home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Петроград, февраль 1917

Удача всегда нескромна. Удача вполне заслуживает награждения Георгиевским крестом, потому что с ней победа быстра и легка, а Ксения Федоровна Осолина представляла себя не иначе как победительницей. Еще бы! Это ли не удача — в самый разгар войны увидеть у себя на дне рождения одного небезынтересного молодого офицера из императорской гвардии! И это в то время, когда сотни тысяч русских гибнут на фронтах, простирающихся от Балтики до Дуная! Ксения, не колеблясь, послала приглашение и даже позвонила, чтобы удостовериться, действительно ли этот гвардеец в отпуске. Ее мать пришла бы в ужас, узнав об этом звонке, нарушающем все правила хорошего тона.

Прижавшись носом к окну, Ксения подышала на двойное стекло, как делала это в детстве, чтобы видеть улицу. Оказалось, что с возрастом она не стала терпеливее. Как бы там ни было, но кучка манифестантов, собравшихся возле Казанского собора, не испортит ей праздник.

Раздался стук входной двери, и густой голос отца наполнил прихожую. Судя по интонациям, отец был сердит, возможно, даже разгневан. Ксения слышала, как он, пыхтя, словно медведь, снимает тяжелую шубу и нетвердым шагом, волоча правую ногу, раненную в сражении, пересекает комнату, направляясь в сторону своего кабинета.

Ксения была одета в длинную полосатую юбку и белую блузку с плиссированным воротником. От накинутой на плечи шали все еще шел острый запах лекарств из госпиталя, куда она ходила ухаживать за ранеными. Тяжелой работы там Ксении не поручали — в пятнадцать лет еще рано полностью выполнять обязанности сестры милосердия и лечить гнойные раны, — но и от помощи не отказывались. Девушка готовила перевязочный материал, дезинфицировала хирургические инструменты или разговаривала с солдатами, поднимая им настроение.

Услышав шаги отца, Ксения, не зажигая лампы, вышла в окутанный послеобеденными сумерками салон и застыла на месте. Настенные часы отсчитывали минуты. В салоне стояли журнальные столики из красного дерева, стулья с резными ножками, его украшали персидские ковры, зеркала, консоли с головами сфинксов. На стенах висела коллекция работ знаменитых художников, которая была известна многим ценителям искусства. Даже с закрытыми глазами девушка могла скользить среди предметов интерьера, сделанных из карельской березы, пианино со стоящими на нем эмалированными рамками с портретами и коллекцией табакерок. Да и все остальные комнаты их уютного, но строгого дома, окна которого выходили на замерзшие каналы, она знала наизусть. Для нее здесь не было секретов. В бархатной тишине ей казалось, что она слышит, как в венах дома бьется пульс, оживляя все вокруг. Не зря дом находился как раз посередине между двумя православными соборами.

Звуки голосов вернули Ксению к действительности, и она услышала, что отец разговаривает по телефону. В последнее время у нее вошло в привычку слушать разговоры других людей. И не только родителей. Прогуливаясь по улицам, она прислушивалась ко всем витающим в воздухе сплетням и жалобам.

Вот уже в течение нескольких месяцев возле булочных, начиная с самого утра, собирались громадные очереди. Женщины в зимних пальто с обветренными от холода щеками жаловались на высокие цены и требовали хлеба. Они обвиняли власти в продажности немцам, неспособности организовать снабжение города продовольствием, возникновении повального дефицита: угля, мясопродуктов, свечей, мыла, сахара. Многие считали, что убийство Распутина решит проблемы, но ситуация не улучшилась, словно даже из могилы старец продолжал оказывать свое пагубное влияние. У Ксении мурашки ползли по коже при мысли о том, что из-за нехватки дров в неблагополучных районах города умирают бедняки.

Осолины тоже вынуждены были экономить. Не так, как в былые времена, отапливался дом. Часть комнат закрыли до весны, и Ксении приходилось делить спальню со своей младшей сестрой, которая каждый вечер требовала, чтобы ей читали сказки и легенды. Когда ребенок засыпал, девушка накрывала его ворохом одеял.

— Картофель уже стоит пять рублей! А ведь до войны его цена была всего пятнадцать копеек. Как же люди могут прожить, Нина? — восклицал отец.

Наверное, дверь в кабинет осталась приоткрытой. Ксения различила тихий голос матери, пытавшейся утихомирить мужа. Нина Петровна Осолина со своими деликатными манерами и спокойным взглядом относилась к тем мягким женщинам, которые играют роль доброго ангела при муже со взрывным характером.

Ксения сама много раз видела, как ее отец или дядья, заслуженные гвардейские офицеры, повиновались своим супругам, хотя те никогда даже не повышали голоса. Была в этих вояках какая-то восприимчивость к мягкости.

И это не могло не удивлять. Естественно, что отец возмущался ценами на пищевые продукты. Умный человек, он часто говорил, что, выигрывая войну на фронтах, Россия тем не менее проигрывает ее в тылу. Действительно, при виде трамваев, застывших на рельсах еще несколько месяцев назад, неспокойных заседаний депутатов в Таврическом дворце оставалось только согласиться, что тыл святой России хрипит, словно загнанная лошадь.

Вспомнив о ждущем ее в комнате голубом платье из сатина и тюля, обшитом фальшивым жемчугом, Ксения сдвинула брови. Под страхом самого строгого наказания, какое только могла придумать, она запретила Маше прикасаться к своему наряду. Родители пообещали устроить старшей дочери праздник в благодарность за прилежную учебу в Оболенском лицее и за работу сестрой милосердия. Вместе с матерью они ходили на Моховую улицу к Анне Григорьевне Гиндус — портнихе, которая училась в Париже у самой Жанны Пакэн[2] и являлась для девушки воплощением элегантности. Складывалось впечатление, что Ксения празднует свое появление на свет на целый год раньше, что устраивало ее как нельзя лучше. Она не любила быть такой, как все. Рассказывая своим подругам про праздничный обед, который состоится сразу после просмотра пьесы Лермонтова в Александровском театре, она чувствовала на себе завистливые взгляды. Не могло быть и речи о том, что лихорадочное возбуждение, охватившее город, помешает радостям, к которым она готовилась несколько недель.

Ксения решительно сбежала по лестнице, чтобы присоединиться к отцу. Ей вдруг захотелось увидеть его и удостовериться, что все будет хорошо.

Войдя в кабинет, она увидела, что генерал Осолин читает депешу, свободной рукой массируя затылок. Маленькие очки в золотой оправе придавали ему вид студента. Ксения очень любила отца и абсолютно доверяла ему. Рядом с ним исчезали все сомнения, любая неуверенность. Высокого роста, широкоплечий, с сильными руками, он, казалось, был весь пропитан жизненной силой солнца. Глядя, как резвится на его руках сестренка, Ксения иногда жалела, что стала слишком взрослой для того, чтобы получать звонкие поцелуи в щеку, когда шикарные усы щекочут кожу.

Негромко чертыхнувшись и бросив депешу на журнальный столик, отец заметил приход старшей дочери. Морщины на его лице тут же разгладились. Он снял очки, от которых на носу остались красноватые отпечатки.

— Это ты, голубушка. А я и не слышал, как ты вошла. Ну и как чувствует себя королева праздника?

— А ты? Как себя чувствуешь ты, папа?

Он опустился в кожаное кресло, положив руки на письменный стол, прямо на кучу бумаг. На губах появилась ироническая ухмылка, которая совершенно ему не шла.

— Насколько я помню, мы едем в театр смотреть «Маскарад». Прекрасная ирония вроде… Мне кажется, я живу этим целый день.

— Говорят, что декорации мрачноваты, — заметила Ксения, немного нервничая. — Но все равно постановка обещает быть превосходной. В театре соберется весь свет, даже члены императорской семьи.

Она удивилась своей просительной интонации. Неужели этот несчастный поход в театр имеет такое большое значение? Ксения вспомнила новое платье, сатиновые туфельки, банты, которые вплетут ей в волосы. Считать себя взрослой и в то же время с детской непосредственностью радоваться подобным мелочам?

— С января город просто погряз в праздниках, — расстроенно произнес отец, тоже, наверное, считая, что дочь думает только об увеселениях.

— Это не праздники, а благотворительные мероприятия, папа, — возразила она. — Средства поступают в пользу наших раненых.

— С такими темпами у нас скоро не останется никаких средств, — иронически заметил он. — После поражения под Танненбергом[3], и в особенности этого проклятого отступления в Галиции, мятежи в армии не кончаются.

— Да эти солдаты просто трусы! Ни ты, ни дядя Саша никогда бы не вели себя подобным образом!

— Трусов хватает в любой армии. Это очень распространенное качество. Но вправе ли мы называть трусами людей, которых заставляют воевать всего с десятком патронов на человека? А когда патроны кончаются, вынуждают швырять во врагов камни? Напомню тебе, что в августе четырнадцатого года русские солдаты сражались как герои. Мы жертвовали собой ради французов. Только благодаря нам союзники смогли продержаться в битве на Марне, потому что немцы были вынуждены перебросить часть сил в Восточную Пруссию против наших войск. Теперь эта наша помощь обернулась нам же боком. Не будучи готовы к сильному сопротивлению противника, мы потеряли всю элиту нашей армии. А в следующем году была Галиция… — Взгляд генерала Осолина на несколько минут стал мрачным, задумчивым, а лицо искривилось, как от зубной боли. — У нас не было ни патронов, ни снарядов… Артиллерия бездействовала… В каждом полку потери составили три четверти личного состава. Я сам был свидетелем того, как простые унтер-офицеры поднимали в атаку солдат, которые не ели по трое суток. Война превратилась в бойню, это подтвердит любой мало-мальски достойный офицер. Народ недоволен. Он начинает протестовать и чем дальше, тем сильнее. Мы не можем закрывать на это глаза. И не говори мне, что ты сама этого не замечаешь, как остальные слепцы.

— Все-таки я не верю, что все так серьезно, — с отчаянием заявила Ксения. — Народ всегда протестует и устраивает забастовки. Как в пятом году, когда все кончилось наведением порядка. Теперь у народа есть Дума. Чего еще ему надо?

Генерал строго поглядел на дочь.

— Дума не представляет ни интересы крестьянства, ни интересы рабочих. Это собрание богатых людей. Народ — это уже не та безвольная толпа людей, в слепой вере размахивающих иконками перед царем-батюшкой. Это мужчины и женщины, которые очень трезво стали смотреть на вещи. Они хотят есть и не желают больше отправлять своих детей на отстрел, как кроликов. Хотят мира в самом разгаре войны. Хотят сами владеть землей, хотят… Только Господь знает, чего еще им надо!

— Кто хочет много, обычно не получает ничего.

