home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 11

Российский ковчег

Джордж Буш позвонил Ельцину, чтобы поинтересоваться его здоровьем. На календаре было 25 сентября. Российский президент, еще не оправившийся после августовской битвы, почувствовал боль в груди. Взятый несколькими неделями ранее короткий отпуск не помог. Буш сказал Ельцину: “Я прочел в газетах, что вам может потребоваться медицинская помощь. Готов предложить лечение в лучшей больнице Вашингтона”.

После поражения ГКЧП американский президент завел обычай звонить обоим своим кремлевским коллегам: и российскому, и советскому. Сотрудник Совета по национальной безопасности Николас Бернс, которому часто поручали вести стенограмму во время телефонных переговоров с Москвой, вспоминал: “Мы знали, что Горбачев слабеет, а Ельцин усиливается, поэтому президент Буш начал выстраивать отношения с обоими. Мы выработали схему сотрудничества с двумя президентами одновременно. Во время каждого разговора с Горбачевым Буш говорил ему, что после этого позвонит Ельцину”.

Ельцин был тронут. В конце разговора 25 сентября он сказал американскому коллеге: “Очень вам благодарен. Спасибо за внимание ко мне. Не знаю, как вас отблагодарить”. Президенты договорились не сообщать о содержании разговора прессе, чтобы, как сказал Ельцин, “не заставлять людей волноваться”1.

В тот день российская пресса рассказывала не о состоянии здоровья Ельцина, а о достижениях дипломатов. Ельцин и его казахский коллега Нурсултан Назарбаев участвовали в урегулировании противостояния между Арменией и Азербайджаном в Нагорном Карабахе – арене первого в период перестройки этнического конфликта в СССР. Ельцин рассказал Бушу: “В Нагорном Карабахе у нас была очень сложная миссия, но нам удалось усадить стороны за стол переговоров и подписать протокол”. Он также сказал, что снова возьмет короткий отпуск. Тогда же пресс-секретарь Ельцина Павел Вощанов заявил, что президент пойдет в отпуск “не для того, чтобы отдохнуть, а чтобы обдумать дальнейшие планы и поработать над новой книгой в спокойных условиях”.

В связи с необходимостью отдыха и лечения Ельцин почти на месяц уехал из Москвы. Он провел это время в правительственной резиденции Бочаров Ручей около Сочи. Его работа над книгой воспоминаний почти не сдвинулась с места. А вот для обдумывания “планов на будущее” и их обсуждения с многочисленными посетителями времени оказалось достаточно. Руководитель службы безопасности Коржаков организовывал для президента теннисные турниры и готовил сауну, но до Москвы дошли слухи о пьянстве Ельцина. Черняев записал в дневнике: “Говорят, пил по-черному, и возле дачи все время стояла единственная в городе реанимационная машина”2.

Неважно, верны ли были эти слухи (от союзника Горбачева не стоит ожидать доброжелательного отношения к Ельцину): президент РСФСР отсутствовал в столице в самое неудачное для правительства время. Один из его сторонников в Верховном Совете РСФСР высказался так: “Это было то же самое, как если бы Наполеон поехал на Ривьеру писать стихи после прихода австрийских и российских войск в Аустерлиц”. Один из главных советников Ельцина Геннадий Бурбулис вспоминал, что в это время правительство СССР уже не функционировало, а российское еще не взяло ситуацию в свои руки: “Страна катилась к коллапсу… И эта ситуация власти без власти, ситуация ответственности без ресурсов – она не могла длиться бесконечно. Так или иначе нужно было быстро создавать дееспособное правительство. А Ельцин укатил в Сочи”3.

