home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню










Одесса, февраль 1920

До Ялты Осолины так и не добрались. Фамильный особняк с белыми колоннами и цветочными террасами с видом на море превратился в мираж. Ксения даже иногда спрашивала себя, существует ли он на самом деле и не пригрезился ли ей в одном из волшебных снов детства.

Саша в гражданской одежде, снабженный фальшивыми документами, сопровождал их до Ростова. Девушка собиралась задержаться там всего на несколько дней, чтобы мать могла набраться сил для дальнейшего путешествия. Но недели превратились в месяцы, а они так и скитались из города в город в зависимости от наступлений и контрнаступлений, пока наконец не оказались на набережной Одессы среди разномастных, заполнивших все побережье толп беженцев, согнанных со своих мест взрывами снарядов и очередями пулеметов.

Ксения крепко сжимала руку сестры, и девочка вскрикивала от боли, оставляя потеки слез на бледных щечках. Девушка постоянно оглядывалась, чтобы удостовериться, не отстала ли няня с Кириллом на руках. Старушка, надевшая два пальто, казалась статуей. Ксения знала, что она пожертвует жизнью, чтобы защитить малыша, и была ей за это благодарна. Няня была единственным человеком, на которого она могла рассчитывать.

Мать сидела на чемодане, прислонившись спиной к тележке. Чтобы защитить от ветра, Ксения накрыла ее куском брезентовой ткани, но снег все равно задувал во все складки ее «пелерины». Время от времени ее легкие разрывал приступ кашля, а тело горело от высокой температуры. Матери трудно было глотать, и девушка очень жалела, что у них не было сиропа от кашля.

Нина Петровна так и не оправилась полностью после рождения Кирилла. Поездка на поезде оказалась для нее сущей каторгой. На станциях Ксения покупала у крестьян яйца, молоко и мясо, но мать ела, как птичка. Только в Ростове она почувствовала себя немного лучше, стала улыбаться, хотя бледность ее лица пугала дочь. Казалось, мать может в любую минуту разбиться, как упавший на пол стакан. В то же время она ничего не просила, занималась Машей, которая без конца требовала внимания, нянчила сынишку, смотрела на него часами, пела колыбельные. Глядя на мать, на ее отсутствующее выражение лица, Ксения догадывалась, что она потратила много сил, давая жизнь Кириллу, и ей потребуется много времени, чтобы снова стать самой собой.

Послышались разрывы снарядов, от которых задрожала под ногами земля. Туча пыли поднялась в воздух, и с ужасным грохотом обрушился фасад одного из домов. Большевики были уже на подступах к Одессе. Возле порта Ксения поняла, что не стоит держаться слишком близко к морю, где еще плавали куски льда, так как обезумевшая толпа могла столкнуть в воду между дебаркадером и корпусом судна. Женщины плакали, священник читал молитвы. Люди с надрывным воем выкрикивали требования начать посадку, не ожидая прибытия еще двух английских пароходов, которые должны были переправить людей до Константинополя, первого перевалочного пункта для беженцев. На их лицах читался страх, который сводил внутренности, провоцировал истерики. Перебежчики — офицеры императорской армии вместе с политическими комиссарами, бывшими уголовниками, солдатами, силой забранными из деревень, уничтожали населенные пункты, расстреливали заложников, сбрасывая тела в общую яму. Настоящая гидра, какой являлась эта новая армия, созданная Троцким, имела только одну цель — победу диктатуры пролетариата и физическое устранение всех классовых врагов. К таковым причислялись бывшие офицеры, торговцы, врачи или работники умственного труда, мало-мальски зажиточные крестьяне, дворяне и не вставшие на сторону красных казаки. Сколько было таких несчастных, собравшихся в порту, запуганных, голодных и холодных, ожидавших от врагов в лучшем случае смерти?

Ксения осмотрелась. Отовсюду слышался плач и стоны женщин, перепуганных детей, стариков, младенцев, лежащих в плетеных корзинках, раненых с окровавленными повязками на головах, руках или ногах. Несколько автомобилей с разбитыми стеклами служили своеобразным укрытием для лежащих на носилках. На нагруженных чемоданами тележках иногда можно было видеть невероятные для подобной ситуации предметы, такие как картонные коробки модисток из Петрограда. Английские моряки заняли места возле установленных наспех трапов, проверяя их надежность. Мужчина, стоя на коленях на снегу, умолял взять на борт его и его супругу. Ксения отвернулась, сердце ее сжалось. Никогда она не опустится до такого! «Еще как опустишься, — тут же сказала она себе с горечью. — Для матери, Кирилла и Маши ты пойдешь и не на такое. Вот до чего нас довели, ведь ничего другого у нас не остается. Как же дядя Саша найдет нас в такой толпе?»

