home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 10

Вашингтонская дилемма

Джордж Буш сидел у моря в Кеннебанкпорте, наслаждаясь солнцем и наблюдая за чайками. На календаре было 2 сентября. В этот день в Москве открылась сессия Съезда народных депутатов СССР, а Буш объявил о восстановлении дипломатических отношений со странами Прибалтики. Борьба Литвы, Латвии и Эстонии за независимость, утраченную в 1940 году, сыграла заметную роль в политике США по отношению к СССР. Теперь следовало подумать о дальнейших шагах. Следует ли США поддержать стремление к независимости остальных советских республик или попытаться сохранить то, что осталось от СССР? В следующие месяцы этот вопрос был важнейшим из стоявших перед Белым домом1.

Это был последний день отпуска. Буш только что пообедал и выпил хереса. Президент подумал и записал на диктофон: “Сорок семь лет назад меня сбили над островами Бонин. С того времени столько произошло – и в моей жизни, и во всем мире”. Второго сентября 1944 года двадцатилетний лейтенант Буш поднял в воздух “Эвенджер” с авианосца “Сан-Хасинто”. Вместе с тремя другими экипажами Буш должен был бомбить японские фортификации на острове Титидзима. Японские зенитчики сбили его самолет прежде, чем он достиг цели, однако лейтенанту удалось довести самолет до острова и отбомбиться. Когда самолет охватило пламя, Буш с двумя другими членами экипажа выпрыгнул в океан. Парашюты раскрылись лишь у двоих, а в живых остался только Буш. Он плавал на надувном плоту четыре часа, пока его не подобрала американская подводная лодка. За то задание будущего президента наградили Крестом за летные заслуги. Его дальнейшая жизнь была полна событиями, которых бы хватило на три и даже больше жизней: и за себя, и за погибших товарищей2.

В следующие полвека мир действительно изменился. В сентябре 1944 года войска Иосифа Сталина, союзника США, заняли Румынию и Болгарию. Тогда же Красная Армия взяла Таллин и Ригу – столицы аннексированных СССР летом 1940 года Эстонии и Латвии. США не признали аннексию, однако в декабре 1943 года Рузвельт заверил Сталина, что это не станет причиной войны Соединенных Штатов с Советами. Это можно было расценивать как признание аннексии де-факто, что было негласно подтверждено на Ялтинской конференции в начале 1945 года. В период холодной войны США вели тонкую игру, признавая фактический контроль Советского Союза над Прибалтикой, но отказываясь признавать его суверенитет над регионом. Посольства Литвы, Латвии и Эстонии в Соединенных Штатах были закрыты, однако правительство США признавало их полномочия и сотрудничало с ними все годы холодной войны3.

Тридцатипятилетний сотрудник Совета по национальной безопасности Николас Бернс, отвечавший в Белом доме за связи с прибалтийскими диаспорами в США, вспоминал:

Мы с самого начала уделяли большое внимание странам Прибалтики. Мы никогда не признавали их насильственного включения в состав Советского Союза. Мы признавали суверенитет СССР над Арменией, Туркменистаном и Украиной, но над прибалтийскими республиками – никогда. Их дипломатические миссии продолжали функционировать. Их золотой запас, переданный нам на хранение в 1940 году, остался нетронутым. В Конгрессе США сохранялось стойкое убеждение в необходимости добиться свободы для этих стран. Активно действовали прибалтийские диаспоры. Они сформировали Объединенный прибалтийско-американский национальный комитет. Я как сотрудник Белого дома часто встречался с представителями этой организации. Наша администрация… выступала за соблюдение прав стран Прибалтики4.

Стабильная, хоть и не всегда активная, поддержка движения прибалтийских республик к независимости сохранялась в Америке в течение всего периода холодной войны. Согласно этой точке зрения, Советский Союз в межвоенный период незаконно захватил страны Прибалтики. Это мнение не распространялось на Молдавию и западные области Украины и Белоруссии, в 20-30-х годах входившие в состав Польши и Румынии и аннексированные СССР одновременно с Литвой, Латвией и Эстонией после подписания пакта Молотова – Риббентропа. В этом имелась своеобразная логика: в отличие от прибалтийских республик, ни одна из присоединенных к Советскому Союзу в межвоенный период территорий не была независимой и не признавалась таковой на международном уровне. Таким образом, Вашингтон относился к республикам Прибалтики так же, как к Польше, Венгрии и Чехословакии. Согласно этой точке зрения, освобождение Восточной Европы оставалось неполным вплоть до момента восстановления независимости Литвы, Латвии и Эстонии5.

В Москве не принимали, даже не вполне понимали это мнение. Для Советского Союза прибалтийские республики были частями Российской империи, утерянными после 1917 года вследствие империалистической интервенции. Они были возвращены после подписания пакта Молотова – Риббентропа, вновь утрачены в 1941 году и отвоеваны в ходе кровавой войны с Гитлером. Кремль считал, что Запад признал новую политическую реальность во время переговоров в Тегеране и Ялте. Для мысливших категориями холодной войны советских лидеров отпустить прибалтийские республики казалось делом немыслимым. Они считали, что аннексия этих территорий была восстановлением справедливости, попранной Западом после революции. Кроме того, выход Литвы, Латвии и Эстонии из СССР стал бы опасным прецедентом. Министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе говорил Джеку Мэтлоку, что страны Прибалтики были не единственными республиками, захваченными и удерживаемыми с помощью силы6.