Российский президент оставил в Москве три конкурирующих центра власти: с одной стороны – окружение Горбачева, с другой – две группировки в правительстве РСФСР. После отъезда Ельцина они немедленно стали угрожать друг другу. Одна из группировок в российском правительстве выступала за радикальные реформы, предусматривавшие разрыв экономических связей с остальными республиками. Вторая группировка желала медленного реформирования в координации с остальными республиками. Горбачев, в свою очередь, стремился восстановить СССР под новым наименованием, усилив центр настолько, насколько возможно. В момент разлада в Москве союзные республики приостановили перечисление налогов в Москву, используя полученное ими право денежной эмиссии для приобретения российской промышленной продукции. В промышленных городах России все более обострялся продовольственный вопрос. Критической точкой для определения курса страны и перспектив Советского Союза стал октябрь. Ельцину предстояло сделать выбор. Но он не торопился4.

Раскол в правительстве РСФСР стал очевиден 27 сентября, после отставки Ивана Силаева с поста премьер-министра (с конца августа он совмещал эту должность с должностью главы временного правительства СССР). Он оказался в трудном положении, представляя одновременно и центр, и крупнейшую союзную республику. Руководители остальных республик обвиняли его в отстаивании российских интересов, а члены правительства РСФСР – в поддержке союзного центра. Нападки на Силаева в Совете министров России усилились после того, как он подписал документ, рекомендовавший отмену ельцинских указов об установлении республиканской юрисдикции над союзной собственностью и создании таможенной службы РСФСР. Силаев хотел приостановить действие указов, принятых сразу после падения ГКЧП, до их обсуждения с остальными республиками. Оппоненты увидели в этом попытку восстановления позиций центра5.

Оказавшись перед выбором – Россия или Союз, – Силаев остановил выбор на Союзе. В этом решении его укрепил Ельцин, в середине сентября позвонивший премьеру и порекомендовавший ему остаться ответственным за экономику СССР. Силаев проиграл битву за место на вершине республиканской пирамиды ближайшему окружению Ельцина – тем, кого будущий президент привез в Москву из Свердловска. Нурсултан Назарбаев в личном разговоре с Джеймсом Бейкером назвал эту группировку “свердловской мафией”. В эту группу входил второй человек в РСФСР – государственный секретарь Геннадий Бурбулис, а также глава президентской администрации и первый зампредседателя Совета Министров. Силаев настаивал на осторожности в реформах и согласовании действий с остальными республиками, а Бурбулис склонялся к идее “шоковой терапии” – агрессивного ускоренного реформирования экономики и либерализации цен, что на начальном этапе неизбежно должно было сопровождаться резким падением уровня жизни (эта политика принесла пользу Польше)6.

Бурбулис и его сторонники, в том числе министр иностранных дел РСФСР Андрей Козырев и министр информации Михаил Полторанин, ставили интересы России на первое место, стремясь побыстрее отобрать у союзного центра как можно больше полномочий. Они не горели желанием тормозить реформы в России и таким образом давать возможность приспособиться к новой ситуации республикам, руководство которых не соглашалось с экономической стратегией РСФСР или не было готово к быстрым изменениям в хозяйственной и социальной сферах. Бурбулис возлагал надежды на группу молодых экономистов, с конца августа изучавших состояние российской экономики7.

Их разместили в правительственной резиденции в усадьбе Архангельское-2 (именно там 19 августа Ельцин узнал о перевороте). Команду возглавлял тридцатипятилетний Егор Гайдар, в годы перестройки работавший редактором экономического отдела двух центральных органов КПСС – журнала “Коммунист” и газеты “Правда”. Оба деда круглолицего экономиста были литераторами. Первый, Аркадий Гайдар, – один из популярнейших в СССР детских писателей. Почти каждый советский подросток читал повесть “Тимур и его команда”. Тимуром звали сына Аркадия Гайдара, отца Егора Гайдара, сделавшего карьеру в ВМФ и работавшего военным корреспондентом “Правды”. Значительная часть детства будущего экономиста прошла в Югославии и на Кубе, где его отец работал журналистом.