Ксения потопала ногами, чтобы немного согреться, чувствуя, как натирает бедро лежащий в кармане револьвер. Потом нервным движением она пощупала карман куртки военного покроя, где лежали свернутые трубочкой, запакованные в восковую бумагу документы. Она даже спала, не расставаясь с бумагами. Она отдала последние деньги за паспорта после многочасового ожидания в трех агентствах русского правительства, после чего еще два дня потратила во французском консульстве на получение виз. В затхлом зале консульства, пахнущем потом и сыростью, очереди казались нескончаемыми. Она не могла не восхититься олимпийским спокойствием французского чиновника, который с одинаковым равнодушием слушал как русскую ругань, так и жалобы, вопросы, требования и мольбы.

Встав на цыпочки, она напрасно искала глазами дядю. Куда он подевался? На ее глазах потерялся пятилетний ребенок, отпустив юбку гувернантки, и та сошла с судна, разыскивая его и рискуя опоздать на пароход.

— Ксения! — раздался сзади грубый голос.

Подпрыгнув от неожиданности, она обернулась, не выпуская Машину руку.

— Ну наконец! Не пугай меня так больше, дядя Саша. Ты хочешь, чтобы мы потеряли друг друга? Люди потихоньку двигаются. Скоро наша очередь подниматься на борт. Не исчезай больше.

Он прошептал ей что-то на ухо, и на какой-то момент Ксении показалось, что она сходит с ума. С раскрытыми от удивления глазами она смотрела на длинную теплую шинель с погонами. Красная с черным козырьком фуражка и белая повязка на рукаве свидетельствовали о его принадлежности к Добровольческой армии.

— Что ты сказал? — переспросила она с дрожью в голосе.

— Я не могу ехать. Я не могу бросить нашу землю. Ты хочешь, чтобы я покинул Россию? Но это невозможно, понимаешь?

— Нет, не понимаю! — зло выкрикнула она. — Ты рисковал жизнью. Ты сражался вместе с Корниловым. Ты пережил Ледовый поход[6]. Тебя даже наградили. — Ксения надавила пальцем на то место на его груди, где под шинелью был приколот знак, изображающий меч и корону. — Ты сделал все, что мог. Больше ничем не поможешь. Боже мой, да оглянись ты вокруг себя! Посмотри на нас. Что тебе еще надо? Мы проиграли, ты слышишь? Проиграли!

— Замолчи, Ксения Федоровна! — ледяным голосом произнес он. — Как ты смеешь говорить мне подобные вещи в то время, когда наши единомышленники еще сражаются в Крыму, на Кавказе, Кубани, юге Украины, в Сибири? Там наши вожди: Деникин, Врангель, Колчак. Вместе со своими армиями. Да, мы несем потери. Но пока мы дышим, сражение не проиграно. Ты никогда не сможешь вычеркнуть Россию из моего сердца, не сможешь забрать мою веру. Любовь к родине и вера связаны между собой, и только благодаря этому я еще живу.

Он сжал руки в кулаки, что сделало его похожим на рассерженного ребенка.

— Твоя обязанность сейчас — быть с нами. Мы не справимся без тебя. Ты не можешь нас оставить. Ты нам нужен! Нам, а не России!

Саша покачал головой и закрыл уши руками, словно слышать эти слова было для него мукой.

— Мне очень жаль, Ксения. Мой долг — сражаться до конца за нашу землю, за Отечество. Мы не имеем права оставлять страну в руках варваров. Они убили царя, императрицу, их детей. Они живьем закапывают невиновных в ямы. Если так пойдет и дальше, все потеряет свой смысл. Жить станет незачем.

Ксения отпустила руку Маши и обняла дядю. Было страшно от одной лишь мысли, что придется садиться на иностранный пароход со всеми родными. Еще неизвестно, сможет ли судно пересечь Черное море и дойти до Константинополя, не подорвется ли на мине. А Саша заставлял ее одну смотреть в лицо опасности и таким образом признать свою слабость.

— Кирилл еще ребенок. Как можешь ты говорить в присутствии детей, что жить не имеет смысла? А я… Разве я не хочу жить? Ты слышишь меня? Я хочу жить! Поэтому мы должны уехать на этом корабле. Но я нуждаюсь в тебе, в твоей помощи, потому что не смогу справиться одна.

