятельства князя Александра Даниловича Меньшикова. Тут же подбежал к нему слуга в голубой ливрее, коротких до колен серых штанах, белоснежных чулках и начищенных до блеска туфлях. Схватил лошадь за узду, давая возможность приехавшему господину с нее слезть.

— Спасибо, любезный, — проговорил фон Хаффман, когда твердо стоял на земле. Запустил руку в карман и вытащил копеечку. Протянул слуге и сразу же отметил недовольную гримасу оного. Понять, что именно послужило причиной такой реакции, было достаточно сложно. То ли монетка оказалась не той, на которую он рассчитывал, то ли ему не понравилось, что перед ним в который раз был немец. Барон сделал вид, что не заметил его реакции. — Я к его высочеству, — проговорил Игнат Севастьянович.

Слуга выдавил нечто напоминающее улыбку и указал рукой в направлении лестницы.

— Благодарю, любезный, — сказал барон и направился в указанном направлении.

В Ораниенбауме он бывал один раз и прекрасно знал, где находятся покои Петра Федоровича. Сейчас же ему приходилось делать вид, что он здесь впервые. Поднялся на первую площадку и оглянулся. Слуга уводил его коня в сторону конюшни. Оставалось надеяться, что о нем тут позаботятся. На второй остановился, чтобы оглядеть парк. Отметил про себя, что с этих пор до тех, когда он был здесь, тот не изменился. Вот только деревья были еще не такими большими, но то и понятно. По ним еще трудно было понять, что наступила осень. Листья еще зеленые, высаженные цветы, что росли вдоль аллей, радовали глаз, а небо было таким голубым, что просто зачаровывало. О том, что наступила осень, говорило лишь солнышко, которое даже в середине дня уже не так сильно грело. Радовало еще то, что не было ветра, пронзительного и холодного. Да и площадь перед дворцом не была превращена в военный плац, где под игру флейт, грохот барабанов в скором будущем будут маршировать голштинцы. Накатившие мысли о своем предыдущем приезде сюда отогнал. Будет возможность, решил Игнат Севастьянович, поностальгирует. Вспомнит свою бурную молодость, но не сейчас. На всякий случай оглядел себя с ног до головы и остался доволен. Поднялся на самый вверх и остановился перед дворцом. Сейчас он был окрашен в небесно-голубой цвет. Серая крыша, маленькая башенка с золотой короной. Дубовые ворота, возле которых лакеи все в тех же камзолах. Чуть правее карета князя, видимо, тот собирался на конную прогулку. Все суетятся, бегают. И среди этого хаоса «огромным ярким пятном» человек в темно-зеленом, расшитым золотым позументом, кафтане. На голове треуголка, а в руках трость. Именно к нему и решил обратиться барон. Легкой кавалерийской походкой Игнат Севастьянович направился к нему. Остановился. Снял с головы колпак. Щелкнул каблуками, как это делали немцы, поклонился и произнес:

— Позвольте представиться — барон фон Хаффман, прибыл к великому князю по повелению ее императорского величества Елизаветы Петровны.

Протянул бумагу, написанную под диктовку Бестужева одним из государевых чиновников и подписанную государыней. Человек в темно-зеленом мундире взял ее в руки, но прежде, чем прочитать, представился:

— Личный библиотекарь князя Петра Федоровича — Якоб Штелин.

Человек, назначенный Елизаветой Петровной сразу же после приезда наследника в Россию и пробывший с ним до самого его падения. Известный математик, в друзьях у которого был Карл Филипп Эммануил Бах, второй из пяти сыновей Иоганна Себастьяна Баха. Как и отец — композитор и музыкант. Один из основателей классического музыкального стиля, сочинял в эпохи рококо и классицизма. Если память не изменяла Сухомлинову, Штелин сейчас принимал участие в подготовке издания Академией наук первого атласа Российской империи.

Якоб развернул документ, пробежался по нему взглядом и улыбнулся.

— Рад вас видеть, барон. Сейчас я позову человека, и он вас проводит в кабинет наследника. Боюсь, что с поездкой придется подождать. — Он огляделся. Взглядом отыскал нужного ему человека (им оказался немец) и позвал: — Гюнтер!