В 1980 году Егор Гайдар защитил кандидатскую диссертацию по экономике в МГУ. Тогда же он вступил в КПСС и начал работать в экономических исследовательских институтах. Его навязчивой идеей было реформировать экономику СССР, переведя ее на рыночные рельсы по образцу Югославии или Венгрии. Перестройка дала ему возможность популяризовать свои взгляды. Кроме того, он открыл собственный исследовательский центр и собрал группу молодых экономистов. Вместе с ними Гайдар готовил программу реформ для союзного правительства. По словам советника Горбачева по экономическим вопросам Вадима Медведева, будущий реформатор “участвовал во многих ситуационных анализах и мозговых атаках… в аппарате президента”. В течение нескольких месяцев Горбачев поддерживал идею радикальных реформ. Он даже поддержал программу “Пятьсот дней”, предусматривавшую ускоренный переход к рыночной экономике (ее подготовила группа экономистов под руководством Станислава Шаталина). Однако в итоге президент поддержал умеренный вариант реформ без выработанного механизма и сроков реализации8.

После падения ГКЧП главным клиентом Гайдара стала администрация президента России. Инициатором сотрудничества выступил Геннадий Бурбулис. Гайдар встретился с ним в осажденном Белом доме. В конце августа Гайдар одним из первых поддержал идею перехода союзной собственности под контроль российских властей. Он видел в этом единственный способ сохранить Союз. Позже Гайдар так описал свой сценарий сохранения империи: “Горбачев немедленно отрекается от своего поста, передает его Ельцину как президенту крупнейшей республики Союза. Ельцин легитимно подчиняет себе союзные структуры и, обладая безусловным в ту пору авторитетом общенародного лидера России, обеспечивает слияние двух центров власти”.

План Гайдара не был реализован. В этом он винил нерешительность правительства РСФСР. Через несколько недель это же правительство предоставило Гайдару возможность, о которой он не мог и мечтать: право проверить теорию на практике, перейти в вопросе рыночных реформ от слов к делу. Окружение экономиста добивалось этого месяцами, но правительство Горбачева блокировало эти инициативы. Теперь ситуация ухудшилась настолько, что российскому руководству пришлось действовать. Группа Гайдара взялась за работу. Эти люди были уверены: если немедленно не попытаться стабилизировать ситуацию, то в течение одного-двух месяцев крах экономики станет не просто неминуемым, но и необратимым9.

Позднее Гайдар вспоминал: он и его окружение довольно быстро поняли, что “не может быть дееспособного экономического союза без союза политического. А шансов быстро воссоздать его явно не было”. Из этого они сделали вывод, что России нужно остаться одной. Главной целью группы стала либерализация цен с целью оживления рынка и подталкивания государственных и кооперативных предприятий к участию в торговле. Но либерализация неминуемо вела к краху финансовой системы. Единственная возможность его избежать состояла в резком сокращении государственных расходов, включая субсидирование закупок продовольствия. Это грозило социальным взрывом, однако молодые экономисты были уверены: иного выхода не существовало. Им пришлось рискнуть. Окружение Гайдара надеялось, что “шоковая терапия” оживит умирающую экономику, создаст возможности для приватизации государственного имущества и полномасштабного перехода к рынку10.

Бурбулис и некоторые другие члены правительства РСФСР посетили группу Гайдара в Архангельском. Из общения с экономистами они вынесли уверенность в необходимости “шоковой терапии” – если Ельцин, несмотря на риск, от нее откажется, его постигнет судьба Горбачева: популярность президента испарится и народ выбросит его из Кремля. Бурбулис попросил детализировать план. Гайдар и его сотрудники подготовили оценки и предложения. После обсуждения этих документов Государственным Советом РСФСР Бурбулис вылетел в Сочи, чтобы предложить

Ельцину план спасения России и действующей власти. Он передал президенту записку, озаглавленную “Стратегия России в переходный период” (“Меморандум Бурбулиса”). Никто не мог предугадать реакцию Ельцина. Бурбулис вспоминал: “Все ждали, что называется, не по дням, а по часам, что там произойдет”11.

Несколько часов президент и госсекретарь РСФСР обсуждали план, сидя на черноморском берегу. Александр Коржаков носил им еду. По словам Бурбулиса, “на самом деле ситуация была предельная в том смысле, что наследство, которое мы получили, было чудовищным. Борис Николаевич это очень хорошо понимал”. Сидя в шезлонге, Бурбулис убеждал его, что план Гайдара – это их последняя надежда.