Федор Сергеевич посмотрел на старшую дочь, стоящую перед ним со скрещенными руками и пылающими щеками. Ее серые глаза метали молнии, длинные волосы растрепались. Он знал, что она горда, иногда слишком, часто может быть непримиримой, но в эти сложные времена черты ее характера являлись хорошей защитой от неопределенности будущего. Она не обладала ни доброжелательностью матери, ни мягкостью младшей Машеньки, которая, когда вырастет, превратится в одно из женских созданий, очень любимых мужчинами, потому что знают: только мужчины смогут их защитить.

А вот Ксения сурова, колка и упряма. Она, без сомнения, из числа тех особ, из-за которых дерутся на дуэлях, которые сводят мужчин с ума, лишают их сна, завоевывают их сердца на всю жизнь, сами оставаясь при этом безжалостными, непокорными и свободными, как степные кочевники где-нибудь на окраинах мира.

Восхищаясь изяществом дочери, ее осанкой, тонкими запястьями, отец испытывал абсурдное желание завернуть эту пленницу внезапно появляющегося гнева (о его причинах он, кажется, догадывался) в пеленки, как маленькую, чтобы таким образом защитить ее от грозного и огромного мира. И неспроста. Размеры бунта росли. На днях разграбили несколько магазинов. Трамваи больше не ходили из-за частых нападений на вагоновожатых и кондукторов. Солдаты стреляли в мятежников, трое были убиты. На мостах пришлось выставить охрану.

Вспомнив о только что прочитанной депеше, Федор Сергеевич почувствовал, как кровь принялась быстрее циркулировать по венам. В этот момент он готов был отдать все, что имел, чтобы только защитить своих дочерей от нелегкой судьбы, ужасов войны, предательства мужчин.

— Сегодня утром он уехал на фронт, — вполголоса произнес генерал Осолин.

Ксения покраснела.

— Ты это о ком?

— Об Игоре.

— Откуда ты знаешь? Он тебе сам сказал? Ты его видел?

— Столкнулся с ним вчера вечером. Он участвовал в большой манифестации на Самсоновском проспекте. Дальновидный молодой человек. Все опасался нападения казаков, хотя даже казаки сейчас настроены к толпе благожелательно. Кстати, он просил поблагодарить тебя за приглашение.

— Мог бы сделать это лично. Жаль, что он так плохо воспитан. Что ж, никто плакать из-за него не будет.

Ксения резко отвернулась и подошла к камину, ругая себя за то, что не сумела в полной мере скрыть разочарование. Понимая, что отец сейчас подбирает слова утешения, она казалась себе ужасно слабой. Только бы он ничего не говорил. Ей понадобилось некоторое время, чтобы взять себя в руки и успокоиться.

Игорь Кунин. У него был строгий внимательный взгляд. Короткая военная стрижка не могла скрыть густоту его каштановых волос. Ей почему-то очень нравилось наблюдать за его затылком, когда он играл на пианино, склонив красивую голову над клавишами. Может быть, в тот момент он казался ей и красивым, и беззащитным одновременно. Когда он играл, он как будто одновременно и присутствовал в комнате, и находился далеко от них.

Игорь дружил с дядей Сашей, самым младшим братом матери. Ксения познакомилась с ним в прошлом году, когда друзья, находясь в отпуске, пришли к ним домой с визитом. Молодые люди были приблизительно одного возраста, чуть за двадцать, и она удивилась этой дружбе, потому что между ними было мало общего.

Дядя Саша говорил громко, мог охотиться на диких уток в перерывах между наступлениями на Галицком фронте, не обращая внимания на недовольство начальства, в то время как Игорь был более спокойным, вежливо отвечал на вопросы хозяйки дома, изящно держал чайную чашку, словно боясь разбить ее.

Помучив несколько минут клавиши пианино, помурлыкав, Саша убедил Игоря занять его место.

— Он настоящий виртуоз, — сказал он о своем товарище.

Немного скованно Игорь наклонил голову. Было видно, что ему больше всего хотелось спрятаться за занавеску, но Александр был неумолим.

— Давай, давай, старина. Скоро ты будешь жаловаться на то, что тебе не хватает музыки.

С извиняющейся улыбкой сев перед инструментом, Игорь погладил белые и черные клавиши, словно молясь. И зазвучала музыка.

В тот вечер за столом Ксения и Игорь сидели рядом. Они разговаривали вполголоса, не обращая внимания на других. Девушка была настолько заинтригована, что даже позабыла о смущении, и с тех пор постоянно думала об этом офицере. Они писали друг другу письма: короткие и спешные — ее, более меланхолические — его. Узнав, что ему предстоит очередной отпуск, который совпадает с ее днем рождения, она очень обрадовалась. Теперь он узнает ее в новом качестве — как хозяйку вечера. Она представляла, как, смущаясь, он будет восхищаться ею издалека до тех пор, пока она не снизойдет и первой не приблизится к нему в сверкающем платье. Она выберет его среди многих, и он будет ей за это признателен.

Теперь все рухнуло. В один момент. У нее даже пропало желание участвовать в празднике, который без Игоря терял всякий смысл.

Решительно, эта война действовала ей на нервы. Этот постоянный дефицит всего! Эти нескончаемые переживания за дядьев и двоюродных братьев, воюющих на фронтах! Эти панихиды, ужасные траурные заголовки газетных статей, иконы, занавешенные черным зеркала! Эти не прекращающиеся молебны в память о павших на поле брани с курением ладана, от запаха которого Ксению всегда начинало тошнить. Ей также было в тягость два раза в неделю сопровождать мать в мастерские, где женщины шили рубашки, вязали носки и жилетки для солдат, собирали одежду для беженцев. Она не могла спокойно выносить подозрительные взгляды престарелых дам, которые словно упрекали ее за то, что она временами мечтательно засматривалась в окна. Складывалось впечатление, что кто-то невидимый специально устраивал так, чтобы помешать Ксении полноценно прожить ее лучшие годы, заставить скучать. Как это несправедливо!

Федор Сергеевич заметил, как его дочь сжимает пальцы в кулаки, слегка наклонившись, словно пытаясь устоять под порывом сильного ветра. Он понял, что она еле сдерживается, чтобы не закричать, считает, что ее предали. Генерал и раньше догадывался, что ей небезразличен молодой Кунин, и не видел в этом ничего предосудительного. В будущем Игорь — многообещающий музыкант, прекрасный офицер, отличающийся серьезным и трезвым взглядом на вещи.

Во время вчерашнего короткого разговора Осолин и Кунин испытывали одни и те же горькие чувства в отношении происходящего: армия была охвачена революционной пропагандой, приказы выполнялись неохотно, из-под палки.

— Каждый думает только о себе, — тихо говорил молодой офицер. — Солдатские души — словно души детей. Их легко обольстить. Красивые слова затуманивают их рассудок сильнее водки. Они больше не верят нам, своим командирам, считают, что мы продали их германцам. Они растерянны и обескуражены. В их взглядах все чаще проскальзывает ненависть.

Ненависть… Генерал догадывался об этом, он и на себе ощущал ее гнетущее воздействие, наполняющее городские улицы. Хуже того, он видел эту ненависть, когда инспектировал батальоны, охранявшие склады. Молодые рекруты уже были не теми оторванными от своих сел и деревень мужиками, которые покорно смирялись со своей судьбой, а напичканными социалистическими идеями питерскими рабочими. В их мрачных физиономиях генерал не видел готовности жертвовать собой ради солдатского братства.

Вот уже несколько месяцев подряд Федор Сергеевич часто просыпался в три часа утра. С бьющимся сердцем он прислушивался к ровному дыханию лежащей рядом супруги, пытался успокоиться, но сон упрямо не желал возвращаться. Тогда он вставал, морщась от боли в раненой ноге, тихонько надевал широкий шелковый домашний халат и выходил из спальни. Часто во время бессонницы он заглядывал в комнату дочерей. Смотрел на светлые волосы Ксении, разметанные на подушке, на беспорядочно смятое откинутое одеяло, словно его дочь всю ночь сражалась с невидимым врагом. Маша, наоборот, спала укутавшись. «Милосердная Богоматерь, защити их!» — молился про себя Осолин, осеняя детей крестным знамением, после чего уходил в кабинет, зажигал камин и ждал рассвета наедине со своими тревогами.

Зазвонил телефон.

— Тебе пора идти к себе и готовиться к празднику, солнышко, — с улыбкой произнес Федор Сергеевич. — Скоро придет парикмахер. Я нисколько не сомневаюсь, что талантливый месье Франсуа знает, что делать с твоими волосами, чтобы они стали еще прекраснее. Сегодня у нас будет замечательный праздник, вот увидишь.

Девушка, сумевшая взять себя в руки, повернулась к отцу.

— Конечно, папа. И я воспользуюсь каждой секундой этого праздника.

Высоко подняв голову, она с улыбкой вышла из комнаты. Отец презрительно посмотрел на телефонный аппарат, снял трубку. Дежурный офицер доложил ему, что рота Павловского применила оружие против двух взбунтовавшихся подразделений. Разоруженных солдат арестовали. «Если и гвардия сдается — это уже начало конца», — думал с горечью генерал Осолин, не переставая, однако, четко отдавать распоряжения.


Синее ночное небо накрыло строгий, расчерченный замерзшими водными артериями на квадраты город — город гранитных набережных, удивительных стрельчатых колоннад, золотых куполов и прекрасных дворцов. Автомобиль ехал медленно. Тени бежали вдоль зданий и рядов уличных фонарей. Сидя рядом с матерью, Ксения напрасно пыталась проследить за их неуловимым бегом. Поднятый меховой воротник защищал ее щеки, шиншилловая муфточка согревала холодные руки.

Театральная постановка оказалась замечательной: артисты играли вдохновенно, чудесные декорации вызывали романтические чувства. Во время антракта Ксения гордо прохаживалась по проходу, держа отца под руку. Ее поздравляли, отмечали элегантность платья, очаровательную улыбку, но всякий раз после порции комплиментов разговор неизбежно сворачивал к более серьезным вещам. Депутаты Думы Чингарев и Скобелев требовали отставки правительства, неспособного накормить голодающих. Нахмурив губы и взмахивая руками в перчатках, старая графиня Чикова заявила, что видела, как манифестанты размахивали красными знаменами. Упоминали министров Струве и Протопопова, но шепотом, словно их имена оставляли во рту горьковатый привкус. Расстроенная, Ксения хмурила брови, не желая слушать ни критику в адрес премьер-министра, ни опасения по поводу упадка боевого духа русской армии. Слишком долго она ждала этого дня, который хотела провести легко, и воспринимала каждое озабоченное лицо как упрек.

Мать уже давно постоянно кашляла, раз за разом прикладывая к губам кружевной платок. Ксения понимала, что она тоже не в настроении. Беспокоясь о ее здоровье, девушка даже отказалась от своего любимого развлечения — возвращаться домой на санях под веселый перезвон бубенцов, завернувшись в меха и спрятавшись от ветра за широкую спину кучера.

— Тебе плохо, мамочка? — беспокойно спросила она.

Нина Петровна положила ладонь на руку дочери.

— Все в порядке. Небольшая слабость. Скоро пройдет.