Гюнтер был двухметровым великаном. Ему бы в гвардии Фридриха II Великого служить, а не прозябать в лакеях Петра Федоровича. Идеальная фигура для солдата, и вполне подошел бы для будущей роты, если бы не одно «но»! Игнат Севастьянович (тут, наверное, в нем проснулся дремавший Адольф фон Хаффман) предпочел бы видеть все же кавалеристов при будущем императоре. От них, как считал барон, было бы куда больше пользы в данный момент, чем от пехотинцев. Так что придется пока Гюнтеру в лакеях побыть.

По распоряжению Штелина, тот отвел барона фон Хаффмана в кабинет Петра Федоровича. Прежде, чем войти, лакей остановил Игната Севастьяновича рукой, затем вошел внутрь. Его минуты две не было, наконец он вышел и произнес:

— Его высочество ждет вас, барон.

Игнат Севастьянович толкнул дверь и вошел в комнату. Огляделся. Просторное помещение. Стены обтянуты тканью. Несколько портретов, среди которых Сухомлинов узнал Петра Великого. Вполне возможно, решил он, что таким образом императрица пыталась пробудить в мальчишке дремавшие чувства. Ну, не полноценный же Петр Федорович, в конце концов, немец. Все же есть в нем русская кровь, доставшаяся ему от дочери Петра Алексеевича — Анны. Паркетный пол, начищенный до блеска и поскрипывающий под сапогами. Вдоль стен множество полок, что были заставлены солдатиками, сделанными не только из олова, но и из дерева, воска, свинца и, как отметил Игнат Севастьянович, скорее всего из ваты, закрепленной сахарной пудрой. У дедушки явно солдатиков в свое время было куда меньше. Петр Великий предпочитал играть в другие игры. На огромном столе — игрушечная фортификация. Вокруг него сотня маленьких плоских солдатиков из серебра. В углу, у самых балконных дверей две механические фигуры саксонской работы.

Когда барон вошел в кабинет, Петр возился с солдатиками. В этот момент у Игната Севастьяновича язык не повернулся, чтобы назвать его по имени. Наследник государственного трона выглядел совсем мальчишкой. Петр взглянул в его сторону только тогда, когда барон закашлял. Посмотрел пристально, по-видимому, оценил униформу гусара, так как тут же вернул одного из серебряных солдатиков, что сжимал в руке, на место. В спешке поставить его твердо на гладкую поверхность стола не смог, отчего тот тут же свалился на бок. А дальше был принцип домино. Вот только в этот момент наследника это уже не интересовало. И если свою супругу он оставил в Петергофе ради детской забавы, то теперь солдатиков кинул из-за гусарского мундира.

— Позвольте представиться, Ваше Высочество, — проговорил князь Сухомлинов, — прусский барон Адольф фон Хаффман.

От слов «прусский барон» глаза Петра Федоровича засветились.

— Прибыл к вам по личному распоряжению Ее Величества Елизаветы Петровны.

Протянул бумагу, но Петр ее в руки брать не стал. Зато взял колокольчик и позвонил. Тут же из соседней комнаты вышел негр.

— Нарцисс, позови мне писаря.

Пятясь спиной, негр выскользнул в ту дверь, через которую только что вошел Сухомлинов. Пока не пришел писарь, Петр осмотрел гусара с ног до головы. Все время молчал и лишь только раз спросил:

— В каких войсках Фридриха Великого вы служили, барон?

— Черные гусары.

Петр понимающе кивнул, хотел было что-то еще спросить, но тут в кабинет вошел Нарцисс.

— Писарь, — проговорил он, открывая дверь и пропуская того в кабинет.

С подносом (на котором чернильница и перо) в одной руке, в другой свернутая бумага, он поклонился князю и подошел к маленькому столику, на который Игнат Севастьянович и внимания не обратил. Поставил и приготовился писать. Вот только Петр неожиданно приказал:

— Мне нужно, чтобы ты прочитал бумагу, написанную моей теткой.