Горбачев и сторонники жесткой политической линии в его окружении попытались прибегнуть к силе. Но безуспешно: помешал Запад. После подавления выступлений в прибалтийских республиках в начале 1991 года Буш объяснил Горбачеву последствия применения силы. Двадцать четвертого января посол Мэтлок передал советскому президенту письмо, в котором Буш ставил экономическое сотрудничество и помощь СССР в зависимость от действий Москвы в Литве, Латвии и Эстонии. Буш писал:

Я надеялся увидеть шаги к мирному урегулированию конфликта с демократически избранными лидерами прибалтийских государств. В случае отсутствия таковых… я буду вынужден отреагировать. Если указанные положительные шаги не будут сделаны в ближайшее время, мне придется заморозить многие элементы нашего экономического сотрудничества, в том числе экспортно-импортные гарантии, а также гарантии Корпорации товарного кредита, поддержку получения Советским Союзом статуса ассоциированного члена МВФ и Всемирного банка, большинство наших программ технической помощи. Кроме того, я не передам Сенату на ратификацию двусторонний договор о защите прав инвесторов и соглашение о налогообложении, если (или когда) они будут подписаны…

Я выполнил вашу личную просьбу и согласился подписать договор о торговле, несмотря на экономическую блокаду Литвы со стороны СССР. Вы заверили меня, что предпримете попытку мирным путем разрешить разногласия с прибалтийскими лидерами. Через несколько недель Вы отменили блокаду и начали диалог с Литвой и другими странами региона. С этого времени наше экономическое сотрудничество расширялось. Двенадцатого декабря я отреагировал на трудное положение, в котором оказалась ваша страна в связи с наступлением зимы.

По словам Буша, вооруженное вмешательство Москвы в дела Прибалтики исключило дальнейшую экономическую помощь: “К сожалению, события последних двух недель привели к смерти минимум двух десятков жителей прибалтийских стран. Я не считаю себя вправе и не стану продолжать действовать так, как прежде”7.

В том же письме говорилось: “Никто не хочет распада СССР”. Буш не лгал; ни он сам, ни его администрация не имели намерения уничтожить Советский Союз путем поддержки прибалтийских республик. В 1988 году замминистра иностранных дел СССР Анатолий Адамишин просил заместителя помощника госсекретаря США Томаса Саймонса: “Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не открывайте второй фронт в Прибалтике”. Его заверили, что Соединенные Штаты такого намерения не имеют, поскольку в их планы не входит распад Советского Союза. То же самое можно сказать и о 1989, 1990 и даже о 1991 годе. Однако мысли и действия президента Буша и его администрации в поддержку независимости Литвы, Латвии и Эстонии по сути вели к разрушению Союза.

Опора Горбачева на экономическую помощь Запада в последние два года правления стала одним из факторов, побудившим его попробовать выйти из прибалтийского кризиса путем предоставления мятежным республикам широкой автономии. Это был ненадежный путь. Согласно Конституции СССР, которая с началом перестройки стала уже не просто бумагой, страны Прибалтики обладали теми же правами, что и остальные члены Союза. Когда Горбачев предложил узаконить особые права Литвы, Латвии и Эстонии, остальные почувствовали себя обделенными. Они потребовали равноправия. Центр отказался, и тогда республики взялись за это самостоятельно. Между провозглашением суверенитета Эстонской ССР осенью 1988 года и аналогичными действиями остальных республик летом 1990 года существовала прямая связь8.

В США прекрасно понимали, что кризис в Прибалтике подрывает позиции Горбачева и этим вредит американским интересам в остальном мире. Двадцать третьего января Буш писал президенту СССР: “Мы поставили на карту так много, что это влияет на мир в целом и на нас. Приходится думать и о контроле над вооружениями, и об Афганистане, Кубе, Анголе и других регионах. Кроме того, вам приходится иметь дело с поляками и немцами, которые и думать не хотят о прежних отношениях с Советским Союзом”. По словам Роберта Гейтса, заместителя советника Буша по вопросам национальной безопасности, у администрации в тот момент были проблемы и важнее: движение Литвы, Латвии и Эстонии к независимости угрожало американо-советским отношениям в целом9.

У Буша не было выбора, принимая во внимание американскую внутреннюю политику. Правые республиканцы никогда не доверяли Бушу на сто процентов. Это заставляло его прислушиваться к мнению выходцев из Прибалтики. Несколько лет спустя он вспоминал: “Лидеры прибалтийских диаспор в США и разного рода ‘эксперты’ пеняли мне в прессе на то, что я зря принял ‘новое мышление’ Горбачева за чистую монету”. Накануне июльской поездки в Москву и Киев Буш получил обращение от сорока пяти конгрессменов с призывом использовать встречу для “давления на СССР в вопросе непосредственных переговоров центра с главами прибалтийских республик”.

Вопрос о независимости Литвы, Латвии и Эстонии поднимался во время переговоров Буша и с Горбачевым, и с двумя другими советскими лидерами, встречи с которыми были включены в программу поездки – с Ельциным и Кравчуком. Горбачев сослался на советское законодательство, которое делало выход республик из Союза почти невозможным. Президент США оказался между двух огней. С одной стороны находился маневрировавший, хотя и непреклонный, президент СССР, а с другой – еще более непреклонные критики в США. Учитывая давление литовских, латышских и эстонских эмигрантских организаций и их сторонников в Республиканской партии США, можно сделать вывод: Буш и его окружение были вынуждены выполнять их требования. Вероятно, президент надеялся, что внешнеполитический узел развяжется сам собою10.