— Мне очень жаль… мне очень жаль…

Он плакал, а ей казалось, что острый кинжал пронзает ее сердце. Александр был героем. Он храбро сражался с тех пор, как пробрался на Дон. Под российским флагом он прошагал со своими товарищами-офицерами больше тысячи километров с одной только мыслью — сражаться за свою землю для народа, который не должен страдать под игом низменной толпы, как провозгласил генерал Деникин.

— Если ты нас сейчас бросишь, дядя Саша, я никогда тебя не прощу.

— Да поможет нам Господь, — сказал он, прижимая ее к себе. — Я верю в тебя, Ксения. Ты сильная и храбрая. Я никогда не встречал женщину, похожую на тебя. Если бы ты была другой, я был бы обязан сесть с вами на пароход, но ты мне ровня. Я тебе совсем не нужен, в то же время я еще могу помочь своим товарищам по оружию. Я должен остаться и сражаться до последней капли крови. Если будет угодно Господу, мы победим. Ты вернешься домой, а я на коленях буду просить у тебя прощения.

Ксения дрожала с головы до ног.

— А если ты погибнешь, какой прок нам будет от твоей смерти?

— Если я погибну, пусть Бог судит меня.

По его твердому взгляду она поняла, что никогда не убедит его изменить это решение. Саша не мог покинуть родину в трудное для нее время, иначе чувствовал бы себя отщепенцем, предателем всего, что наполняло жизнь смыслом, чести и любви к России. В горле Ксении пересохло, но слез в глазах не было.

— Все будет хорошо, вот увидишь, — мягко произнес Александр. — Я помогу вам сесть на пароход. Давайте, скоро ваша очередь.

И он повернулся к сестре, чтобы ее утешить. Нина Петровна подняла к нему лицо, ее пальцы зашевелились, как при молитве.

— Я понимаю, Саша, — сказала она. — Только будь осторожен, умоляю тебя. У меня и так почти никого не осталось. Я не переживу еще одну потерю после Федора, Миши, Кости…

Голос ее дрожал. Молодая графиня, потерявшая мужа и двух братьев в начале войны, теряла теперь свою страну. Ксения думала, что, может быть, вдвоем они смогут убедить его, но Нина Петровна приняла решение брата и даже не подумала ни возражать, ни умолять его остаться с ними.

— Саша поможет нам сесть, — сказала няня, словно догадываясь о ее мыслях. — Возьми за руку Машу, пора.

Ни слова не говоря, Ксения согнулась, подняла сумку и повесила ее на шею. Взяв свой маленький чемоданчик и сестру за руку, она пошла за высокой фигурой дяди, который, поддерживая мать, пробирался к британскому офицеру, дежурившему возле трапа.


После двух штормовых дней Ксения наконец поднялась на палубу, устав сидеть в каюте, приютившись на узкой полке. Ноги плохо повиновались, и жуткая боль разламывала голову.

Ледяной воздух обжигал легкие, но Ксения дышала глубоко, стараясь избавиться от затхлого запаха помещений судна. Когда она шла на палубу, ей пришлось пробираться через лежащие тела беженцев, отворачиваться от уставших глаз товарищей по несчастью, стараться не слышать их стоны и приступы кашля. Какая-то молодая женщина напрасно упрашивала замолчать пожилого мужчину, годящегося ей в отцы, громко проклинающего всех и вся. Было мало места, чтобы изолировать всех простуженных и больных. Военный врач посещал разные уровни палубы, констатировал смерти, не в состоянии облегчить страдания больных тифом, которые лежали не подавая признаков жизни.

Порыв снежного ветра с такой силой ударил Ксению в лицо, что она едва не упала. Судно шло, пробираясь через густой туман, словно сквозь фантастический, бесформенный и неведомый мир без границ, в котором была различима только пена на гребнях серых волн. Девушка чувствовала себя такой хрупкой — то ли от того, что не ела несколько дней, то ли от чувства, что в этом мире для нее больше не существует никакой опоры. Каждые две минуты раздавался гудок. «Как стон во время агонии», — обреченно подумала Ксения. Она оперлась на поручень, думая о том, как, должно быть, ужасно идти вслепую, зная, что вокруг транспортные суда наталкиваются на мины. Она тосковала по земле. Там даже во время пушечных залпов оставалась уверенность, что можно еще что-то предпринять, как-то обезопасить себя. Теперь же она была полностью беззащитна, отдана на милость незнакомому капитану и его команде.