Ее улыбка не могла скрыть синеватых кругов под глазами. Во всем ее облике — в светлом взгляде, маленьких морщинках, обрамляющих рот, тонких губах — отражалась редкостная доброта и мягкость. У нее был высокий лоб, тонкий нос, заостренные черты лица. Светлые, убранные в шиньон волосы, усыпанные жемчугом, подчеркивали бледность ее лица и красоту знаменитых фамильных серег с бриллиантами и изумрудами.

Ксения смотрела на нее озабоченно. В последнее время мать стала вставать поздно, а после обеда всегда уходила в свою комнату отдохнуть. Страдающий вид матери нагонял на девушку тоску. С детства Ксения всегда относилась к ней с некоторой сдержанностью, словно боялась сделать неосторожное движение, которое может ей повредить или даже разбить на тысячу осколков, как хрупкую хрустальную вазу.

Автомобиль остановился перед домом, и одетый в пальто с галунами швейцар поспешил навстречу женщинам. Идущий от проема парадных дверей свет падал на заснеженный тротуар. Несколько автомобилей и фиакров с запряженными маленькими коренастыми лошадками и кучерами в длинных подпоясанных армяках выстроились вдоль тротуара — на праздничный обед были приглашены сорок гостей.

Ксения подняла глаза на светящие высоко в небе звезды и глубоко вздохнула. По-особенному пикантный и солоноватый воздух ее родного города кружил голову. Слышалась музыка: играли что-то похожее на танго. Еще раз подумав, что ничто не испортит ей праздника, девушка с легким сердцем стала подниматься по лестнице вслед за матерью.


— Неужели тебе не страшно?

Подруга Ксении Софья нервно теребила юбку. В уголках ее губ остались следы от шоколада.

— Страшно что? — переспросила Ксения с большими от удивления глазами. — Чего я должна бояться?

— Того, что происходит. Это ведь очень серьезно. С тех пор как забастовали рабочие заводов Эриксона и Путилова, эти манифестанты не знают удержу. Им уже недостаточно отречения царя, теперь они требуют республику. Мы даже думали, что не сможем попасть к тебе на праздник из-за этих волнений. Мама хочет уехать в Киев, пока все не успокоится.

— Добровольно отправить себя в провинциальную ссылку, в то время как самые интересные события происходят в столице? — удивилась Ксения, собирая макароны с тарелки.

Блюда были достойными праздника. Кухарка постаралась на славу: черная и красная икра, превосходная жареная гусятина, рыбный паштет. Украшенный фарандолой[4] праздничный торт был привезен из пекарни Иванова, хотя достать куриные яйца в столице было практически невозможно. Отпивая из хрустального фужера розовое шампанское, Ксения чувствовала себя по-настоящему счастливой.

В компании с французским посланником мимо девушек прошел генерал Осолин. Месье Палеолог с серьезным видом скрестил руки за спиной. Золотая цепочка часов блестела на жилете. Перекошенные складками горечи губы под подстриженными усами выдавали его озабоченность. Он негромко переговаривался с хозяином дома, который даже склонил голову, чтобы хорошо слышать его.

В углу зала толпились женщины с жемчужными ожерельями на шеях, которым графиня Чикова, обмахиваясь веером, вещала горьким голосом, что святая Русь может существовать только в условиях деспотизма и что бедный Николай Второй обладает теми же качествами, что и Людовик Шестнадцатый[5], исключительная доброта которого обернулась против него самого.


— Только и разговоров, что о политике, — кисло бросила Ксения. — Разве нет более интересного занятия в жизни, чем обсуждать, что в нашей стране плохо?

— Но ведь это самое важное! Надо найти выход, — возразила Софья, блеснув черными глазами.

У Софьи Дмитриевны, дочери знаменитого адвоката и признанной поэтессы, были грустные глаза, круглые щечки и черные кудряшки, обрамляющие кукольное личико. Тем не менее она, живая, умная и страстная, обращала на себя внимание.

— Дорогая Софья, ты слишком много читаешь книг и готова часами разговаривать по телефону, обсуждая достоинства и недостатки социал-демократов или социалистов-революционеров. По мне, все эти политики такие скучные, хоть умирай.

— Ты ничего не понимаешь. Если мы не хотим потерять страну, нам нужно думать и действовать, — ответила та, показывая рукой на облицованные двери, венецианские зеркала, пожилых слуг в белых париках. — Ничего в этой жизни не бывает так просто. Можно быть богатым и в один момент потерять все. Колеса жизни крутим мы сами. Разве ты не видишь, что Россия движется к пропасти? Сейчас мы словно находимся на корабле, который плывет по бурному морю. У нас слабый и нерешительный капитан, слушающий только свою жену, в которой течет немецкая кровь, она принадлежит к тому народу, с которым мы ведем войну.

— Екатерина Вторая тоже была немецкой принцессой, — ответила Ксения. — Боже, Софья, какой ты бываешь нудной! Можно подумать, что я защищаю императрицу, которую не люблю не меньше твоего. К счастью, великие княгини симпатичнее, чем их мать.

— Хотелось бы верить, но все-таки я предпочитаю оставаться при своем мнении.

— Ты просто завидуешь, потому что в отличие от меня с ними не знакома.

— Вовсе нет! — возразила Софья, но Ксения знала, что ударила подругу по больному месту.

Однажды, когда она была в госпитале, великая княгиня Ольга Николаевна со своей младшей сестрой Татьяной тоже пришли туда и, переодевшись в серую униформу и белые косынки сестер милосердия, проработали два часа. Несмотря на то что они были старше Ксении на несколько лет, она представилась им. Злясь на себя за застенчивость, Ксения сделала реверанс, после чего принялась отвечать на их вопросы. Знатные сестры смотрели открыто, улыбались непринужденно, правда, Татьяна казалась высокомерной. Они посмеялись над несколькими смешными ситуациями, происшедшими возле коек раненых. Когда Ксения рассказала про этот случай Софье, девушка, симпатизирующая социалистическим идеям, потребовала описать массу деталей, свидетельствующих о поведении великих княгинь, их манерах, характерах и деталях одежды.

— Я тоже читаю газеты, — продолжила Ксения, заметив появление молодого человека в мундире офицера Пажеского корпуса. — Я не глухая и не слепая, как ты обо мне думаешь, но мне гораздо интереснее, что расскажет наш дорогой Сергей, чем слушать твои унылые новости. Прошу, не порть мне вечер своим мрачным настроением. Сегодня я хочу развлекаться.

— В таком случае всегда к вашим услугам, Ксения Федоровна, — заявил молодой человек, склонив стянутую воротом кителя шею. — Примите мои поздравления. Сегодня вы выглядите еще веселее, чем тогда, когда я видел вас в последний раз.

— А где же Игорь? — с невинным видом спросила Софья, словно собираясь таким образом отомстить подруге за уязвленное самолюбие. — Если не ошибаюсь, ты говорила, что сегодня он будет с нами.

Ксения поднялась.

— Бедняжка сегодня утром уехал на фронт. Он так расстроился, что не сможет быть сегодня здесь. Кстати, Софья, у тебя рот испачкан шоколадом. Идемте, Сережа, сегодня мой праздник, и я хочу танцевать.

Нина Петровна смотрела, как заразительно смеется и шутит ее дочь вместе с сыном одной из своих лучших подруг. Наклонившись к Ксении, Сергей не сводил с нее глаз. Девушка, казалось, была искренне счастлива. Несмотря на то что Нина Петровна считала поведение дочери несколько вызывающим, она не могла ни в чем ее упрекнуть.

За последнее время Ксения сильно выросла. Стройная высокая девушка с серыми глазами обещала стать красавицей на радость родителям, если бы не ее сложный раздражительный характер. К счастью, приступы раздражения проходили быстро, как летние грозы, и когда Ксения считала себя неправой, то всегда просила прощения. Она была открытой и искренней, способной на дружбу, не умела скрывать чувства, что не мешало беседовать с ней на тему будущей семейной жизни. Так думала ее мать.

— Ваша дочь, дорогая графиня, становится настоящей красавицей, но с вами ей все равно никогда не сравниться, — прошептали ей на ухо по-французски, а на обнаженное плечо легла рука.

Нина закрыла глаза, вдыхая знакомый яблочный запах Федора Сергеевича, и задышала в такт дыханию мужа. Став его супругой в возрасте восемнадцати лет, она никогда не смотрела на их совместную жизнь сквозь розовые очки, так как знала, что после первых страстных месяцев большинство браков становятся пустыми, как ракушки. По счастью, появляющееся с течением времени безразличие, убивающее чувства, их паре оказалось абсолютно несвойственно. Достаточно было Нине увидеть Федора, и счастье наполняло ее с головы до ног. Безусловная любовь мужа стала для нее источником, из которого она черпала силы. Именно любовь помогла ей вынести все испытания, которые приносила жизнь: рождение мертвого ребенка спустя два года после рождения Ксении, еще один выкидыш через год и, наконец, гибель двух братьев в болотах Танненберга.

Нина Петровна боялась, что у них никогда не будет большой семьи, о которой мечтал муж. Она хотела быть достойной его, боялась разочаровать. Если люди, граждане, обязаны выполнять свой долг перед царем и Россией, то супруги должны служить опорой друг для друга и не только давать детям жизнь, но и передавать душу рода из поколения в поколение. Как всегда, Федор Сергеевич утешал ее, говоря, что все в руках Божьих. Разве не надо ему верить? Тем не менее, лежа в ночной пустоте их дома в Крыму, где она провела несколько месяцев, оправляясь после неудачной беременности и думая, что муж жалеет, что она так и не смогла подарить ему наследника, Нина Петровна испытывала жалость пополам со стыдом.

Женщина тихонько положила руку на живот. Вечером, когда закончится праздник, она признается, что опять ждет ребенка. Лицо мужа просветлеет, в этом не было никаких сомнений, он обязательно наклонится, чтобы поцеловать ее руку, станет умолять соблюдать осторожность, не переутомляться. Он будет разрываться между радостью и озабоченностью. Как и любой офицер, Федор Сергеевич не боялся идти навстречу опасности, однако рождение ребенка всегда было для него испытанием пострашнее артиллерийского огня.

Осолин подошел к креслу и, взяв супругу за руку, сел рядом. Нина разволновалась, еще раз убедившись в том, что он никогда не боялся демонстрировать при посторонних чувства, связывавшие его с женой.

— Я так хотела бы, чтобы она была счастлива, — прошептала она. — Разве наша дочь не имеет на это права? Ей только нужно научиться обуздывать свой фрондерский нрав. Ксения очень похожа на маленькую революционерку.

— Не говори о плохом. Я начинаю бояться худшего. Думаю, тебе и детям стоит уехать в Ялту, не дожидаясь весны. Там вам будет спокойнее.

— Я не хочу расставаться с тобой. Я нужна тебе.

Муж провел мизинцем по ее руке и грустно улыбнулся.