Так и произошло. Крах путча дал Бушу повод надеяться, что его советский коллега перестанет удерживать страны Прибалтики в составе Союза. Двадцать первого августа он надиктовал: “Осторожному Горбачеву можно будет уделять меньше внимания проблеме правого фланга – военным, КГБ и т. д. Возможно, это позволит нам достичь прорыва в вопросах Кубы, Афганистана, Прибалтики и других стран”. Все прибалтийские республики провозгласили независимость до или во время путча. Теперь им было нужно добиться утверждения этого решения союзным парламентом. Лидеры стран Прибалтики вновь обратились за помощью к американскому президенту. После путча председатель парламента Литвы Витаутас Ландсбергис направил в Вашингтон письмо: “Можете ли Вы, господин президент, посоветовать М. Горбачеву поддержать это постановление? Вероятно, можно будет быстро достигнуть положительного результата рассмотрения этого вопроса”. Ландсбергис был уверен, что это последний шанс Горбачева спасти свою репутацию демократа: “Мы не знаем, сохранит ли М. Горбачев свой пост в дальнейшем, но он все еще может принять участие в получении прибалтийскими государствами независимости. Это в определенной степени позволит ему сохранить лицо”. Литовский политик также попросил Буша немедленно “возобновить процедуру дипломатического признания Литвы”11.

Сразу после путча давление на президента США усилилось. Двадцать третьего августа к Бушу с требованием признать прибалтийские государства обратился сенатор-республиканец от штата Вашингтон Слейд Гортон: “Всякая связь, всякое единство между этими народами и Советским Союзом уничтожено военными действиями против них”. Он имел в виду введение во время путча чрезвычайного положения в прибалтийских республиках. В вопросе дипломатического признания Литвы, Латвии и Эстонии США отставали от других стран. Целый ряд малых государств принял соответствующие акты сразу после провозглашения Эстонией и Латвией независимости (20 и 21 августа соответственно). Россия сделала это 24 августа. После этого Буш отправил Горбачеву телеграмму о том, что Вашингтон больше не может ждать. Признание США стран Прибалтики назначили на 30 августа. Президент СССР попросил подождать до 2 сентября, надеясь, что в этот день то же самое сделает возглавляемый им Госсовет. Однако этот орган смог собраться лишь 6 сентября12.

Буш не мог ждать. Он сделал заявление о признании стран Прибалтики 2 сентября, в последний день отпуска. После обеда, наслаждаясь морским видом, он надиктовал: “Сегодня была пресс-конференция. Я признал независимость прибалтийских государств. Я позвонил президентам Эстонии и Латвии. Пару дней назад я также разговаривал с Ландсбергисом из Литвы. Я сообщил им, что мы собираемся сделать, и объяснил, почему нам пришлось подождать несколько дней. Я пытался использовать силу и престиж США. Мы не хотели принимать позу или быть первыми. Нашей целью было поощрить признание освобождения прибалтийских республик Горбачевым”. Несколькими днями ранее он написал Ландсбергису: “Мы никогда не признавали насильственного включения Литвы в состав Советского Союза. Мы гордимся, что в течение пятидесяти одного года мы были вместе с литовским народом даже в самые трудные моменты”13.

После отпуска вопрос о политике в отношении к СССР встал перед Бушем во весь рост. Ни сам президент, ни его окружение не имели четкого видения дальнейших шагов: как всегда, Белый дом реагировал на стремительно менявшуюся ситуацию. Администрация считала, что в сложившейся обстановке именно такая позиция была наиболее рациональной. Возможно, это было именно так. Буш, по собственному признанию, “не считал, что в интересах США претендовать на решающую роль в происходящем в Советском Союзе”.

Буш, как и его советник Скоукрофт, считал, что слишком заметная активность Соединенных Штатов может стать причиной новой попытки государственного переворота: “Требования и заявления американской стороны могут оказаться контрпродуктивными, привести к активизации выступающих против реформ сторонников жесткой линии”14.

Пятого сентября Съезд народных депутатов принял решение о самороспуске и приостановлении действия Конституции СССР. В тот же день американский президент созвал Совет по национальной безопасности, чтобы, в частности, обсудить вопрос сохранности советского ядерного арсенала. Речь также шла о необходимости разработки прежде отсутствовавшей широкой программы действий применительно к Советскому Союзу. В начале заседания Буш заявил: “Долгожданное освобождение стран Прибалтики и ряд аналогичных актов других республик поставили нас в довольно сложное положение”. Это было правдой. Администрация четко различала свою политику применительно к Прибалтике и к другим республикам СССР. То, что было хорошо для Прибалтики, считалось вредным для Украины. Но даже если поддержать центр в его противостоянии с союзными республиками, о каком именно центре речь? Выступить на стороне Ельцина с молодыми революционерами или Горбачева с его командой опытных либеральных реформаторов? Пресса долго критиковала Буша за поддержку президента Советского Союза и игнорирование российского лидера. Стоит ли теперь Америке поддержать Ельцина? Несколько лет спустя Буш и его советник так сформулировали стоявший перед ними вопрос: “Ельцин – герой. Настоящий герой. Но кем он будет через месяц?”15

Буш попросил у совета помощи, хотя и сообщил, что предпочитает ждать: “Мы не должны играть на публику”. Осторожность Буша не разделял лишь один из присутствовавших – пятидесятилетний министр обороны Ричард Чейни. В отличие от Буша и Скоукрофта, он был уверен в необходимости и способности США оказывать влияние на положение в Советском Союзе: “Думаю, до конца еще далеко. До сих пор сохраняется опасность восстановления авторитаризма. Боюсь, что если примерно через год все рухнет, нам придется объяснять, почему мы не сделали больше… Мы должны вести процесс, направлять его”16.