Девушка опустила руки в пустой карман толстой военной куртки. После посадки моряки настояли, чтобы все сложили свое оружие посреди палубы, словно при капитуляции. Оставшись без револьвера, девушка чувствовала себя словно голая.

Последнее время Ксения жила, не задавая себе вопросов, а просто борясь с накатывающимися проблемами, не думая о будущем. Теперь она просто обязана думать о завтрашнем дне.

Она уезжала из России в Константинополь, о котором ровным счетом ничего не знала, за исключением того, что прочитала в книгах о византийской мозаике, минаретах с позолоченными куполами, запахах острых специй, перемешанных миазмов Востока и Запада. Но теперь город падишахов был побежден и оккупирован англичанами. Оттоманская империя проиграла войну, и союзники получили контроль над Босфором и Дарданеллами. Что будет с ними там? Куда податься? Денег уже почти не осталось, и ситуация в чужой стране могла только ухудшиться. Ксению охватил страх, заставив продрогшее на холоде тело покрыться потом.

Она ничего не умела, у нее не было никакой определенной профессии, только общее образование. Что с того, что она бегло разговаривает на английском, французском и немецком, знает историю, литературу и поэзию, немного играет на пианино, может вышивать крестиком, умеет содержать дом и управлять дюжиной служанок, как многие женщины, плывущие теперь на этом несчастном корабле? Как им выжить? Почувствовав приступ тошноты, она склонилась за поручни, но в животе был только страх и отчаяние.

Константинопольские власти не разрешили высаживаться на берег больным. Военные говорили о карантине на санитарных судах, о лагерях беженцев на острове Лемнос и Галлиполийском полуострове. Из-за повальной антисанитарии на корабле свирепствовал тиф. Некоторые казаки страдали дизентерией. Зловоние распространялось по всему судну. Капитан приказал мыть палубы и проводить дезинфекцию кают и служебных помещений, но болезнь была сильнее. Имеющихся в распоряжении военного медика средств не хватало, а без медикаментов он был бессилен остановить эпидемию.

Боясь заразы, Ксения считала, что на холоде опасность заболеть уменьшается. Она хотела даже вытащить на палубу всю семью, но мать была очень слаба и лежала в полуобморочном состоянии под одеялами, которые ухитрилась раздобыть для нее Ксения. Девушка вызвала врача. Он быстро осмотрел больную, задержавшись взглядом на красной сыпи на ее руках и туловище. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Взяв Ксению за руку, он вывел ее в коридор.

— Не буду от вас ничего скрывать, мадемуазель, — прошептал он, но она перебила его:

— У вас ничего нет против бронхита, доктор? После рождения моего брата мать часто недомогала, но она сильная и всегда, вы знаете, поправлялась.

Врач озабоченно покачал головой, прислонился к стене и закрыл глаза, словно собирался несколько секунд поспать.

— Это не бронхит. Это тиф, и я ничего не могу с этим сделать, увы. Ни для нее, ни для остальных больных. Нет ни лекарств, ни условий, чтобы лечить болезнь. Посмотрите, что творится. Ужас! Я полностью бессилен. Это становится безумием, — добавил он шепотом.

— Но можно же хоть что-то сделать? — воскликнула Ксения. — А если мы устроимся на палубе, на свежем воздухе, то…

— Это не поможет, мадемуазель, поверьте. Мне очень жаль.

Подошедший матрос окликнул врача. Кинув на девушку последний извиняющийся взгляд, старик пошел дальше уставшей походкой человека, приговоренного к смертной казни.

Ксения стояла одна, сжав кулаки. Она не хотела принимать случившееся. Судьба не может быть настолько жестокой к ним. Потерять свою мать теперь, когда они уже вошли в Босфор, когда они в нескольких кабельтовых от Константинополя! Девушка потерла затылок, напрасно стараясь уменьшить боль, которая, словно тисками, сдавливала позвоночник. Нужно было чудо, чтобы помочь им выбраться из этого кошмара и достигнуть Парижа — конечного пункта назначения, за который она так ратовала в Одессе, по непонятной причине предпочтя Францию Англии. Она часто вспоминала свою французскую гувернантку с элегантным шиньоном и проницательным умом. Стройная брюнетка мадам Вердьер обладала живым характером. Нина Петровна даже обеспокоенно говорила мужу об отсутствии у гувернантки степенности, но генералу такая живость только нравилась. Мадам прожила с ними два года, уехав домой перед самым началом войны. Ксения не знала, что стало с ней теперь. Может быть, она напишет ей, когда они доберутся до Парижа. Но теперь столица Франции казалась миражом, который при приближении только удалялся. Девушка с тоской подумала, не приговорена ли она к вечному пребыванию на этом проклятом корабле, который не может пристать к берегу, корабле-призраке, пассажиры и команда которого будут умирать один за другим, пока он не превратится в большой плавающий гроб.