— Мне нравится, когда ты рядом. Я благодарен небесам за каждый день, проведенный вместе с тобой. Но нужно быть разумными. Многие уже уехали на Кавказ или в Крым. Почему ты упрямишься?

— Давай сменим тему, — попросила она с бьющимся сердцем. — Когда ты рядом, мы в безопасности. Поедем через несколько месяцев, как обычно.

Она искренне считала, что хочет быть рядом с ним. Но была еще одна причина, о которой она пока не осмеливалась сказать. Нине Петровне был нужен абсолютный покой до самых родов. Врач настоятельно не рекомендовал ей ехать в Ялту на поезде. Передвижения противопоказаны для тех, кто уже потерял нескольких детей. Желая подарить мужу наследника, Нина Петровна решила буквально следовать предписаниям врача. Она хотела этого ребенка с необъяснимым упрямством, словно смерть ее любимых братьев и всех неизвестных солдат накладывала на нее обязанность дать миру новую жизнь.

— Какой прекрасный вечер! — воскликнула Ксения, подойдя к родителям. — Спасибо. Это бесподобно!

Ее щеки порозовели, глаза сверкали. Она буквально искрилась счастьем просто потому, что решила быть счастливой, потому, что никто и ничто не могло испортить ей праздника. Девушка поцеловала родителей, потом вернулась к Софье, которую взяла за руку, словно приглашая на танец.

— Вот такая она вся. Порыв, который захватывает тебя врасплох, сбивает с толку, но и завораживает одновременно.

— Да, но это может вызывать и зависть, — беспокойно сказала Нина тихим голосом.

— Только у слабых. Но в том будущем, которое нас ожидает, для слабых просто не найдется места.

Серьезность его голоса напутала графиню. Она вздрогнула.

Маленькая полная женщина с пергаментным лицом, одетая в серое, застегнутое до самого верха платье и белый передник, появилась в дверях. На ногах у нее были начищенные черные боты. Войдя, она застыла в неподвижности. Ее взгляд, казалось, пронзил весь зал, задержался какое-то время на Ксении, скользнул по Сергею с Софьей, которые вдруг ощутили себя словно на деревенском празднике, после этого остановился на Нине Петровне, которая пожала плечами и улыбнулась в ответ. Она поняла: нянюшка знает, что хозяйка уже устала. Только каким образом она это чувствовала? Сомневаться в женщине, вырастившей ее и ее братьев, бывшей не просто кормилицей или гувернанткой, но самым преданным семье человеком, она не могла. Няня обладала шестым чувством по отношению к тем, кого любила и защищала. Первой узнав о беременности Нины, она положила ей на живот ладонь, словно хотела благословить.

— Ты не рассердишься, если я уйду пораньше? — спросила Нина Петровна у мужа.

— Я вижу, что за тобой пришла нянюшка, — ответил он, улыбнувшись. — Даже Машу оставила, чтобы прийти сюда.

— Она пришла, чтобы посмотреть на нашу старшую дочь, — проговорила Нина с беззаботным видом. — До встречи, душа моя. Извинись за меня перед гостями. Я совсем не хочу портить праздник, просто я немного устала.

Он приложил палец к ее губам.

— Не беспокойся. Единственное, чем я огорчен, это тем, что несколько часов меня не будет рядом с тобой, моя любовь.

Улыбнувшись, Нина Петровна нежно погладила супруга по щеке. Он проследил взглядом, как она выскользнула в дверь, грациозно поведя перед этим головой. Когда она поравнялась с няней, старушка посторонилась, освобождая проход, и пошла следом, словно ангел-хранитель.

— Как ты себя чувствуешь, барыня? — спросила няня, стоило ей закрыть двери в комнату. — Я же говорила, что приду за тобой, как только ты устанешь.

В камине, установленном в углу комнаты, трещали дрова. Нина Петровна устроилась в кресле возле трюмо, подложив под спину кулак, чтобы успокоить ноющую боль в мышцах. Она догадалась, что няня специально отослала из комнаты горничную. В последние недели она не позволяла никому ухаживать за барыней, как это было тридцать четыре года назад, когда она любила ее, как собственного ребенка. Это успокаивало Нину, как в детстве.

— Ксения счастлива, поэтому я счастлива тоже.

— Мы говорим о тебе, — уточнила няня, в то время как Нина Петровна, сняв серьги, аккуратно укладывала их в бархатную коробочку.

С тех пор как няня узнала о беременности, она все больше времени уделяла Нине, за что та была несказанно благодарна.

Пожилая женщина сняла с графини колье, вынула украшавший прическу жемчуг. Помогла избавиться от платья, чулок, шелковой комбинации, принесла ночную рубашку и убаюкивающими движениями стала расчесывать волосы Нины.

Чувствуя, что слипаются глаза, Нина Петровна легла в постель.

— Я скоро расскажу ему, нянюшка. Представляю, как он обрадуется.

— Ну вот и славно, барыня, — пробормотала няня, перекрестив любимицу. — Пусть твой сон будет спокойным. Пусть Бог благословит тебя и ребеночка, которого ты носишь.


Ксения проснулась, протерла глаза. В комнате было темно, только в углу слабо светил маленький огонек лампадки под иконой Богоматери. С тревожно бьющимся сердцем она, не двигаясь, вслушивалась в темноту, гадая, что именно ее разбудило. Кошмар?

Вдалеке послышались тяжелые звуки ударов. Что происходит?

Воскресный день накануне выдался чудовищным. Было скучно, время тянулось медленно. Ксения хотела навестить Софью, но отец запретил ей выходить из дому. Чтобы помешать движению демонстрантов, все мосты были заблокированы. Город наводнили полицейские патрули, время от времени слышалось стрекотание пулеметов — на некоторых перекрестках происходили стычки. Несколько раз стреляли из пушек в Петропавловской крепости. Революционный ажиотаж охватывал солдат, запертых в бараках по приказу командования. Эти разуверившиеся люди были готовы на все, лишь бы не отправляться на фронт. Полиция старалась навести порядок, но все чаще встречала отпор казаков, которые симпатизировали протестантам и отказывались стрелять по толпе, требующей хлеба и низложения царя.

Услышав звук разбитого стекла, Ксения рывком отбросила одеяло и вышла на лестничную площадку. Здесь было темно, светила только люстра в конце коридора. Снизу слышалась грубая разноголосица. Стараясь забраться в дом, нападавшие, очевидно, сначала попытались взломать двери, а потом разбили окно. В горле Ксении пересохло, ноги дрожали. Не без раздражения она спрашивала себя, как только ее отец может терпеть подобные выходки.

Сильная рука схватила ее за плечо.

— Ступай в свою комнату! — велела няня, круглое лицо которой было перекошено от ярости.

— Оставайся с Машей, а я пойду узнаю, что происходит.

— Ты что, сдурела?

Разрываясь между страхом и гневом, Ксения сделала попытку вырваться из цепкой хватки старушки.

— Ксения, делай, что тебе велят! — прошептала мать, внезапно появившись перед ней, придерживая одной рукой полы халата, который не успела застегнуть.

Нина Петровна была очень бледна. Пряди волос, спадающие на грудь, поблескивали при свете огня. Только теперь, ощутив запах гари, Ксения поняла, что у бунтовщиков есть факелы. «Господи, лишь бы они не подожгли дом!» — испуганно подумала она.

— Где папа? — спросила девушка. — Я хочу ему помочь.

— Не говори глупостей! — крикнула мать, хватая ее за запястье. — Оставь его в покое. Он знает, как с ними разговаривать.

Голоса внизу становились все более угрожающими. Скорее всего, генерала обнаружили в кабинете. Няня что-то бормотала, в то время как Нина Петровна пыталась увести дочь в комнату. Ксения успела различить слова, долетавшие снизу: «предатель», «убийца», «враг народа». Словно в тумане, она увидела в дверях Машу с испуганными глазами и куклой в руке.

— Оставьте меня! — крикнула Ксения, отталкивая от себя мать.

Раздалось несколько выстрелов. Закричав, Нина Петровна схватилась за голову. Старая нянечка одной рукой вцепилась в Машу, другой — в ее мать, без церемоний потащила обеих по лестнице на самый верхний этаж. Ксения устремилась на ведущую в коридор балюстраду.

Разношерстная солдатская банда с обмотанными вокруг тела пулеметными лентами, размахивая оружием, толклась у входных дверей, крича во все горло. Кто-то кинулся вверх по лестнице, стреляя наугад. Пули защелкали по стенам, посыпалось стекло разбитых ламп и люстр. Ксения испуганно прижалась к стене. Но где-то далеко снаружи раздалась пулеметная очередь. Стрелявший солдат сбежал вниз, чтобы присоединиться к своим товарищам, которые уже галдели на улице.

Наступила тишина. Ксения дрожала с головы до ног. Черные точки плясали у нее перед глазами, а сердце билось так сильно, что казалось: еще немного — и оно выпрыгнет из груди. Держась за поручень и морщась от неприятного запаха порохового дыма, девушка осторожно спустилась по лестнице. Ледяной ветер задувал в открытую дверь и разбитые окна. Снаружи то тут, то там мелькали огни — в разных местах столицы пехотинцы разжигали костры. Как это неприятно — потерять веру в того, кто раньше был оплотом порядка и безопасности. И куда подевались слуги? Почему она тут совсем одна?

Ксения прикрыла дверь, задвинула засовы, подумав о том, что стоило бы закрыть фанерой разбитые окна, пока их не застеклят, вымести осколки, заменить зеркала и перекрасить стены. Она подняла глаза. К несчастью, одна картина была безвозвратно испорчена, не говоря уже о люстре из венецианского стекла и большинстве разбитых плафонов. Девушка продолжала думать, как навести порядок, словно то, что в дом вламывается среди ночи банда разбойников, было в порядке вещей.

— Папа, — позвала она, сама удивившись незнакомому звучанию в пустоте своего голоса.

Только теперь Ксения услышала, как сильно стучат ее зубы. Опустив глаза, чтобы не наступить босыми ногами на осколки стекла, она пересекла вестибюль. Дышать было трудно — точно невидимые тиски сжимали ее легкие. Инстинктивно она ощущала, что произошло что-то серьезное, поэтому с трудом передвигала ноги, словно пробираясь сквозь вату.

Двойные двери в рабочий кабинет отца были распахнуты настежь. Внутри стоял неприятный запах: металлический, горький, от которого опять заныло сердце. Все вокруг было выпачкано в крови. Ее темные пятна виднелись на ковре, письменном столе, расчерченных топографических картах города, абажуре, рубахе отца. Но откуда здесь могло взяться столько крови? Лишь бы сюда не спустилась мать. И кто будет убирать все это?

Коснувшись чего-то мягкого, Ксения вздрогнула. Это была рука отца. Генерал полулежал в кресле. Половина лица была изуродована пулями. Один глаз вытек. На спинке кресла виднелись осколки черепа и сгустки мозга.