Писарь взял бумагу в руку. Сначала пробежался глазами по тексту и лишь потом начал читать:

— Указ Ея Императорского Величества Самодержицы Всероссийской из Правительствующего Сената. Объявление о монаршей воле…

Делал писарь это медленно, с паузами. Сначала по-русски, а затем переводил на немецкий, родной для Петра, язык. Елизавета позволяла наследнику создать «для государственного приличия» почетную роту, которая полностью и только подчинялась бы Петру Федоровичу. Затем указывалось число служивых. Игнат Севастьянович заметил, как сначала вспыхнули глаза великого князя, а затем, когда была произнесена цифра, неожиданно и быстро потухли. Петр сжал руки в кулаки, и было видно, что он еле сдерживался, чтобы не сорваться на отборную немецкую ругань. Мечта, казавшаяся, вот-вот воплотится во что-то существенное и у него появятся свои собственные солдаты (такие же, как у Фридриха Великого), которыми он может командовать, рушилась на глазах. Сухомлинов не удивился бы, если бы у этого взрослого ребенка на глазах выступили слезы.

— Подлинной за подписанием Правительствующего Сената. Сентября 2 дня, 1745 года. Печатано в Санкт-Петербурге при Сенате. Августа 4 дня 1745 года, — закончил чтение монаршей воли писарь.

— Вон! — вскричал великий князь.

Писарь попятился к столу, чтобы забрать свои причиндалы, но Петр Федорович вновь прокричал:

— Вон!

Топнул ногой. Взглянул на барона, а когда дверь за писарем закрылась, проговорил:

— Тетушка издевается надо мной, барон. — Выругался. Сделал это по-немецки, отчего слова прозвучали еще грубее.

Он обошел стол, плюхнулся в кресло и вытянул ноги.

— Она издевается надо мной, барон, — повторил он уже спокойно.

— Разрешите, Ваше Высочество, мне сказать, — попросил Игнат Севастьянович.

Петр взглянул на него.

— Ну, говорите, барон.

— Мне кажется, это лучше, чем ничего. Вам позволили иметь при себе роту, а это уже что-то. Глядишь, со временем удастся уговорить государыню на большее, ведь она опасается вас.

— Опасается меня? — переспросил Петр.

— Опасается. Она считает, что если у вас будет своя собственная гвардия, то вы совершите переворот и скинете ее с престола, как некогда она поступила с императором Иваном и его регентом Бироном.

— Но я не хочу править этой страной. Мне нужна моя Голштиния! Только там меня любят.

Барон понимающе кивнул.

— Я вас понимаю, Ваше Высочество, — проговорил он. — Я тоже скучаю по своей Пруссии. — Игнат Севастьянович вдруг признался, что в какой-то степени это было так. Видимо, та память, что осталась от Адольфа фон Хаффмана, не хотела никуда уходить. — Вот только в отличие от вас, Ваше Высочество, я не могу вернуться на родину.

— Почему? — спросил Петр.

Игнат Севастьянович хотел убить себя. Он уже мысленно ругал себя за необдуманные слова. Что будет, когда Петр узнает, что он вынужден был дезертировать из армии Фридриха Великого.

— Я участвовал в дуэли, но вынужден был бежать. Так как за это преступление мне грозила смертная казнь, — решил идти ва-банк барон.

— В дуэли?

— Из-за женщины, — проговорил фон Хаффман, не зная, как отреагирует князь. Поймет ли он его.

— Я бы из-за женщины в такую авантюру влезать не стал бы, барон. Вот из-за Голштинии, — задумчиво проговорил Петр, — я бы начал войну.

Барон фон Хаффман понял, что великий князь тут же забыл о его проступке, предавшись мечтаниям об его бывших землях, в которых он был бы полноценным правителем.

— А чем вам плоха Россия, Ваше Высочество? — спросил в лоб Игнат Севастьянович.

Петр взглянул на барона удивленными глазами. Не понимая, отчего пруссак не ведает о причинах, ведь о них с самого его приезда твердят при дворе.

— Русские меня не любят, барон, — проговорил он. — Считают дурачком, что способен только играть в солдатики. Да к тому же тетка. С чего ей пришло в голову, что я должен был жениться на этой девке?!