Гроба у Нины Петровны Осолиной не было. Ее тело, завернутое в белую простыню-саван, положили на деревянную доску. Пять моряков принимали участие в похоронных церемониях, длившихся весь день. Один матрос играл на трубе траурную мелодию. Под жалобные звуки его товарищи выстроились в шеренгу. Погода была отличной: светило яркое солнце, делая небо по-зимнему ослепительным. Брезентовые навесы, британский флаг и сигнальные флажки трепыхались на ветру. Корабль стонал под напором волн. Священник служил панихиду. Несколько пассажиров пели: «Со святыми упокой…»

Ксения взяла Машу за руку, прижав Кирилла к ноге. Расправив плечи, она держалась прямо и смотрела вдаль, туда, где виднелась линия горизонта. У нее были холодные руки и такое же холодное сердце. Оттого, что она хоронила мать не в их фамильном Осолинском склепе в Петрограде рядом с отцом, окруженная родными и близкими, а опускала ее тело в море к морским чудовищам, девушка чувствовала себя обворованной. Ее мать исчезала из ее жизни, не оставляя после себя даже могилы. Все это настолько угнетало Ксению, что у нее не было даже сил молиться в этом сошедшем с ума мире.

Няня стояла с другой стороны Маши. Слезы, которые она даже не пыталась вытереть, текли по ее лицу вдоль морщин. Тело ее сгорбилось, она через силу двигалась.

Матрос выдул последнюю жалобную ноту, наступила тишина. Ксения не сводила глаз с завернутого в простыню тела матери. Тысяча счастливых воспоминаний вдруг пронеслась в ее голове: материнские объятия, улыбка, хрустальный смех, беспредельная мягкость, грация, ее способность все понимать и прощать, уверенность во вселенской любви. У нее всегда можно было найти защиту, что бы ни случилось. Теперь все это исчезло. Сразу. Ее мать умерла, и вместе с ней ушла в небытие часть самой Ксении.

Пронзительно крикнула чайка над головами собравшихся. Девушка задержала дыхание. Быстрым движением два матроса наклонили доску, и тело покойной графини Осолиной заскользило навстречу морю. Когда оно подняло над водой сноп брызг, няня вскрикнула так горестно, что все вздрогнули. Захлебываясь от рыданий, Маша зарылась лицом в манто старшей сестры. Ксения, прижав сильнее Кирилла, свободной рукой обхватила девочку. Ее подбородок был так сведен судорогой, что она даже не могла разжать губы.

Накануне, когда умирала мать, а няня читала молитвы, она выпарывала драгоценности, спрятанные в одежде умирающей. Ее руки тряслись так сильно, что она несколько раз порезалась ножницами. Ногти были изломаны, пальцы — в ссадинах. Плечо украшал синяк — результат неудачного прохода в узкие двери каюты. У изголовья умирающей матери было стыдно думать о том, чего она лишена. Но уже следовало позаботиться о завтрашнем дне, о сбережении драгоценностей, которые помогут им выжить.

Она не плакала. Может быть, заплачет позже. Через несколько месяцев или лет. А возможно, не заплачет никогда. Эмоции занимают слишком много времени, а ей не по силам подобная роскошь. Надо подумать о суровой реальности, в том числе и о сохранности драгоценностей, которые некогда так подчеркивали красоту Нины Петровны на балах в императорском дворце. Необходимо позаботиться и о Кирилле, который обнимал ее за шею, и о Маше, теперь прижимавшейся к ней со всей силой своей печали, словно она хотела раствориться в старшей сестре.

Судно стало набирать ход. Белый саван какое-то время был еще виден на морской пенной поверхности, потом исчез в волнах. С сухими глазами Ксения Федоровна отвернулась. Вдали виднелись острые обветренные холмы острова Лемнос.


Твоя К.


Петроград, февраль 1917 | Твоя К. | Берлин, апрель 1924



Loading...