Этого не может быть! Как это некрасиво! Ксения не сразу осознала, на что именно смотрит, а опустив глаза, заметила, что стоит в луже крови, которая уже перепачкала ее ночную рубашку.

Стиснув от ужаса кулаки, она подняла голову, и весь дом огласился выплеснувшимся из ее горла криком, который разрывал живот, легкие и голосовые связки.


Во взглядах можно прочесть многое. Взгляды стали жестче, презрительнее, равнодушнее. Власть, а вместе с ней и высокомерие перешли в другие руки.

Выходя из дома, Ксения научилась опускать глаза, не желая, чтобы посторонние видели в них гнев, а не страх. Белизна снега только подчеркивала красноту знамен, заполонивших весь город, как сорняки неухоженное поле. Красный цвет был везде: на украшенных орлами решетках Зимнего дворца, фронтонах зданий, реквизированных автомобилях и императорских вензелях. Портреты царя и членов царской семьи исчезли с витрин магазинов. Николай Второй отрекся от престола от своего имени и от имени своего сына, несчастного цесаревича Алексея. Брат царя, великий князь Михаил, отказался от трона в пользу народа. Избранному Думой Временному правительству поручили разработать проект конституции.

Ксения ждала уже целый час. Хотелось есть, было жарко, ныли ноги. Сотни людей толкались на вокзале с баулами и чемоданами. У всех были бешеные лица и сумасшедшие глаза. Кто-то ударил девушку локтем. Подняв глаза, она увидела бородатого, одетого в рваный тулуп мужчину, от которого пахло спиртным, и, разозлившись, отвернулась, чтобы не прикоснуться к нему. На руках у матерей спали дети с бледными лицами. Три матроса щелкали семечки, сплевывая шелуху прямо на пол. В надежде получить билеты пассажиры толкались возле окошек касс, размахивали руками, кричали. Когда приходил поезд, все бежали к вагонам, отталкивая друг друга и отчаянно крича. Некоторые лезли в окна купе. Ксения видела, как толпа едва не затоптала упавшую на перроне женщину, и никто не шевельнул даже пальцем, чтобы помочь ей.

Когда настала ее очередь, она нагнулась к защищенному решеткой окошечку, за которым сидел мужчина с наглухо застегнутым воротником и курил папиросу.

— Мне нужны билеты до Ялты.

— Билетов нет, гражданка, — насмешливо ответил человек.

— У меня есть чем заплатить.

— Охотно верю, только вряд ли это поможет. Билетов нет.

— Послушайте, я же не прошу у вас луну с неба. Мы на вокзале. В этой стране еще ходят поезда, и мне нужны всего четыре билета. На любой поезд, на любое число.

Она начала искать деньги во внутреннем кармане манто. Затянувшись дымом в последний раз, мужчина раздавил окурок о столешницу. У него были толстые пальцы с грязными изломанными ногтями.

— Послушай, дамочка. Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь. Нет у меня билетов. И ты не одна хочешь уехать из Петрограда. Приходи в другой день, может, тебе повезет больше.

Она слышала, что можно дать тридцать рублей начальнику вокзала и получить места в поезде, но не знала, как за это взяться. Французские и немецкие гувернантки научили ее разговаривать на иностранных языках, учителя — алгебре, истории, гуманитарным наукам, но никто никогда не объяснял ей, как правильно давать взятки должностным лицам на российских железных дорогах.

Мужчина поднялся.

— Все, на сегодня закрыто! — крикнул он, с треском опуская окошко.

Люди вокруг Ксении завопили. Стиснув зубы, девушка отвернулась. Единственным утешением было раздосадованное лицо сварливого старика, который принялся скандалить перед пустым окном. Ксения стала пробираться к выходу. Идея покинуть город принадлежала именно ей, и она не понимала колеблющуюся мать. Ей отъезд казался единственным разумным решением. Ради чего было оставаться? С тех пор как похоронили отца, Петроград стал для них ужасным городом. Рабочий кабинет генерала заперли на ключ, никто не отваживался заходить в это проклятое помещение. Кроме няни, которая немного привела его в порядок.

— Так приказал бы барин, — объяснила она.

Ксения полагала, что в их доме на берегу Черного моря с белыми колоннами и цветочными клумбами будет совершенно безопасно. Она страстно ожидала весны, цветения фруктовых деревьев, диких орхидей. Хотела увидеть гладкое, как зеркало, море, голубое, прозрачное и прохладное.

В армии царил хаос. Говорили, что в случае немецкого наступления некому будет отражать натиск нападающих, боялись, что анархия принесет победу противнику. Говорили о заговорах и военных переворотах. Имена некоторых генералов, таких как Алексеев и Корнилов, вселяли слабую надежду на скорое восстановление порядка, но когда это случится, не знал никто. Машу мучили кошмары.

Идя быстрым шагом в фетровых ботинках, Ксения спешила побыстрее миновать покореженный каркас — все, что осталось от будки городового. Она дрожала, думая о раздетых трупах жандармов, которые в первые дни восстания выбрасывали прямо на проезжую часть улиц. Взбешенная толпа устраивала самую настоящую охоту на этих людей, убивая их на месте без всякой жалости. Тогда же было подожжено здание городского суда, и языки пламени до самого утра освещали ночное небо.

С надвинутой до бровей шляпой, в обшарпанном манто, которое где-то отыскала для нее няня, чтобы она не очень бросалась в глаза в своем меховом пальто с норковым воротником, Ксения с корзинкой в руке шла по улице. Извозчики уже давно не ездили, трамваи не ходили по-прежнему. Улицы были завалены нечистотами. С гримасой отвращения Ксения обошла кучу мусора. Кухарка и слуги исчезли на следующий день после убийства отца, так как боялись служить семье, в сторону которой теперь указывали пальцами. Ксения не переставала называть их трусами. В первый день, когда она пошла в магазин, у нее украли хлеб, за которым она два часа простояла в очереди. Этот урок она усвоила, больше у нее никто ничего не украдет.

Когда она собиралась перейти улицу, мимо пронесся автомобиль с развевающимся на ветру красным флагом. Два солдата с пистолетами в руках стояли на подножке, а сквозь разбитое окно выглядывал пулеметный ствол. От неожиданности Ксения отступила назад и, поскользнувшись, упала, потому что с самого начала революции улицы не посыпали песком. Ее небольшая добыча, в том числе несколько яиц, бережно завернутых в номер «Известий» — газеты партии рабочих, упала на землю. Стоя на коленях на тротуаре, она готова была расплакаться от унижения.

— Ничего, я раздобуду еще, — сказала она себе, поднимаясь.

Кто бы мог подумать, что пара вилков капусты, несколько картофелин и буханка хлеба могут играть такую важную роль? Чтобы порадовать Машу, которая просила принести чего-нибудь вкусненького, Ксении пришлось спорить с вредной торговкой, заломившей несусветную цену за несколько граммов сахара.

Девушка поднялась, отряхнула одежду и продолжила путь. Большинство лавок были закрыты. Несколько женщин торопились домой, чтобы накормить семьи. Как и Ксения, они старались держаться ближе к стенам. Девушка научилась избегать мужских компаний, казавшихся подозрительными. С недавних пор улицы стали принадлежать изнывающим от безделья матросам и солдатам. Но еще хуже было то, что тысячи отпущенных на волю уголовных преступников, вооружившихся в разграбленном арсенале, наводнили город. На мостах продавцы из-под полы предлагали револьверы, винтовки, сабли.

Ксения очень спешила вернуться домой и закрыть за собой двери, которые удалось починить. Завернув за угол, она вздохнула свободнее. Заколоченные толстыми досками окна придавали вестибюлю зловещий вид грота, в котором спасаются потерпевшие кораблекрушение матросы. Защита, хотя и была исключительно иллюзорной, приносила определенное успокоение.

Увидев стоящую на площадке няню в накинутом на плечи сером драповом пальто, Ксения вздрогнула.

— Что случилось? — спросила она издалека, ускорив шаг.

— Твоей матери плохо. Нужно быстрее найти врача.

— Что еще? — взволнованно воскликнула Ксения.

— Это из-за ребенка. Ей нужен доктор, а телефон не работает.

Вдалеке раздались выстрелы, но женщины даже не повернулись. Все уже привыкли к подобным звукам.

— Какой еще ребенок? Ты о чем? — холодно спросила Ксения, словно сомневаясь в реальности происходящего.

— Твоя мать беременна и очень слаба. Не спорь, беги за доктором, — велела няня, держа ее за руку. — Началось кровотечение.

У Ксении перехватило дыхание. Почему мать скрывала от нее свою беременность? Чем она провинилась, что ей не рассказали такую важную новость, о которой она узнала теперь на улице, словно посторонняя? Сердце сжалось при мысли, когда она подумала, что ее отец не успел узнать о ребенке.

Новость упала на нее, словно с неба, но, взглянув на няню, простую крестьянскую женщину, которая ничего и никого не боялась в жизни и привыкла во всем полагаться на волю Божью, Ксения молча отдала ей корзинку и побежала за врачом.

Несколько часов спустя доктор закрыл двери комнаты Нины Петровны.

— Это очень печально, — озабоченно сказал он. — Если бы мы не жили в столь нестабильное время, я бы так не беспокоился. Но все эти события…

Ксения спускалась вместе с ним по лестнице.

— Если ваша мать хочет сохранить ребенка, она должна постоянно оставаться в постели. Ей необходим полный покой. К счастью, еще не все потеряно. Я приду через несколько дней.

— Но мы должны уехать! — возразила девушка. — Мы не можем оставаться здесь! Это слишком опасно. Мы поедем в наш дом в Крыму. Там мама сможет отдыхать сколько угодно. Она ни в чем не будет нуждаться, уверяю вас.

— Ребенка это путешествие погубит, — проговорил врач, устало застегивая пальто. — Поездки стали слишком опасными, поезда переполнены, никто не знает времени их отправки и прибытия. Кто позаботится о вашей матери, если в пути у нее произойдет выкидыш? Сожалею, но об этом даже не может быть речи, графиня.

Он поднял голову и посмотрел на разбитую люстру. Вместо изувеченной картины виднелось огромное пятно, отличавшееся по цвету от остальной стены.

— Я правда очень расстроен, — тихо произнес доктор.

Ксения поняла, что расстроен он был не только и не столько состоянием графини Осолиной или смертью Федора Сергеевича, сколько непредсказуемым будущим России. Девушка молча закрыла двери и посмотрела, как он садится в автомобиль. Как врач, он имел разрешение на свободное перемещение по городу. Тронувшись, автомобиль проехал мимо торговца, тащившего тележку с молочными крынками.