Первой реакцией Ельцина был однозначный отказ: “Не могу. Как же так?”

Бурбулис настаивал. Позже он рассказывал: “Что хорошо было – в гайдаровских бумагах идея тут же сопровождалась шагами, инструментом. Закон – указ, указ – закон, постановление. И понятно было, что предлагается и как это сделать”.

Один из гайдаровских принципов состоял в признании невозможности финансирования Россией других республик: ресурсы были необходимы ей самой для преодоления кризиса и для гигантского скачка к рыночной экономике без социальных потрясений. Это, в свою очередь, вынуждало поднять вопрос о целесообразности сохранения союзного центра как с политической, так и с хозяйственной точки зрения. В меморандуме говорилось: “Объективно России не нужен стоящий над ней экономический центр, занятый перераспределением ее ресурсов. Однако в таком центре заинтересованы многие другие республики. Установив контроль за собственностью на своей территории, они стремятся через союзные органы перераспределять в свою пользу собственность и ресурсы России. Так как такой центр может существовать лишь при поддержке республик, он объективно, вне зависимости от своего кадрового состава будет проводить политику, противоречащую интересам России”.

Бурбулис спросил у Ельцина: “Что делать с республиками?” И сам же ответил: “Мягко будем сотрудничать, но кормить и поить их нам нечем”.

В конце концов Ельцин стал склоняться к принятию предложения Бурбулиса:

– Что, только так, не иначе?

– Только так.

– Если ничего другого нет, значит, будем делать так.

В Сочи Бурбулис встретился и с представителями конкурирующей группировки в российском правительстве – союзниками Силаева. Те пытались убедить Ельцина придерживаться умеренной стратегии. Бурбулис вылетел в Москву с надеждой. Если Ельцин согласится с принципами его меморандума, Россия совершит беспрецедентный в своей истории шаг: вместо того, чтобы поставить на первое место сохранение империи, она построит ковчег и спасется в грядущем потопе12.

Как и в августе, внезапный отъезд Ельцина из Москвы дал Горбачеву некоторое пространство для маневра. Он пытался вернуть себе центральную роль в общесоюзной политике. Основным инструментом достижения этого стала идея нового Союзного договора. Президент СССР стремился убедить руководителей республик подписать его как можно быстрее.

Первая встреча после путча Горбачева с Ельциным и остальными лидерами республик состоялась 23 августа. Ее итоги были бесспорны: в прошлом остались и старый Союз, и ставший поводом для переворота проект Союзного договора. Вскоре после встречи Горбачев вызвал Георгия Шах-

Назарова, одного из главных советников, и спросил, работает ли тот над новым проектом Союзного договора. Вопрос застал Шахназарова врасплох: “Мне и в голову не приходило”. Советник сомневался в возможности возобновления переговоров.

Горбачев настаивал: “Будем сидеть сложа руки, окончательно все проиграем. Страну растащат к чертовой матери”. Шахназаров обратил внимание, что республики теперь могут захотеть от центра большего. Горбачев сказал: “Конечно, а мы, со своей стороны, должны им объяснить, что без Союза ни одна из них не выживет. Даже Россия. Всем будет плохо”13.

Десятого сентября, во время визита в Москву Джеймса Бейкера, президент СССР убедил Ельцина вернуться к переговорам. Тот согласился – при условии, что новый Союз будет представлять собой конфедерацию – децентрализованное образование, в котором центр будет отвечать прежде всего за вопросы обороны и международные отношения. Эту позицию прежде отстаивал Кравчук, а после путча и Назарбаев. Горбачев хотел нового Союза, а не конфедерации, но у него не было иной возможности добиться согласия Ельцина. В конце сентября российский президент выехал из столицы. Тогда же Шахназаров встретился с Бурбулисом и советником Ельцина по юридическим вопросам Сергеем Шахраем. Они обсуждали условия нового Союзного договора. Бурбулис озвучил ключевые тезисы: эпоха, когда “Россия как ‘донор’, спаситель Союза ложилась на амбразуру, чтобы прикрыть любую брешь”, прошла. Теперь России нужно “заняться собой, собраться с силами”.