Чейни выступил за расширение контактов правительства США с советскими республиками. Фактически это означало курс на дезинтеграцию СССР, которая привела бы к устранению советской угрозы и сокращению военных расходов США. Министр обороны не видел разницы между провозглашением независимости прибалтийскими республиками и Украиной и был уверен, что Америка должна содействовать стремлению к государственности тех народов, которые этого хотят. Чейни предложил открыть в каждой советской республике консульство. Распределение помощи США и “Большой семерки” через Москву (на этом настаивал Скоукрофт) министр обороны считал признаком “старого мышления”. Буш и Скоукрофт позднее охарактеризовали требования Чейни как “завуалированную поддержку дезинтеграции СССР”.

Ответить Чейни пришлось Джеймсу Бейкеру – личному другу Буша, о влиянии которого на президента знал каждый в Белом доме. Бейкер считал, что США должны использовать имеющиеся рычаги влияния на Советский Союз. В меморандуме, подготовленном его сотрудниками, говорилось: “Хотя определяющая роль в происходящем будет принадлежать людям на местах, наши заявления, как это и было в дни путча, будут влиять на действия лидеров”. Перед началом заседания Совета по национальной безопасности Бейкер озвучил журналистам пять принципов политики Соединенных Штатов в регионе. Их можно было рассматривать как инструкцию для глав советских республик: 1) мирный характер самоопределения; 2) нерушимость существующих границ; 3) уважение к идеям демократии и верховенству права; 4) признание прав человека, в частности, прав этнических меньшинств; 5) признание международных обязательств, взятых на себя Советским Союзом. (Последний пункт касался необходимости выполнения только что подписанного Горбачевым договора СНВ-1.)

Бейкер не хотел, чтобы Горбачев и его приближенные оставили сцену после всего, что они сделали для улучшения советско-американских отношений. Этих людей в Госдепартаменте знали, симпатизировали им и понимали, чего от них ждать. При этом никто толком не знал ни Ельцина, ни Козырева (о других советских республиках нечего и говорить). Люди из окружения Шеварднадзе предупреждали американских дипломатов, что Москва слабеет, а национализм на окраинах набирает силу. В подготовленном для Бейкера после поражения ГКЧП меморандуме упоминалось о “реальной возможности того, что провозглашение независимости республик СССР приведет к территориальным, экономическим и военным конфликтам между ними”. На заседании Бейкер заявил: “Нам стоит повременить с открытием консульств [в республиках] и сделать все возможное для укрепления центра”. Кроме того, он упомянул о том, что в случае распада Советского Союза могут возникнуть осложнения: прежде всего вспышки насилия и бесконтрольное распространение ядерного оружия17.

Чейни это не убедило: он считал, что администрация упускает шанс. Упоминая о проблеме, возникшей после провозглашения независимости второй по размеру республикой СССР, он спросил: “Что нам делать с Украиной? Мы только реагируем”. Буш поинтересовался, войдет ли Украина в обновленный Союз, и Чейни ответил отрицательно: “Добровольный распад СССР отвечает нашим интересам… Если демократия потерпит поражение, нам будет проще иметь дело с малыми государствами”. Бейкер заметил: “В наших интересах мирный распад Советского Союза. Нам не нужна вторая Югославия”. Поддерживавший Бейкера Скоукрофт спросил, поддержит ли тот сохранение Союза, если это окажется единственным способом избежать кровопролития. Тот вполне предсказуемо заявил: “Мы заинтересованы в мирном изменении границ в соответствии с Хельсинкскими соглашениями”. Скоукрофт продолжал: “Если распад будет сопровождаться кровопролитием, должны ли мы противостоять распаду?” Бейкер выступал за сохранение статус-кво и сотрудничество с республиканскими лидерами без поддержки дезинтеграции СССР. Чейни считал иначе. По его мнению, развитие отношений с республиками позволяло достичь значительных результатов.

Единственным вопросом, по которому Буш в тот день предложил определенные меры, была проблема ядерного разоружения. Генерал Колин Пауэлл, возглавлявший Объединенный комитет начальников штабов, был уверен: пока ядерное оружие в руках советских военных, а не политиков, оно в безопасности. Пауэлл длительное время участвовал в ядерной дипломатии и был знаком со многими высшими чинами Советской Армии. Он был склонен им доверять. При этом он не доверял политикам новой волны и не поддерживал идею перемещения ядерного оружия в РСФСР из остальных республик. Пока центр контролировал армию, у США оставалась, по-видимому, последняя возможность чего-то добиться от СССР в этой сфере. Буш поручил Чейни подготовить обращение к Советскому Союзу с предложением о сокращении ядерного арсенала. Это позволяло сэкономить финансы и продемонстрировать, что президент

Соединенных Штатов не ограничивается реакцией на уже произошедшие в СССР события. Буш решил как можно активнее действовать в хорошо знакомой ему сфере – ядерном разоружении. Этого хотел американский народ, а Горбачев все еще мог повлиять на решение этой проблемы18.