Ксении казалось, что она попала в ловушку. Выбора нет: они должны остаться здесь, в этом сумасшедшем городе. Слабая мать, преданная, но престарелая няня и малышка Маша. Закрыв двери, девушка почувствовала, как силы покидают ее, и медленно опустилась на пол. Большинство двоюродных братьев уже уехали, у подруг были свои проблемы, и они не могли позволить себе заниматься чужими. Софья с родителями убежали в Киев. Ксения написала несколько писем дяде Саше, но вот уже несколько месяцев от него не было никаких известий. С начала марта с дисциплиной в войсках было покончено. Совет рабочих и солдат принял приказ № 1, который отменял все воинские звания, а также послушание и уважение к бывшим командирам. На офицерские должности теперь выбирали путем голосования в солдатских комитетах, которые также контролировали обеспечение оружием и автомобилями. Офицер в меньшей степени рисковал попасть под германскую пулю, чем под пули собственных солдат. Хорошо зная темперамент дяди Саши, его резкие речи, Ксения понимала, что он никогда не смирится с нововведениями, поэтому опасалась самого худшего.

Она сидела в холодном коридоре, подогнув ноги и положив лицо на колени. Временами, казалось, забывала дышать и не ощущала собственного тела.

— Тебе плохо, Ксения? Почему ты сидишь на полу?

Маленькая ручонка дотронулась до ее плеча. Она не заметила, как подошла младшая сестра. Подняв голову, Ксения улыбнулась. Маша, присев на корточки, обеспокоенно смотрела на нее. Девушка молча обняла малышку, все слова казались бесполезными.

В разоренном вестибюле было темно и холодно. Следы от пуль напоминали шрамы.


Весна выдалась теплой. На улицах настилали доски, чтобы толпы энтузиастов, монотонно распевающих «Марсельезу», призывая к миру и братству, не пачкались в непролазной грязи. За весной быстро пришло лето. Царскую семью сослали в Тобольск, в Сибирь — край отверженных и каторжников. В каждом петроградском квартале были устроены залы для собраний, на которых любой «товарищ» мог стать оратором, критикующим Временное правительство. За короткий промежуток времени Керенский своим гнусавым голосом и театральными позами умудрился настроить против себя всех. Было предотвращено несколько попыток государственного переворота, сопровождавшихся короткими уличными боями, после которых на широких проспектах и площадях оставались трупы. Ленин обосновался во дворце Кшесинской, знаменитой балерины, которая была любовницей царя в бытность его великим князем. Каждый день Ленин появлялся на балконе дворца и произносил перед восторженной толпой речи, провозглашая «Мир хижинам, войну дворцам!». Рукава его рубашки украшали бриллиантовые запонки. По городу ходили слухи, что его жена одевается у лучших кутюрье Парижа и Берлина.


Густые хлопья первого снега падали несколько часов без перерыва. Тяжелым пухом они ложились на крыши, балюстрады, украшающие фасады дворцов статуи атлантов, придавая дополнительный вес этому миру. Ксения подумала, что в первый раз за всю историю существования города этот естественный наряд очень подходил ему.

Девушка опустила шторы. В натопленной комнате было душно. На столе лежала стопка чистого белья. Чтобы не мешать проходу, журнальные столики и стулья отодвинули в сторону. В углу ожидала своего часа простая корзинка с бельем для новорожденного. Из-за суеверия колыбель не стали готовить до тех пор, пока не появится малыш. Нина Петровна лежала в постели, накрытая одеялом, на котором были вышиты фамильные монограммы. Лицо ее блестело от пота, широко раскрытые глаза смотрели в пустоту. «Сколько еще ждать?» — спрашивала себя Ксения. Сколько вообще женщина способна выносить эти страдания? Мать мучилась уже больше двенадцати часов. Ксения намочила платок в прохладной воде и приложила ко лбу матери.

— Ты так добра, мой ангел, — пробормотала Нина Петровна, пытаясь взять ее за руку.

Нервничая, Ксения убрала руку и поправила одеяло.

— Вовсе нет, мама. Я просто делаю то, что должна делать, и ничего более. Скоро ты родишь малыша, и все будет хорошо. Не беспокойся.

Когда мать погладила ее по голове, Ксения зажмурилась, стараясь не дрожать. Нежностей она не любила, так же как не любила покоряться превратностям судьбы. Несмотря на боль, Нина Петровна издала лишь несколько стонов. Ксения предпочла бы, чтобы она кричала, проклинала Бога и всех святых, обвиняла бы их в несправедливости, убийстве мужа, во всех своих страданиях. Но ее матери был чужд дух бунтарства.

Дверь открылась, и вошла няня с тазиком кипятка. Ксения помогла поставить его рядом с камином.

— Думаю, что скоро это случится, — сказала старушка, внимательно оглядев хозяйку.

— Ты повторяешь это вот уже двенадцать часов, — проговорила Ксения.

— Ты боишься?

— Я не боюсь, — сквозь зубы процедила Ксения. — Я просто хочу, чтобы все закончилось.

— Иди на кухню к Маше и не пускай ее сюда. Она и так постоянно страдает от кошмаров.

Покачав головой, Ксения удалилась. По сравнению с комнатой в коридоре было прохладно. Она спустилась в кухню. За большим деревянным столом сидела Маша и дремала над раскрытой книгой. Давно не чищенные медные кастрюли висели над стопкой сложенных в раковине грязных тарелок, оставшихся после обеда.

— Как там мама? — спросила девочка, когда Ксения перевернула книгу, которую сестра держала вверх ногами.

— Не могу сказать, что все хорошо, но мама сильная. Няня уверяет, что скоро все закончится и у нас появится еще одна сестренка или братик.

— Думаю, что мамочка хотела бы сына. Из-за папы, понимаешь? — проговорила Маша.

Говорить об отце девочке было нелегко, хотя она и не видела его изувеченного тела. В тот вечер он пришел поцеловать ее перед сном. Таким она его и запомнила. Ксения завидовала ей. После того, что она тогда увидела, она словно навсегда была приговорена переживать ту ужасную февральскую ночь.

Зашипел самовар. Ксения налила две чашки чая.

— А ты, Маша, хотела бы, чтобы у тебя появился братик?

Девочка пожала плечами, пригубила горький напиток и скорчила рожицу.

— Не знаю. Лишь бы с мамой все было в порядке. Нянюшка сказала, что нужно молиться. Я молюсь постоянно, но почему-то ничего не меняется. Может быть, если ты будешь молиться со мной, все будет хорошо? Нас двоих Боженька быстрее услышит?

Маша с надеждой посмотрела на сестру. Ксения отвернулась. С той ночи, когда убили отца, она уже ничему не верила, хотя и предпочитала держать это при себе. Няня, как все русские крестьянки, старалась привить воспитанницам догматы православной веры. В ее маленькой каморке постоянно горела лампадка перед иконой Казанской Божией Матери. Для нее было бы большим огорчением узнать, что Ксения не молится уже несколько месяцев.

— Конечно, дорогая, — ответила девушка, взяв холодные руки сестры в свои. — Закроем глаза и помолимся, чтобы ангел-хранитель защитил маму.

— И папу тоже.

— Конечно, и папу тоже.

Они склонили головы. Мельком посмотрев на Машу, Ксения заметила, что она всецело отдалась молитве.

Громкий стук во входную дверь прервал их молитву. Маша испуганно заморгала.

— Кто там?

— Не знаю, — ответила сестра, поднимаясь на ноги.

Открыв двери шкафа, Ксения вытащила оттуда железный ящик, в который когда-то складывали запасные дрова.

— Прячься.

— Но там пауки! — испугалась Маша.

Стук усилился. Ксения понимала, что выбора у нее нет. Она должна защитить свою сестру, но в то же время не могла отвести ее в комнату матери, которая, возможно, начала рожать.

— Пауки не сделают тебе ничего плохого! Я дам тебе куклу. Давай, быстрее!

Взяв сестру за плечо, она подтолкнула ее к пыльному ящику. Скрючившись в темном пространстве, Маша ничего не видела и только дрожала от страха. Ее маленькое личико блестело, словно луна. Ксения сунула ей куклу.

— Сиди тихо. А я пойду гляну, что случилось, и сразу вернусь, — добавила она и, задвинув ящик на место и закрыв двери шкафа, вышла в вестибюль.

Не открыть дверь Ксения не могла. Большевики или красногвардейцы церемониться не станут. Могут не только двери сломать, но и весь дом поджечь. Для этих людей не существует ничего святого. Насилие и лихоимство стали обыденным явлением, а с первых дней октября ситуация только ужесточилась. Зловещим шепотом распространялись слухи о необходимости раз и навсегда покончить с буржуями, угнетающими народ. Правительство Керенского, болтавшееся, как корабль во время шторма, оказалось неспособным всерьез противостоять экстремизму большевиков.

Убедившись, что принадлежавший когда-то бабушке револьвер с перламутровой рукояткой находится в кармане, Ксения с замиранием сердца отперла дверной замок. Не впервые после смерти генерала Осолина мятежники врывались в дом. Сразу после революции они заявлялись по нескольку раз в день в поисках то оружия, то сбежавших полицейских или предателей-офицеров. И каждый раз они опустошали погреб, где хранились коллекционные вина, собранные еще дедом. И каждый раз Ксения испытывала жуткий страх.

Открыв двери, Ксения отступила назад. В дверях появился небритый человек в кожанке с красной повязкой на рукаве и патронташем на поясе. Его сдвинутая на затылок кепка открывала для обозрения испачканное лицо, щеки, поросшие недельной щетиной, и толстые губы. Несколько секунд он недоверчиво смотрел на Ксению, словно удивляясь, что двери открыла молодая девушка в штанах, ботинках, подпоясанной мужской куртке.

— Слушаю вас.

Человек перевел дух и заговорил обычным для этих людей наглым тоном:

— Мы должны провести обыск!

— Напрасная трата времени. Здесь нет ничего, что бы вас заинтересовало. Винный погреб пуст, оружия у нас нет. Кроме женщин, в этом доме вы не найдете никого.

— Так все говорят, — заявил растрепанный белокурый солдат, стоящий сзади.

Пришедших было около десятка, чему Ксения не удивилась, так как они всегда приходили толпами. Из-под каракулевых папах смотрели насмешливые лица с косящими, как у азиатов, глазами. Небрежная одежда, грязные бушлаты, тяжелые стоптанные сапоги. Во время прошлых обысков Ксения поняла секрет лидерства, господствующего среди мародеров: как во всех сворах, у них был один доминирующий самец, но его авторитет не был безусловным, и в любой момент его мог оспорить другой самец. Такая власть была более чем абсурдна. В госпитале она постоянно конфликтовала с советом больных, который раздавал приказы врачам, принятые путем голосования. Если совету не нравились лекарства, их просто отказывались принимать. Ксения знала, что положение вожака своры могло пошатнуться каждую минуту. Достаточно было понять, какую роль играет каждый в банде, и постараться посеять сомнения среди бандитов, настроив их друг против друга. Среди тех, кто пришел, только двое или трое были в состоянии противопоставить себя своим товарищам.

— Мы сами все посмотрим, — сказал красногвардеец, отодвигая Ксению в сторону.