Бурбулис и его окружение не верили, что усилия Горбачева по восстановлению союзного рынка позволят решить экономические проблемы СССР. Кроме того, они не считали, что эта инициатива служит интересам России. Республики переводили РСФСР огромные суммы обесценивающихся денег, взамен получая природные ресурсы, и поэтому, заявили Шахрай и Бурбулис представителю центра, “мы должны спасать Россию, укреплять ее независимость, отделяясь от всех остальных. Вот после того, как она встанет на ноги, все опять к ней потянутся, вопрос [Союза] можно будет решать заново”. А сейчас России была нужна именно конфедерация. Кроме того, они хотели, чтобы Россия была признана правопреемником СССР. Это должно было обеспечить ей приоритет в конфедерации. Представители РСФСР были готовы сотрудничать в этом вопросе с центром, рассматривая его как посредника в отношениях с остальными республиками. Это позволяло Горбачеву если не вернуть себе власть, то, по крайней мере, вернуться в политику. Бурбулис сказал по этому поводу: “Мы понимаем, что Горбачев – выдающийся реформатор, он по-прежнему играет большую роль на мировой арене. Если будет объявлен договорный процесс по сценарию России, понадобятся координационные структуры для осуществления оборонной стратегии, выращивания дипломатических органов (так сказал мой визави). Все эти функции никто не может выполнить лучше Горбачева”14.

Бурбулис имел в виду следующее: попытка захвата властями РСФСР функций центра провалилась. Позиция Джорджа Буша и глав республик вынудила Ельцина сотрудничать с центром. Горбачев мог обеспечить прикрытие сохранению гегемонии России в Союзе. Это предложение формально основывалось на принципах конфедерации. Можно проследить его связь с заключенным несколькими неделями ранее неофициальным соглашением между президентами России и СССР. Но Горбачев хотел иного: его целью было союзное государство с сильным центром. Для этого он был готов на все.

Пока российский президент отдыхал в Сочи, главу СССР неожиданно поддержали два самых последовательных союзника Ельцина: мэр Москвы Гавриил Попов и мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак. Миллионы жителей этих городов зависели от поставок продовольствия из союзных республик. Чтобы пережить зиму, нужно было срочно восстановить экономические связи, и единственной их надеждой стал Горбачев. Выступая на заседании Политического консультативного совета при президенте СССР, Собчак заявил: “Ленинград исключили из союзного и российского обеспечения, мы перестали получать продовольствие с Украины, из Казахстана. За то, что мы поставляем, я бы прокормил десять Ленинградов. Если это не изменится – я запрещаю вывоз тракторов на Украину, прекращаю поставки республикам, не выполняющим своих обязательств”. Помощник Собчака по международным вопросам Владимир Путин вспоминал, что Собчак ездил в Москву очень рассерженным: “Что они делают? Зачем они разрушают страну?”15

Хотя лидеры России, Украины и Казахстана имели серьезные замечания к планам создания нового союза, большинство их соглашалось с необходимостью подписания экономического соглашения с целью восстановления общего рынка. Вначале Горбачев заявлял, что экономический договор будет подписан до политического. Он резко изменил свое мнение за несколько дней до запланированной на 1 октября встречи премьер-министров союзных республик (на ней предполагалось обсудить экономическое соглашение). Теперь президент СССР требовал подписать сначала политический договор. Он надеялся, что хозяйственная необходимость заставит глав республик принять его условия.

Этот внезапный шаг испугал не только республиканских лидеров, но и представителей горбачевского лагеря.