Джеймс Бейкер смог оценить масштаб перемен в Советском Союзе 10 сентября. В тот день он прилетел в Москву для участия в правозащитной конференции под эгидой СБСЕ. Он счел увиденное “сюрреалистичным”. У московского Белого дома до сих пор стояли баррикады и лежали цветы в память о защитниках, погибших тремя неделями ранее. На конференции его внимание привлекло выступление главы внешнеполитического ведомства Литвы. Бейкер писал Бушу: “Если бы еще два месяца назад кто-нибудь сказал нам, что в сентябре на конференции СБСЕ министр иностранных дел независимой Литвы произнесет речь с очень благоприятными оценками, мы бы спросили, что этот человек курил”.

Вопрос о правах человека был одним из самых неприятных для советских дипломатов с 1975 года, когда СССР, подписав Хельсинкские соглашения, обязался эти права соблюдать. Однако советское руководство отправляло диссидентов за решетку, и словосочетание “права человека” стало использоваться в западной антисоветской пропаганде, а лидеры СССР начали воспринимать его как провокацию. Лишь при Горбачеве отношение к этому понятию в Советском Союзе изменилось. Диссиденты вышли из лагерей и возглавили народные движения, более того – в странах Прибалтики и некоторых других республиках они пришли к власти. Московская конференция по вопросам прав человека лишний раз подчеркнула колоссальные перемены19.

В сентябре 1991 года гости из США и других западных стран отметили в Москве много неожиданных перемен.

Джеймс Бейкер встретился с премьер-министром РСФСР Иваном Силаевым, который теперь де-факто возглавлял правительство Союза, в том же кабинете, в котором сидевший теперь под арестом премьер СССР Валентин Павлов в ночь на 18 августа готовил заговор (в прошлом этот кабинет занимал Сталин). Кроме того, Бейкер навестил бывший кабинет председателя КГБ Владимира Крючкова. Новый хозяин этого помещения, назначенный Горбачевым и Ельциным либерал Вадим Бакатин, ждал госсекретаря США у входа в здание и признался журналистам, что “немного нервничает”.

Горбачев и Ельцин принимали гостя из США так же радушно. Бейкер попытался вернуться к проблемам, поднимавшимся до путча. Теперь, после выхода из Союза стран Прибалтики, речь шла о прекращении помощи Москвы режимам Мохаммада Наджибуллы и Фиделя Кастро. Бейкер вспоминал: “Учитывая крайнюю неопределенность будущего СССР, мы… спешили закрепить достигнутое”. Он дал понять Ельцину и Горбачеву, что помощь США зависит от позиции СССР по отношению к Кубе и Афганистану. Дипломат писал: “Они. чуть ли не соревновались в своей готовности сотрудничать”. Горбачев, который к этому моменту уже не был главой КПСС, сказал гостю: “Да, мы потратили на идеологию восемьдесят два миллиарда долларов”.

Бейкера поразило, что Горбачев не только согласился прекратить помогать Кубе, но и решил заявить об этом на общей пресс-конференции в Кремле – без консультаций с Кастро. К 1 января 1992 года Кубу должны были оставить советские военные, прекращалась всякая финансовая помощь ее правительству. Этот же срок устанавливался для прекращения помощи правительству Афганистана. Ельцин ответил на просьбу Бейкера: “Я скажу Горбачеву, чтобы он это сделал”. Он сразу же позвонил президенту СССР и заверил американца, что условие принято. На следующий день Советский Союз и США заявили о прекращении помощи поддерживаемым ими сторонам конфликта в Афганистане.

Наджибулла узнал о происшедшем за шесть часов до заявления Москвы. Через несколько месяцев он был свергнут. Боевики “Талибана” повесили его в сентябре 1996 года. Опубликованные мировыми СМИ фотографии его тела свидетельствовали о надвигающейся угрозе, однако в сентябре 1991 года никто не предвидел такого поворота. Достигнутая победа вполне удовлетворила Бейкера. Получив от посла Роберта Страуса записку: “Две сегодняшние встречи имеют поистине историческое значение”, он вернул ее, дописав: “Вы недооцениваете значение этого дня!”20

Почему руководство Советского Союза было столь уступчиво? Только что назначенный министр иностранных дел СССР Борис Панкин (в дни путча он оказался единственным публично осудившим переворот советским послом и в награду за это получил высшую дипломатическую должность) объяснял это так:

Мы рассчитывали получить экономическую помощь от США и были готовы пойти на значительные уступки. Из этого следовало признание нами независимости прибалтийских республик. Эта же схема лежала в основе нашего отступления из стран третьего мира и охлаждения отношений с Кубой. С одной стороны, мы просто не могли поддерживать эти отношения в старом виде. С другой – отказ от них мы стремились представить как акт доброй воли. И мы, и американцы при этом ссылались на политику разрядки, однако с нашей стороны определяющую роль играли экономические причины. И американцы прекрасно это понимали.

У Панкина были причины обращать особое внимание на экономический фактор. В написанных несколько лет спустя мемуарах он пытался оправдать свои поступки экономическими соображениями. Но даже эти воспоминания дают понять, что поведение СССР на международной арене в ту судьбоносную осень определялось далеко не только трезвым расчетом. Огромное влияние имела и идеологическая революция, которая привела к отторжению всего, что имело хоть какое-то отношение к коммунистическому взгляду на мир и на роль в нем Советского Союза. Предпосылки этой революции складывались в сознании либерально настроенных аппаратчиков из международного отдела ЦК КПСС и дипломатов. После путча они проявились проявились во всей силе.