Революционеры заполнили вестибюль. Такие «визиты» были единственными моментами, когда Ксения искренне радовалась плачевному виду дома Осолиных. С помощью няни и Маши она превратила комнаты первого этажа в настоящие руины, сняв накидки с кресел, сорвав картины, разбив фарфор, чтобы обескуражить нежелательных гостей, хотя полной уверенности не было ни в чем. Нравы представителей новой человеческой расы были непредсказуемыми. Их смех мог смениться очередью из пулемета, а грубые лица порой скрывали простые и ранимые, иногда даже инфантильные души.

Пришедшие распахнули несколько дверей. Осматривая комнаты, они громко разговаривали, перебрасывались своими любимыми лозунгами, грызли семечки, выплевывая шелуху прямо на пол. Ксения повсюду следовала за человеком в кожанке, стараясь не спускать с него глаз. Он был у них главным.

— Что наверху? — спросил он, взбираясь по ступеням.

У Ксении пересохло в горле.

— Там моя мать и акушерка. Мать вот-вот должна родить. Вам нельзя туда входить.

— Это еще почему? — иронически поинтересовался он. — Может, вы думаете, что мы станем церемониться с беременными? У нас нет времени для церемоний, товарищ. Ваша мать — такая же русская женщина, как все остальные.

Он открыл двери в одну из незанятых комнат. Ксения обогнала его и стала в дверях комнаты матери. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди.

— Я запрещаю вам сюда входить!

Светловолосый солдат грубо оттолкнул ее в сторону, так что она потеряла равновесие, пинком открыл дверь, которая, растворяясь, громко стукнулась о стену. С ужасом Ксения увидела мать, над которой наклонилась няня. Стоял странный запах. Лицо Нины Петровны было искажено гримасой боли, слипшиеся мокрые волосы закрывали лоб.

Накинув покрывало на тело барыни, старушка выпрямилась.

— Прочь отсюда! — воскликнула она, подходя к двум мужчинам, которые протиснулись в комнату. — Креста на вас нет! Что сказали бы ваши матери, если бы увидели, что делают их сыновья?

Приблизившись к одному из красногвардейцев, которому няня доходила до плеч, она начала колотить его кулаками. Ксения с удивлением наблюдала за ними: няня, привыкшая к дисциплине и послушанию, заботе о близких, и солдат — грубый, неграмотный и безжалостный, ослепленный ненавистью к ни в чем не повинным людям.

Внезапно Нина Петровна откинула голову назад и сдавленно, прерывисто закричала. От неожиданности пришедшие отступили на шаг, загипнотизированные видом женщины, которая готовилась дать жизнь ребенку, пусть даже ценой своей собственной.

Одного красногвардейца стошнило. Развернувшись, он выскочил из комнаты, сопровождаемый товарищем, который едва не наступал ему на пятки, но крики роженицы продолжали нестись вдогонку спускающимся по лестнице.

— Нет тут ничего, — сдавленно крикнули они спутникам.

Прислушиваясь к удаляющимся звукам шагов, Ксения спрашивала себя, что на этот раз они прихватили с собой. При каждом таком визите всякий раз что-нибудь исчезало, все, что казалось им ценным: часы, серебряные ложки, изящные безделушки.

Она пошла за Машей, которая тут же с плачем кинулась ей на шею. Чтобы утешить сестру, Ксения приготовила ей стакан любимого теплого молока с медом. Маша едва могла напиться, потому что ее зубы стучали о край посуды. Вдвоем сестры поднялись на второй этаж, так как Маша ни за что не хотела оставаться одна в кухне.

Ксения постучала в спальню матери. Открывшая дверь няня была уже без косынки, растрепанная, но вид у нее был удовлетворенный. В руках она держала завернутого в пеленки ребенка с маленьким розовым помятым личиком.

— Спасибо тебе, Господи, — перекрестившись, прошептала Ксения, не без удивления отметив хрупкость новорожденного. В комнате было подозрительно тихо. — Как мама? — обеспокоенно поинтересовалась она.

— Сейчас барыня отдыхает, но скоро вы ее увидите. Держите, мои любимые, это ваш младший брат. Ваша мать хочет назвать его Кириллом.


Ксения проснулась от тишины. Боль в теле говорила о том, что она заснула на стуле с младенцем на руках. Малыш не плакал, а лишь с любопытством смотрел на нее. Удивленная этим неожиданным спокойствием, она проверила, все ли с ним в порядке, поцеловала в макушку. После рождения Кирилла ни няня, ни Ксения не спали добрую половину каждой ночи. Жалея старую нянюшку, девушка хотела заниматься братом только сама. Но старушка не только помогала присматривать за ребенком, но и ухаживала за Ниной Петровной, очень медленно поправлявшейся после родов. Большая потеря крови мешала ей быстро восстановить силы. Ксения, словно воришка, использовала любую паузу, чтобы урвать время для сна: то прислонившись к стене в очереди к ларьку в Гостином Дворе, то сидя за столом перед едой, то прикорнув на стуле у врача.

Донесшийся снизу радостный крик заставил ее вскочить. Спустя несколько секунд послышались быстрые шаги Маши, которая тут же ворвалась в комнату. Щеки ее горели, на лице светилась радостная улыбка. С замиранием в сердце Ксения вдруг осознала, как долго не видела у своей сестры такого искреннего, неподдельного энтузиазма, и, сама не зная почему, встревожилась.

— Ты никогда не угадаешь, кто пришел! — воскликнула Маша.

Игорь Кунин, о котором Ксения и думать забыла, внезапно предстал в ее воображении в одежде пехотинца: кителе, бриджах и начищенных сапогах. Правильные черты лица излучали серьезность и в то же время нежность. Он как бы возвышался над остальным миром. Как она могла забыть этого человека, который еще недавно был так необходим ей? Ксения почувствовала легкое головокружение.

— Быстрее, идем! — сказала Маша, хватая ее за руку, чтобы заставить сдвинуться с места. — Ничего тебе не скажу. Пусть это будет сюрпризом.

Ксения протянула младенца сестре. Маша испытывала к брату ревнивую любовь собственницы. Если бы ей позволили, она не расставалась бы с ним ни днем ни ночью.

За последние месяцы Ксения словно потеряла способность радоваться, стала равнодушной и резкой, а если ей и доводилось улыбаться, то складывалось впечатление, что за нее улыбается кто-то другой. Поправив прическу, девушка, гадая, кто пришел, направилась в кухню, которая давно стала для них гостиной. Именно там они чувствовали себя более спокойно, кухню было легче натопить в отличие от больших салонов, которые теперь напоминали потерпевшие кораблекрушения суда.

На вешалке висела военная шинель с прямоугольными следами от срезанных эполет. За столом, спиной к дверям, сидел мужчина. Его отросшие слипшиеся волосы доставали до воротника кителя. Склонившись над миской, он звучно ел суп.

Скрестив руки, няня стояла у камина и удовлетворенно наблюдала за гостем. Словно догадавшись о присутствии посторонних, гость, медленно поднявшись, повернулся.

— Дядя Саша, — разочарованно выговорила Ксения.

Его мундир от самых плеч был покрыт пятнами неизвестного происхождения и заштопан во многих местах. Лоб пересекала зловещая, оставленная острым предметом свежая рана. Щеки впали.

— Ксения, вот и ты… — хрипло выговорил он.

Она пристально смотрела на него, напрасно ища в этом усталом ссутулившемся человеке своего товарища по детским играм. Старше Ксении всего на десять лет, Александр был для нее идолом, которому хотелось подражать. Но теперь она чувствовала себя неловко, словно перед незнакомцем, и только когда он улыбнулся и прежнее родное выражение осветило его тусклое лицо, Ксения бросилась к нему на шею. Александр мягко отстранил ее.

— Прошу прощения за непрезентабельный вид, но…

— Дядя Саша, ты знаешь про папу?

На его лице отразилась печаль. Он погладил племянницу по щеке шершавой ладонью.

— Нянюшка мне рассказала. У меня нет слов, чтобы выразить свое горе. Он был замечательным человеком. Ты знаешь, как я любил его. Повсюду столько убийств… Генерал Стакелберг был убит на глазах у супруги, а его труп сбросили в Неву. Этим чудовищам чуждо уважение как к жизни, так и к смерти.

Девушка задрожала, чувствуя, что ноги отказываются ее держать. Боясь упасть на руки дяди, она отступила назад.

— Тебе надо поесть, — сказала она, с трудом придя в себя. — Потом я займусь твоей раной. Я знаю, что надо делать. В госпитале мне еще не то поручают. Несмотря ни на что, я до сих пор хожу туда раз в неделю. Если бы ты знал, как мы живем! Надо бороться за все: за еду, тепло, за то, чтобы ухаживать за мамой, за ребенка… У нас теперь есть братик. Чуть позже я покажу его. Но как ты сам? Я писала тебе, а ты ни разу не ответил, поэтому я предположила самое страшное…

По взгляду дяди она поняла, что говорит не очень связно, и замолчала. Казалось, что дядя Саша успокоился. Он снова сел и, взяв ложку, склонился над миской с таким видом, словно в тот момент ничего важнее супа и тепла от пузатого самовара для него не существовало. Ни племянницы, ни няни, ни плохо прибранной кухни, ни школьных тетрадей Маши, ни одежек ребенка, которые няня перешила из старых платьев, потому что ничего другого в городе не было.

С жестким выражением лица дядя Саша кусал хлеб, обмакнув перед этим кусок в суп, не забывал облизывать пальцы и прихлебывал красное вино. На хрустальном бокале остались отпечатки его грязных пальцев. Несколько капель супа потекли по подбородку, и он вытер их рукавом. «Вот она, революция», — подумала Ксения.

Няня сказала, что нужно собрать дядины вещи и вынести на холод, чтобы заморозить вшей. Батистовую рубашку и портянки, которые носили вместо носков, они сожгут на следующий день, а пока Ксения поднялась в комнату отца, чтобы поискать что-нибудь подходящее из одежды. В первый раз она открывала эти шкафы, и знакомый запах одеколона кружил ей голову. Достав из шкафа свитер, она поднесла его к лицу, вспомнив, как, будучи маленькой озорной девочкой, прыгала в объятия отца, который начинал ее кружить, а она захлебывалась смехом. Что осталось от этого? Ничего. Только страх. Страх днем и ночью.

За три дня без особой борьбы большевики захватили власть. Крейсер «Аврора» вошел в устье Невы, Петропавловская крепость несколько раз выстрелила по Зимнему дворцу. Штаб-квартира Временного правительства, которую защищали только юнкера и женский батальон, была взята штурмом в ночь на 25 октября. Керенский бежал, как вор, в то время как Ленина избрали председателем Совета народных комиссаров. В городе воцарился хаос. Наводнившие Петроград погромщики и солдаты рыскали в поисках поживы среди изувеченных офицерских трупов, валявшихся на улицах. Случаи насилия и агрессии никто не считал. Несколько недель Ксения не знала ни минуты покоя. Лишь иногда, измотанная усталостью, она засыпала мертвым сном.