Девкой Петр Федорович явно назвал свою законную супругу — Екатерину.

— У королей не спрашивают, на ком и когда жениться. Даже для своего сына вы будете сами искать невесту. Причем из знатного рода.

— Сына?

— Ну, ведь вы же собираетесь оставить кому-то свою Голштинию после смерти?

Петр Федорович задумался, взглянул на барона таким взглядом, словно говоря: «Издеваетесь, барон?»

— Мне кажется, вы, Ваше Высочество, способны отвоевать для себя ваше герцогство, — проговорил фон Хаффман, не понимая, для чего он это делает.

Глаза Петра засветились.

— А к тому же вы, Ваше Высочество, скорее всего не желаете, чтобы вас, после того как вы взойдете на трон, а это когда-нибудь произойдет, скинула с него ваша супруга.

— Я ее в монастырь отправлю…

— Это пока громкие слова, Ваше Высочество. Да вам и не позволят. А чтобы этого не случилось — вам нужна своя гвардия. Для начала хотя бы сто надежных человек, готовых за вас отдать жизнь. Причем половина из них должна быть русскими.

— Русскими? — Петр скривился. Это ему не понравилось.

— Русскими. Поймите, Ваше Высочество, — проговорил фон Хаффман, подходя ближе к Петру Федоровичу. — Как вы будете относиться к своему народу, так и они будут относиться к вам. Я не удивлюсь, что если Екатерина и надумает вас свергнуть, то она обязательно воспользуется вашей неприязнью. Вы хотите этого?

— Но я не люблю Россию, — твердил великий князь. — Я не люблю Россию. Я желаю вернуться в мою любимую Голштинию.

— Ага, сейчас вам это так спокойно сделать, Ваше Высочество, вам не дадут. Вы прямой наследник императорского трона, а значит, от вас постоянно будет исходить угроза. Вы хотели бы, что бы вас, Ваше Высочество, задушили шарфом, убили во время игры в карты или повесили, как несколько дней назад вы, Ваше Высочество, поступили с мышью?

Петр побледнел. Об этом не знал никто, кроме его дрожащей и нелюбимой супруги Катьки.

— Откуда? Откуда вам это известно?

— Да об этом судачат в столице, — слукавил Игнат Севастьянович. О том, что случилось во дворце, никому не было известно. Екатерина Великая об этом событии упомянула лишь в мемуарах.

— Катька, — зло проговорил Петр. Взял со стола фигурку солдатика и в порыве гнева переломил пополам. Кинул в сердцах на пол. — И что мне делать?

— Я же говорю. Первое, поблагодарить тетушку за то, что она позволила вам, Ваше Высочество, иметь собственную армию. Пусть и небольшую, но армию. Второе, переменить отношение к русским. Не корчить из себя невесть знамо кого, а поступать, как поступал ваш дед — Петр Великий.

Петр начал расхаживать по комнате. Неожиданно хотел было смести рукой со стола фортификацию, но фон Хаффман остановил.

— А вот это зря, — проговорил он, подходя к столу. — С помощью этого можно анализировать различные ситуации.

Великий князь удивленно взглянул на барона. Игнат Севастьянович усмехнулся. Он понял, что ему удалось надавить на невидимые струны души наследника. Тот затребовал тут же пояснить, что сие значит. В нескольких словах, на примере фортификации и солдатиков, что были сейчас перед ними на столе, фон Хаффман попытался объяснить, как действовали солдаты Петра Великого при осаде Орешка и как оборонялся неприятель. Проиграл сражения в нескольких вариантах, отчего глаза Петра Федоровича засветились.

— Пока у вас нет собственных потешных полков, что были у вашего деда, государь, будем довольствоваться этим, — пояснил Игнат Севастьянович.

— Хорошо, — проговорил Петр, когда гусар закончил свои манипуляции. — Сколько нужно времени, чтобы сформировать роту почетного караула? — поинтересовался он.

— Месяц, чтобы набрать людей в России, и два месяца, чтобы найти их в Пруссии.

Игнат Севастьянович специально произнес «Пруссия», зная, что сам наследник предложит свое герцогство. Так и случилось.