С новым направлением политики вполне соглашался не только Ельцин, но и Горбачев. При первой встрече с Панкиным он сказал: “Нужно менять ориентиры, нужно отбрасывать предубеждения. Ясир Арафат, Каддафи – все напрашиваются в друзья, а сами спят и видят, чтобы мы повернули к прошлому. Хватит с нас двойных стандартов”. Это означало почти полный отказ от коммунистической идеологии во внешней политике. Либеральное мышление, ставшее отныне основой отношений Советского Союза с другими государствами, было тесно связано с широким признанием в СССР культурными и экономическими достижениями США21.

Панкин писал: “Мы хотели, чтобы нас приняли. В эти дни всех наших руководителей охватило единственное желание – стать ‘цивилизованной страной’”. Это желание определило поведение Панкина во время его первой встречи с Бейкером. Он протянул документ, в котором говорилось о готовности Советского Союза пойти на уступки по всем пунктам от Афганистана до Восточной Европы, Израиля и Кубы. Вероятно, глава МИД хотел продемонстрировать, что отныне у советских дипломатов нет секретов от “цивилизованного мира”. Он объяснил удивленному Бейкеру: “Надеюсь, мы придем к общему пониманию по большинству этих вопросов, но заранее хочу попросить вас – если даже окончательная договоренность окажется ближе к вашей первоначальной позиции, чем к прежней нашей, – преодолейте соблазн подтвердить прессе, что это – уступки одной стороны другой. Просто речь пойдет о наших сегодняшних представлениях, о позициях тех, кто сегодня стоит у руля внешней политики”22.

Это напоминало попытку стать святее папы римского. Вероятно, Бейкер оказался не в состоянии в должной мере оценить идеологические мотивы, побудившие СССР срочно отказаться от своих внешнеполитических активов. Зато экономические причины были очевидны. Глава Межреспубликанского экономического комитета СССР (то есть временного правительства) Иван Силаев в разговоре охарактеризовал экономическую ситуацию в Советском Союзе как “печальную”. Задачей Силаева было не улучшить положение (это не было в силах правительства), а хотя бы избежать дальнейшего ухудшения. Мэр Москвы Гавриил Попов, активно поддерживавший Ельцина в дни переворота, сказал Бейкеру, что центрального правительства как такового не существует. Республики и крупные города вроде Москвы оказались предоставлены сами себе. Попов признался, что “Москва не может пережить зиму”, после чего попросил о поставках яиц, сухого молока и картофельного пюре быстрого приготовления: “Некоторые из этих товаров есть на складах вашей армии. Военные выбрасывают их после трех лет хранения. Но мы готовы взять и залежалый товар”. Эти слова поразили Бейкера: “Прозвучало трезвое признание проблем, с которыми столкнулась страна, лидер которой когда-то грозился ‘закопать’ Запад”. В той же степени грядущей зимой были обеспокоены мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак и его помощник Владимир Путин: Бейкер на короткое время посетил и бывшую столицу Российской империи.

Встретившись с демократическими лидерами, желавшими изменить страну, но не готовыми ею руководить, Бейкер отправил Бушу письмо. Он предложил составить для СССР своего рода “План Маршалла”: “Мы сыграли важную роль в победе здешних демократов. Их успех изменит мир в соответствии с нашими ценностями и надеждами… Возможное поражение демократов сделает ситуацию в мире куда более опасной. Я не сомневаюсь, что если эти политики не смогут наладить снабжение товарами первой необходимости, им на смену придет авторитарный лидер с ксенофобскими правыми взглядами”23.

Почти на каждой встрече госсекретаря с московскими политиками вставал вопрос взаимоотношений центра с республиками. Новый министр обороны Евгений Шапошников попросил: “Пожалуйста, не признавайте все эти новые республики”. Бейкер этого и не делал. Поскольку Буш не озвучивал четкой позиции, глава внешнеполитического ведомства США мог действовать по своему усмотрению. Встречи в Москве и Санкт-Петербурге укрепили Бейкера в его убеждении: демократы сосредоточены в центре; следовательно, помощь центру и будет помощью демократии. Госсекретарь озвучил мысль о необходимости согласия с республиками. Это было необходимо для того, чтобы на Западе знали, с кем нужно иметь дело в вопросах экономических реформ и оказания гуманитарной помощи.

Бейкер устроил обед для премьер-министров союзных республик. В марте 1991 года Джек Мэтлок попытался организовать встречу в посольстве с республиканскими лидерами, и эта идея не нашла понимания ни у Горбачева, ни у его советников. Нынешняя ситуация была совершенно иной. Бейкер был единственным политиком, которому главы республик более или менее доверяли как посреднику. Он воспользовался этим, чтобы сгладить противоречия между советскими лидерами нового поколения, и действительно попытался стать посредником между центром и республиками. Заверив премьер-министра Украины в возможности оказания республике гуманитарной помощи, госсекретарь услышал о готовности Киева подписать экономические соглашения с Россией и остальными республиками СССР24.