Вода, нагреваемая для ванны, наполняла кухню паром. Девушка вылила последнее ведро в большой бак и задвинула занавеску, чтобы скрыть дядю и позволить нянюшке поухаживать за ним. Без слов было понятно, что сейчас он нуждается в этой женщине, которая укачивала его в колыбели, когда он был маленьким, приходила в его комнату, чтобы сунуть ему в рот ложку гречневой каши, когда ей казалось, что он ничего не ел.

Через час Александр, завернутый в махровый халат, с мокрыми, аккуратно причесанными волосами снова сел стол. Поставив перед ним бутылку водки и стакан, няня пошла к Нине Петровне. Ксения осталась с дядей. Смоченной в спирте ваткой она продезинфицировала его рану на лбу.

— Я буду сражаться, — заявил Александр, скривив лицо.

— Против кого? — иронически спросила она. — Против немцев или большевиков? Столько врагов, что в них можно заблудиться. Я сталкиваюсь с ними каждый день на улицах. Некоторые ходят, нанизав на штыки головы своих противников.

Он только горько усмехнулся.

— Я понимаю тебя. Сначала я не был противником Временного правительства, потому что не поддерживал ту недалекую и продажную клику, которой окружил себя царь. Но эти проклятые политиканы нас продали, отдав власть в руки палачей и предателей… Ой! Осторожнее, ты делаешь мне больно! Ленин и Троцкий более чем опасны. Они из кожи вон лезут, чтобы заключить сепаратный мир с немцами, подонки.

Выпив полный стакан водки, он продолжал обличительную речь, в то время как Ксения закончила обрабатывать его рану и теперь накладывала чистую повязку. У него останется только шрам, который сделает его еще более соблазнительным для женщин.

— Генерал Алексеев отступил на Дон, — продолжал он. — Несколько сотен офицеров уже присоединились к нему. Корнилов созывает добровольцев для формирования антибольшевистской армии. Скорее всего, я пойду с ним.

Ксения сжала губы.

— Без сомнения, это вопрос чести, — сказала она, не понимая, из какого источника дядя черпает подобный энтузиазм.

Внезапно она почувствовала себя неуютно. Теперь, когда Александр был приведен в надлежащий вид, она снова обнаружила в нем красоту, которая была такой соблазнительной для девушек Санкт-Петербурга перед войной. Сама она тогда была еще ребенком и не задумывалась о подобных вещах. Но теперь девушка прекрасно чувствовала в мужчине, пусть даже в родственнике, этот магнетизм, который так привлекал женщин, гармонию черт. Несмотря на усталость и сильно похудевшее лицо, дядя выглядел красавцем. Теперь, когда он отдохнул, его взгляд стал еще более пронзительным. И как многие мужчины, осознающие свою привлекательность, он старался быть на виду.

Александр хотел сражаться, и она могла только поздравить его с этим желанием. Но у нее были другие проблемы: следовало во что бы то ни стало увезти четырех человек из этого города, захваченного дикарями. Странно, но что-то мешало ей высказать все, что лежало на сердце, человеку, который сидел напротив нее со стаканом водки в руках и мечтал о славных сражениях и возможных победах. В пятнадцать лет Ксения уже чувствовала себя очень повзрослевшей и была убеждена, что мир мужчин во многом зависит от мира женщин.

Она поднялась и достала из шкафа еще один стакан.

— А не рановато ли для твоего возраста? — насмешливо спросил Александр.

«Кем он себя считает?» — раздраженно подумала Ксения, пронзая его взглядом. Потом вынула из кармана револьвер и положила на стол.

— Ты что, еще ничего не понял? В новом мире, который пообещал нам товарищ Ленин, возраста не существует. Теперь умереть никогда не рано, правда? Вот только умирать я не имею желания. Потому что есть мама, Маша, Кирилл, нянюшка… Я хочу их забрать отсюда, далеко, пусть даже я не знаю, что ждет нас в Крыму. Налей мне водки, потому что я этого заслуживаю и мне это нужно.

Она стукнула стаканом о стол. Сбитый с толку, Саша послушался.

— Конечно, надо уезжать. Я не понимаю, почему вы до сих пор здесь. Я шел наугад, уверенный, что найду ваш дом пустым.

— Матери нельзя было ехать, она могла потерять ребенка. Я думала, что мы уедем сразу после рождения Кирилла, но мать еще слаба. Тем не менее выбора у нас нет. Это уже не февраль, и комиссары очень лютуют. Частная собственность отменена. Только Господь знает, что станет с домом. — Ксения мрачно поглядела вокруг себя. — Его могут в любой момент отнять у нас и отдать другим людям. Красногвардейцы заходят к нам как к себе домой. Мне становится плохо при мысли, что все это больше нам не принадлежит. Чтобы меня не захватили врасплох, я теперь ложусь спать одетой.

Одним махом она опустошила свой стакан. Водка приятно согрела горло, напряжение отпустило.

— Я уже все приготовила, — продолжила она. — Забрала все, что успела, из банка, потому что теперь все счета заблокированы. Драгоценности спрятаны в Машиной кукле, подкладке одежды няни и пеленках Кирилла. Я разобрала колье из изумрудов и сшила себе мужскую одежду. Пусть принимают меня за новобранца. Так у меня будет больше шансов защитить родных. Что бы ни случилось, через десять дней мы уедем. Я так решила. Матери станет лучше.

Несколько озадаченно Александр Петрович смотрел на сидящую перед ним племянницу. Он никак не мог представить ее, решительную и отважную, одетую сейчас в мужской свитер с засученными рукавами, в штанах, схваченных на талии грубым кожаным ремнем, тем ребенком, который когда-то прыгал у него на коленях. Он подумал о том, что Ксения лишилась беззаботной юности, и спрашивал себя, простит ли она за это свою судьбу или так и проведет всю жизнь в попытках отомстить.

— Мы поедем вместе, — решил он. — Никто никогда не примет тебя за солдата. Это смешно.

— Думаешь, тебе будет легче с твоим-то аристократическим видом? — возразила Ксения, задетая его скептическим тоном. — Тебе должно быть известно, что они на каждой остановке высаживают мужчин, чтобы представители революционного комитета смогли проверить их руки. Так они отличают офицеров от солдат из народа. При малейшем подозрении задержанных расстреливают.

— Чьи-чьи, а мои руки, думаю, подойдут, — сказал Александр, показывая Ксении свои загрубевшие на войне ладони. — Как думаешь?

Они были землистого цвета, расцарапаны во многих местах, однако все еще сохранили следы былой утонченности и элегантности. Нет, никто не примет руки Саши за руки крестьянина. К тому же достаточно только посмотреть на Нину Петровну, чтобы понять, что она относится к буржуазии — классу, отданному на милость гегемона.

Девушка рассмеялась.

— Боже мой! Мы сидим и думаем, как бы сильнее походить на крестьян, жалеем, что не вульгарны, не грубы. Если бы ситуация не была такой серьезной, она казалась бы смешной.

Юмор Ксении энтузиазма не вызвал. Александр знал, что она пережила ужасную драму. При мысли, что она обнаружила тело отца, у него сжималось сердце. Но племянница все равно не отдавала себе отчета в тех зверствах, которые происходили по всей России. Стены родного дома, пусть и побитые пулями, защитили ее от худшего.

Дрожащей рукой он снова наполнил стаканы. Жестокость, с которой революционеры прибивали к плечам изувеченных офицеров погоны, расчленяли тела, вырывали глаза, измывались над трупами, угнетала его. У этих людей словно не было души. И это в набожной стране, какой всегда была Россия!

Саша вспомнил о том, как принимал присягу. Это был прекрасный день. Флаги развевались по ветру. Выстроенные согласно вероисповеданию молодые новобранцы — православные, католики, лютеране, иудеи, мусульмане — клялись в присутствии представителей своих конфессий. Были даже два солдата, которые клялись деревянным идолам, поставленным на столе. Что осталось теперь от всего этого?

Александр спрашивал себя, не является ли причиной апатии, которую он наблюдал у некоторых своих товарищей-офицеров, некий внутренний паралич, охвативший их в результате изумления той энергией, которой были полны их враги. Неужели они израсходовали все свои силы на войне, когда плохо вооруженные солдаты гибли тысячами на поле брани сразу после начала военных действий в 1914 году? Как можно теперь не реагировать на большевиков? И пусть даже речь не идет о восстановлении монархии, дискредитировавшей себя за последние несколько лет правления Николая Второго. Но можно же бороться за демократическую организацию общества? Этот добровольный отказ от борьбы способен привести еще к худшим последствиям. Ходили слухи о массовой сдаче офицеров в Ростове и Новочеркасске, где только несколько сотен предпочли продолжать борьбу. Как можно бросить святую Русь опозоренной — не только в глазах союзников после заключения мира с ненавистной Германией, но и в глазах собственных детей? Оставить страну прозябать в кровавом сумасшествии, в руках группы революционеров, большинство которых составляли евреи, прибывшие из Прибалтики, Кавказа, Польши или той же Германии — словом, отовсюду, только не из России?

— Две тысячи верст, — пробормотала Ксения, отвлекая его от мыслей. — Ты должен проехать две тысячи верст, чтобы добраться до Дона, а мы еще больше до Ялты. Иногда я начинаю думать, что нам никогда это не удастся.

— У нас нет выбора. Ты сама об этом сказала. Оставаться здесь очень опасно. Для этих людей нет ничего святого. Сегодня они, как звери, рвут своих врагов на части, завтра начнут рвать друг друга.

Ксения больше не слушала его, углубившись в свои мысли. Она представляла открытые всем ветрам вокзалы, толпы несчастных, спешащих занять место в купе под презрительными взглядами грубых комиссаров, разного рода советов, опьяненных властью и захлебывающихся чувством мести. Они должны покинуть родной город, этот дом, который так любили, стены которого теперь навсегда запачканы кровью отца. Девушка боялась и хотела этого отъезда уже несколько месяцев.

Она уедет, не взяв почти ничего, за исключением маленького кожаного чемоданчика, парочки сувениров в память об отце, детстве и девичьих мечтах. Но здесь, в Петрограде, останется частичка ее души. Она знала, что, если ей суждено вернуться, она больше никогда не станет прежней. Но сколько времени продлится эта разлука? Недели, месяцы, годы? Пока идет эта нескончаемая война? Сколько времени дядя Саша и его товарищи будут мстить красным?

Позже, прежде чем отправиться спать, Ксения подошла к окну, чтобы посмотреть на канал, который уже начал покрываться коркой льда. Луна освещала фасады дворцов. Ночь была странно спокойной, несколько звезд светились на темном, бархатном небе. Глядя на мост, по которому нужно будет пройти, добираясь до вокзала, она подумала, что пока еще находится дома, в Санкт-Петербурге, где ее охраняет каменный лев, спрятавшийся под снежным сугробом.


ПРЕДИСЛОВИЕ | Твоя К. | Одесса, февраль 1920



Loading...