Один из инициаторов экономического соглашения Григорий Явлинский был готов подать в отставку. Когда он рассказал о случившемся Анатолию Черняеву, тот взорвался. Черняев записал в дневнике: “Он [Горбачев], что! спятил? […] Никакого Союзного договора не будет! Он что – не видит, что ‘Россия’ его провоцирует, – чтоб все [остальные республики] разбежались, а она в ‘гордом одиночестве’ будет потом им диктовать свои условия, ‘спасать’ их в обход Горбачева, который уже совсем не будет нужен!”16

По-видимому, Горбачев считал иначе. Он был уверен: российский президент и остальные главы республик нуждаются в нем. Самовластное поведение Ельцина вызывало беспокойство последних. Они хотели, чтобы центр умерил растущие амбиции России. Но центр был нужен и Ельцину: лидер РСФСР мог использовать его как рычаг влияния на остальные республики. Почувствовав изменение ситуации, Горбачев вернулся к тактике, которую он ранее успешно применял в отношениях с аппаратчиками: пригрозил подать в отставку. Он сказал Ельцину, собиравшемуся в Сочи: “Я участвовать в похоронах Союза не буду!” Однако это не сработало. Напротив, принимавший экономический форум 1 октября 1991 года Нурсултан Назарбаев отбросил предложение Горбачева связать экономический договор с политическим. Он подчеркнул, что республикам нужно прежде всего экономическое соглашение. Горбачева даже не пригласили на встречу. А главы правительств восьми союзных республик, в числе которых были Россия и Казахстан, парафировали договор, предметом которого было восстановление торговых и хозяйственных связей17.

Горбачев не сдавался. Он настаивал на включении вопроса политического договора в повестку дня заседания Государственного Совета, назначенного на 11 октября (главы республик должны были обсудить экономические проблемы). Он поручил советникам разослать руководству республик проект нового договора. Документ подготовили Георгий Шахназаров и Сергей Шахрай. Последний представлял Ельцина, и это повлияло на содержание проекта: в нем был представлен конфедеративный подход. Горбачев потребовал переписать документ перед рассылкой в республиканские столицы. По его мнению, выражение “союз государств” нужно было заменить словосочетанием “союзное государство”, предусмотреть принятие союзной конституции и избрание президента союза общенародным голосованием, а не депутатами парламентской ассамблеи. Шахназаров возразил Горбачеву, что тот уже согласился на проект конфедерации, то есть “союза государств”. Глава СССР парировал: “Будешь мне лекции читать […], это я и без тебя знаю, в университете учил. Сейчас речь не о словечках, а о существе дела. Извольте написать: Союзное государство. Никаких возражений слушать не хочу”. Проект разослали главам республик в виде, отредактированном согласно пожеланиям Горбачева18.

К разочарованию Горбачева, вопрос о политическом договоре был снят с повестки дня заседания. Председатель Президиума Верховного Совета Украины Кравчук сообщил, что украинский парламент проголосовал за приостановку участия республики в переговорах о новом Союзном договоре до референдума 1 декабря. Изменение позиции Украины Горбачев воспринял с явным неудовольствием. Ранее Кравчук участвовал в обсуждении документа под предлогом возможного вступления Украины в обновленный Союз в случае, если на референдуме граждане откажутся поддержать постановление Верховного Совета о независимости. Союз Кравчук видел только конфедерацией. Но теперь Украина вообще выходила из переговорного процесса. Горбачев предложил Государственному Совету принять обращение к парламенту республики с призывом отказаться от этого решения. Кравчук ответил: “Верховный Совет подтвердит свое решение”, на что Горбачев отреагировал: “Бог с вами, а мы очистим душу!”19

После изменения повестки дня в центре внимания оказалось экономическое соглашение. Документ представил советник Горбачева Григорий Явлинский. Это была его третья попытка убедить власть имущих в ценности своего взгляда на экономические реформы. Впервые он пытался сделать это еще в 1990 году в процессе выработки программы “Пятьсот дней”. В тот раз Горбачев сначала поддержал проект, но позже отказался от реформ. В июле 1991 года Григорий Явлинский и Джеффри Сакс из Гарварда подготовили новый план экономических преобразований. Документ был представлен на саммите “Большой семерки” в Лондоне. Мировые лидеры отвергли его как слишком умеренный. Теперь Явлинский предлагал переработанную версию.