Буш одобрил проведение встречи с представителями союзных республик. Президент США пытался сделать все возможное в рамках дипломатии, чтобы сохранить целостность Советского Союза. Задача эта была не из легких. Он смог оценить ее сложность 25 сентября, во время визита в Белый дом Кравчука. За три дня до этого пять тысяч американцев украинского происхождения собрались перед Белым домом на митинг в поддержку независимости Украины. Они вновь осудили Буша за осторожную киевскую речь и потребовали переменить отношение к союзным республикам. На одном из плакатов было написано: “Со странами Прибалтики вы были последним. Окажитесь первым с Украиной”.

Кравчук был куда более уверен в себе и куда менее готов на уступки, чем два месяца назад. Во время визита президента США в Киев Кравчук согласился с необходимостью противостояния “самоубийственному национализму”. Буш и сейчас придерживался того же мнения, выступая против независимости всех республик, кроме прибалтийских. А вот позиция Кравчука в корне изменилась. Его поддержка государственной самостоятельности Украины была чем-то большим, нежели тактическим шагом партаппаратчика, почувствовавшего угрозу со стороны московских демократов. Он заявил американским журналистам: “Независимость достигнута народом. Первого декабря [дата запланированного референдума] народ подтвердит решение о независимости, и мы начнем строить новое государство – Украину”25.

Кравчуку предстояло познакомить мир с идеей независимости Украины. Он воспользовался для этого и приглашением в Белый дом. Мнение украинского лидера о Советском Союзе очень отличалось от того, что желал услышать Буш: “СССР практически прекратил существование. Центрального правительства нет. Верховного Совета нет… Ни в какой серьезной форме он существовать не может. Там происходит борьба за власть. Мы не можем быть членом союза, одни члены которого имеют большую власть, чем другие”. Кравчук имел в виду альянс Горбачева с Ельциным и попытку России занять доминирующее положение в обновленном СССР. Кравчук попросил американского президента поддержать украинскую демократию, задачей которой в его понимании было получение независимости. Кроме того, он желал установления прямых дипломатических отношений, открытия торгового представительства Украины в США, а в дальнейшем и признания Соединенными Штатами государственной самостоятельности Украины. В обмен он предлагал безъядерный статус своей страны.

Это не произвело на Буша особенного впечатления: “Кравчук, похоже, не понимал последствий и сложностей, связанных с его предложением”. За день до этого президент встретился с министром иностранных дел СССР Борисом Панкиным, заверившим: хотя путч и привел к провозглашению рядом республик независимости, уже в последующие недели их лидеры поняли, что действовать необходимо сообща. Разговор с Кравчуком оставлял совсем другое впечатление. По словам Буша, украинский лидер проинформировал его о “уровне недовольства Союзом в республиках”. Американский президент пообещал Кравчуку помощь в развитии демократических институтов и осуществлении экономических реформ, а также поставки продуктов питания и гуманитарных грузов. Кроме того, он озвучил обычную позицию США в вопросе взаимоотношений союзного центра с республиками: Соединенные Штаты не претендуют на то, чтобы определять характер перемен в СССР, но желали бы политической ясности. Кроме того, он хотел видеть реалистичный план развития экономики. В отличие от прибалтийских государств, признание Украины США поставили в зависимость от результатов референдума.

Запланированная на сорок пять минут беседа длилась полтора часа. Буш дал понять, что время истекло. Кравчук озвучил последнюю, неожиданную для президента США, просьбу. Он поблагодарил за гуманитарную помощь и сказал, что Украине нужно не это, а инвестиции и технологии. От представителей союзного центра Буш и Бейкер слышали совершенно иное: те просили именно продовольствие. Кравчук сказал: “У нас сложная ситуация. СССР получил помощь продуктами питания, но Украине они не достались. Теперь мы должны платить по [общесоюзным] долгам. Пока союзный центр получал помощь, мы отправили ему [по номинальной стоимости] шестьдесят тысяч тонн мяса и молока… Мы просим предоставить нам кредиты. Мы купим технологии, пригласим бизнесменов инвестировать в Украину. Мы будем работать”. Украина играла в СССР роль главным образом производителя, а не потребителя продуктов питания.

Буш прямо спросил Кравчука: “Должен ли, по-вашему, существовать экономический союз с центром? Мы считаем это необходимым для поддержки инвестиций”. Кравчук ответил: “Я был бы рад такому союзу, если бы центр был дееспособен. Но. мы просто теряем время. СССР огромен. На всей его территории быстрые реформы невозможны”.

Собеседники так и не достигли взаимопонимания. Гость постарался дать как можно более мягкие комментарии журналистам, обвинявшим Буша в безоговорочной поддержке Горбачева: “Уверен, что президент Буш начал менять свою точку зрения”. По мнению Кравчука, Буш хотел сохранить СССР. В центре его внимания всегда находилась безопасность ядерного арсенала. Кравчук с этим считался, поскольку видел, что эта позиция отвечает интересам избирателей Буша26.

Буш действительно хотел уберечь Союз от распада: его тревожила сохранность ядерного оружия. Еще до встречи с Кравчуком Чейни и эксперты Министерства обороны подготовили проект меморандума о ядерном разоружении. Текст получили союзники США в Западной Европе, а также Горбачев. Двадцать седьмого сентября Буш позвонил премьер-министру Великобритании Джону Мейджору, президенту Франции Франсуа Миттерану и канцлеру Германии Гельмуту Колю. Он объяснил суть своей инициативы и попросил о поддержке. На первый взгляд, речь шла об одностороннем предложении: США собирались сократить арсенал за счет отказа от тактических ядерных вооружений и ликвидации некоторого количества боеголовок для межконтинентальных баллистических ракет с разделяющимися зарядами. На самом деле Буш приглашал Горбачева последовать своему примеру. По этому поводу Скоукрофт сказал генеральному секретарю НАТО Манфреду Вернеру: “Это односторонний шаг. Но, конечно, если Советский Союз откажется, мы будем вынуждены его пересмотреть”27.