— Как только освоитесь в Ораниенбауме, так сразу же отправитесь в Голштинию. Я напишу письмо дяде, и он вам поможет. А теперь ступайте, барон. Я распоряжусь, чтобы вам выделили домик.

Когда фон Хаффман уходил из кабинета, то увидел, как Петр берет в руки колокольчик. И уже через мгновение мимо него туда прошел Нарцисс.


Ближе к концу сентября до великого князя дошел слух, что в окрестностях Ораниенбаума появился монах, утверждавший, что ему известно будущее. В тот же день Петр Федорович пригласил к себе в кабинет Якоба Штелина, барона фон Хаффмана, в подчинении которого уже было аж двадцать прекрасных кавалеристов, прибывших в Ораниенбаум по рекомендации Ушакова (среди которых было пятеро обрусевших немцев), и еще парочку дальних родственников, что прибыли в Россию вместе с великим князем. Эти двое не нравились фон Хаффману, и он дал слово, что избавится от них по возможности.

— Итак, господа, — проговорил Петр, когда они сидели за круглым столом, — что вы скажете насчет непонятных слухов, что ходят сейчас по Ораниенбауму?

— Вы, Ваше Высочество, насчет разговоров о таинственном монахе? — уточнил Штелин.

— О нем самом, учитель.

— В мистику я не верю и считаю, все то, что рассказывает монах…

— А он что-то рассказывает? — полюбопытствовал Петр.

— Да, Ваше Высочество, рассказывал. Говорят, он утверждает, что через шестнадцать лет вы станете монархом.

Игнат Севастьянович отметил, как изменилось лицо Великого князя. Скорее всего, тот ожидал, что это произойдет намного раньше.

— И что вы поправите всего год… — Штелин замолчал.

— Что вы замолчали, Штелин? — спросил Петр, понимая, что тот сделал это неспроста.

— Вас убьют.

— Убьют.

— Говорят, заговорщики, после вашего низложения, сопроводят в Ропшу. Где и убьют. Народу сообщат, что у вас, Ваше Высочество, смерть была вызвана приступом геморроидальных коликов, усилившихся от продолжительного употребления алкоголя, и… — Штелин побледнел, словно не зная, как сказать. Наконец-то набрался смелости и произнес: — Сопровождавшихся обильным поносом.

Петр Федорович побледнел. Вскочил со стула и начал расхаживать по комнате и молчать. На него то и дело присутствующие бросали взгляды.

— Вот что, барон, — наконец произнес он, — отыщите мне этого монаха. Я лично хочу с ним побеседовать.

— Хорошо, Ваше Высочество, — сказал Игнат Севастьянович, поднимаясь со стула. — Вот только боюсь, мне не удастся заняться этим делом лично. Вскорости я должен отплыть в Гольштейн.

— Так поручите это вашим людям, барон, — приказал Петр. — Ведь это вы отвечаете за мою безопасность, а я чувствую, что монах этот многое знает.

— Будет выполнено, Ваше Высочество, — проговорил Игнат Севастьянович, опускаясь на стул. Он еле сдержал улыбку, а ведь причины были. Монаха он отыщет, но только после возвращения из Гольштейна. А все потому, что монаха как такового не было, а слухи распускал сам Сухомлинов, пытаясь таким образом заинтересовать Пера Федоровича своей судьбой. Игнат Севастьянович рассчитывал, что за время своего путешествия за пределы империи ему удастся написать ту самую книжку, которую в будущем напишет монах Авель.

Тем же днем он оставил распоряжение своим товарищам по оружию, чтобы те по окрестностям искали бы таинственного монаха. Чему гусары (фон Хаффман настоял на том, чтобы гвардия Петра Федоровича на первых порах состояла именно из этих храбрых воинов) были очень рады. Не было желания участвовать в муштре, которой их время от времени пытался озадачить молодой Петр.

На следующий день поутру барон фон Хаффман выехал в столицу, где для него у Великого канцлера Бестужева лежал паспорт. Алексей Петрович лично выправил для гусара документ.


ГЛАВА 7 | Черный гусар. Разведчик из будущего | ГЛАВА 9



Loading...