Анатолий Черняев положительно охарактеризовал доклад Явлинского о проекте экономического соглашения. По его словам, это был “ликбез, культпросвет для элементарно безграмотных президентов республик”. Черняева потрясло непонимание главами республик основных принципов рыночной экономики: “Поразительный примитив”. Черняев был совершенно прав. Мало кто из республиканских лидеров, сделавших карьеру в условиях плановой экономики, понимал принципы рынка. Зато они прекрасно понимали интересы своих республик – и собственные. Именно поэтому они настаивали на коллегиальном управлении центральным банком, несмотря на возражения Явлинского20.

Главы республик заняли позицию, которая не предвещала ничего доброго идее единого финансового пространства. Это не могло устроить присутствовавших на встрече Анатолия Черняева и Бориса Панкина. Последний, наблюдая за прениями в Государственном Совете, испытал шок: всесильный некогда центр “помещался теперь в одном кабинете, причем половину его составляли руководители независимых республик”. Министр с ужасом наблюдал, как новые лидеры решали судьбу остатков страны: “Кем были незнакомые новые члены Государственного Совета? Кто эти новые ханы из периферии Советского Союза?”

Кравчук напомнил Панкину одного из гоголевских персонажей, и тот описал украинского лидера как “полноватого” человека с чувством “достоинства и представительностью”. Глава Азербайджана Аяз Муталибов напомнил Панкину “приосанившегося парня из бакинской подворотни, расставшегося по возрасту со своей закадычной компанией, но не утратившего ее закадычных примет”. Сапармурат Ниязов из Туркменистана был похож на “председателя передового колхоза”, а Аскар Акаев выглядел как “работник просвещения 20-х годов”. На самом деле сорокашестилетний киргизский президент был одним из ведущих специалистов по оптике в СССР и не так давно возглавлял Академию наук Киргизской ССР. Он единственный из среднеазиатских президентов выступил против путча. По мнению Панкина, республиканские президенты были провинциалами, не понимавшими особенностей управления огромным государством21.

Панкин и Черняев были подавлены. Десятилетиями им вместе с другими либерально настроенными аппаратчиками приходилось служить верхушке, присылаемой в Москву периферийной элитой. В Горбачеве они нашли провинциала, способного к самосовершенствованию, готового изменять страну в соответствии с предложенными ими стандартами. Однако теперь Горбачев стремительно шел ко дну вместе с государством, которым они дорожили. На глазах власть переходила в руки колониальных администраторов, оказавшихся еще менее просвещенными, чем старая партийная элита. Представители последней в Москве хотя бы отчасти приобретали имперский лоск. Варвары захватили Рим.

Только что вернувшийся из отпуска Ельцин почти все время молчал. Черняев отметил в дневнике: “На протяжении 6-ти часов Госсовета, надувшись, как бывало на Политбюро, Б[орис] Н[иколаевич] не открывал рта”. У российского президента были причины так вести себя. Хотя он неофициально одобрил меморандум Бурбулиса, предусматривавший начало экономических реформ в России независимо от желаний и потребностей остальных республик, его положение не позволяло выступить против соглашения, разрешавшего республикам самостоятельную денежную эмиссию. На это не влияло даже то, что, по мнению Бурбулиса, такой шаг мог способствовать наплыву в РСФСР обесценившихся рублей и истощению запасов республики. Первой причиной молчания Ельцина были две соперничающие точки зрения на реформы в его правительстве. Второй причиной – обещание Горбачеву поддержать экономический договор. Третьей – обещание, которое российский президент дал Джорджу Бушу.

Буш неожиданно позвонил Ельцину в Сочи поздним вечером 8 октября, за два дня до возвращения российского лидера в столицу. Он повторил высказанное раньше приглашение приехать в США в случае врачебной необходимости. Но главной причиной звонка было другое: Белый дом встревожило известие об отказе российского правительства поддержать экономическое соглашение. Буш заявил Ельцину: “Это, конечно, ваши внутренние дела, а не мои, но я хотел бы поделиться с вами своими мыслями. Добровольное объединение могло бы послужить важным шагом к пониманию, что кому принадлежит и кто за что отвечает, а это повлияло бы на предоставление в будущем гуманитарной помощи и на приток инвестиций”. Президент США пытался втянуть российского коллегу в экономический союз с остальными советскими республиками, обещая ему гуманитарную помощь.