Таким образом, успех зависел от реакции советской стороны. Во время телефонного разговора с Горбачевым 27 сентября Буш сказал: “Мы подробно разъяснили, что намерены сделать. В отдельных случаях мы озвучили, каким образом СССР может сделать то же самое. Например, мы отказываемся от всех межконтинентальных баллистических ракет, кроме ракет с одной боеголовкой. Хотелось бы, чтобы Советский Союз присоединился к этому решению”. Горбачев заинтересовался, но обещать ничего не стал: “Джордж, спасибо за объяснения. Раз вы хотите слышать ответ, я могу сказать, что принципиально мы согласны. Но многое нужно уточнить”. Буш поинтересовался, может ли он сообщить публике, что первая реакция советского президента была положительной. Глава СССР ответил утвердительно28.

Разговор Горбачева с президентом США происходил в присутствии представителей высшего военного командования – они только что совместно изучили предложения американцев. Новый глава Генштаба генерал Владимир Лобов был настроен скептически. Скоукрофт позднее высказал мнение: отказ от тактических ядерных вооружений послужил интересам США. Размещенное в ФРГ ядерное оружие после объединения Германии стало совершенно бесполезным: в случае запуска эти заряды поразили бы цели в только что присоединенных Бонном федеральных землях. Южнокорейское правительство желало убрать из страны эти вооружения, чтобы убедить власти КНДР пойти на переговоры. Япония и Новая Зеландия также заявляли о нежелании принимать в своих портах американские корабли с ядерным оружием на борту. Односторонний отказ Соединенных Штатов от тактических ядерных вооружений позволял избежать длительных переговоров с третьими странами.

По словам Анатолия Черняева, советника Горбачева по вопросам внешней политики, который стал свидетелем разговора с Бушем, “[генерал] Лобов пытался ‘давить’: мол, нам невыгодно, обманут, никакой односторонности не вижу и т. д. – вопреки тому, что М. С. тыкал ему пальцем в текст Буша, доказывая противоположное”. Горбачев после разговора с американским коллегой попробовал развлечь генералов, поделившись впечатлениями о спектакле, который он недавно посетил с женой: инсценировке романа Торнтона Уайлдера “Мартовские иды” (1948). Президент удивил своих генералов, проведя параллели между последними днями Римской республики и современностью. Черняев отметил, что Горбачеву была свойственна “смесь простодушия… с хитрой игрой в доверительность с новыми генералами”. Так или иначе, президент убедил новое армейское руководство поддержать его. Оно оказалось куда сговорчивее предшественников.

Борис Панкин отмечал в мемуарах: “После августовского путча 1991 года многие военные стыдились если не активной поддержки, то молчаливого согласия с его целями. Его пассивность упростила нашу творческую работу”. Черняев предположил, что на предложение Буша повлияло “новое мышление” Горбачева, в выработке которого он и сам принял участие. После разговора советского и американского президентов он спросил у сомневающихся генералов: “Никакого начала новой политики США, новых отношений с нами, итогов нового мышления вы в этом не видите?!” Нет, судя по всему, они не видели. Заявления Черняева для США явились бы неожиданностью, но Горбачев верил в свое влияние на мировую политику.

Через восемь дней Горбачев позвонил Бушу. Советский президент не просто сообщил, что предложение американцев одобрено, но и предложил принять годичный запрет на ядерные испытания и пригласить третьи страны присоединиться к начатому США и СССР процессу сокращения ядерного арсенала. Советская сторона выразила готовность ликвидировать тактическое ядерное вооружение, начать переговоры о межконтинентальных ракетах с разделяющимися боеголовками и в одностороннем порядке сократить численность сухопутных войск до семисот тысяч человек. Настала очередь американцев удивляться. Буш вспоминал об этом: “Наши позиции немного отличались, но результат был положительным и многообещающим”. Как и Соединенные Штаты, Советский Союз пытался представить вынужденное сокращение своего оборонного бюджета актом доброй воли. Конечно, в выигрыше остались обе стороны – и весь мир. Достигнутое осенью 1991 года соглашение легло в основу нового Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-2), подписанного Бушем и Ельциным в январе 1993 года29.

Через несколько дней президент США вновь созвал Совет по национальной безопасности и сообщил хорошие новости: план сокращения ядерных вооружений выполнялся, однако вопрос, кого США следует поддержать в конфликте Москвы с республиками, был далек от ясности. Дик Чейни вновь заговорил об отказе от поддержки центра. Все соглашались, что нужно поддерживать экономические реформы и демократию, но мнения о том, как именно, разошлись. Чейни утверждал: “Поддержка центра равнозначна противостоянию реформам”. Джеймс Бейкер возражал: “Реформаторы – это как раз парни в центре… Мы не станем поддерживать распад Советского Союза на двенадцать республик. Мы поддержим то, что они сами сделают, но исходя из наших принципов”. Участники совещания так и не пришли к единому мнению. США продолжали балансировать между поддержкой центра и республик, Горбачева и Ельцина30.


Глава 9 Спасение империи | Последняя империя. Падение Советского Союза | Глава 11 Российский ковчег



Loading...