Ельцин подтвердил, что в его правительстве есть разногласия по этому вопросу, и пообещал сделать все возможное для подписания договора. Зная об отношениях Буша с Горбачевым и, возможно, даже подозревая американского лидера в поддержке главы СССР, президент России подчеркнул, что действует в согласии с последним: “Я звонил Горбачеву. Мы договорились встретиться в Москве 11 октября, заслушать доклады. После этого российская сторона подпишет соглашение”. Ельцин повернул дело так, чтобы было видно – он поступается российскими интересами: “Мы понимаем, что получим очень мало. На самом деле это даже может принести нам ущерб. Но мы поставим подпись ради большей политической цели – сохранения Союза. У меня как президента есть такое право, хотя может оказаться сложно провести это решение через Верховный Совет”22.

Ельцин выполнил обещание. Вечером 18 октября он приехал в Кремль, чтобы вместе с остальными главами республик подписать договор о создании экономического сообщества независимых государств. С трудом удалось достигнуть компромисса в вопросе о контроле над Центральным банком и денежной эмиссией: всесоюзный банк должна была возглавить комиссия представителей центрального банка и госбанков республик. Последние были вынуждены согласиться на ограничение сумм, эмиссию которых они могли осуществить на республиканском уровне. Однако не было повода думать, что российский президент намеревался соблюдать соглашение: он сразу заявил, что РСФСР не ратифицирует его, пока не будут подписаны по меньшей мере тридцать дополнительных протоколов23.

В тот же день Ельцин произнес явно не нацеленную на восстановление Союза речь: он заявил о сокращении ассигнований из российского бюджета на работу большинства союзных органов власти. По словам Ельцина, “задача [состояла] в том, чтобы скорее демонтировать остатки унитарных имперских структур и создать мобильные и дешевые межреспубликанские структуры”. В сентябре Россия национализировала нефте– и газодобывающие предприятия на своей территории. Доходы, ранее направлявшиеся в союзный бюджет, теперь оседали в российской казне. Обогащая Россию и доводя СССР до банкротства, руководители РСФСР получали мощное оружие в борьбе с центром. В середине октября российский парламент принял постановление, согласно которому решения союзных органов власти (в том числе возглавляемого Горбачевым Государственного Совета) для органов власти республики носили лишь рекомендательный характер. Ельцин подписал аналогичный указ о постановлениях Госплана. Звонок Буша убедил Ельцина подписать экономическое соглашение, но тот не мог заставить российского президента исполнять этот договор или бросить терзать Союз24.

Егор Гайдар находился в Роттердаме по приглашению Университета им. Эразма, когда ему сообщили, что с ним срочно желает встретиться Ельцин. Гайдар понимал, что это значит. Пришло время, вероятно, самых непопулярных и болезненных реформ в истории России. Хотя Гайдар знал, что реформы явятся тяжелым испытанием, он не стал отказываться. Экономист рассказал своему отцу о том, что его ждет. Тот, долгие годы проработавший военным корреспондентом советских газет на Кубе и в Афганистане, не смог скрыть беспокойства. Но Гайдар-старший был воспитан в духе сталинистской догмы: “Свобода – это осознанная необходимость”. Он благословил сына: “Если уверен, что нет другого выхода, делай как знаешь”25.

Егор Гайдар, как и Бурбулис с его окружением, был уверен: его план – единственная возможность избежать краха. Кроме того, он был убежден, что Ельцин – единственный политик, готовый пойти на такие рискованные реформы. Гайдар так вспоминал свою встречу с президентом после возвращения из Голландии: “Ельцин прилично для политика ориентируется в экономике, в целом отдает себе отчет в том, что происходит в стране. Понимает огромный риск, связанный с началом реформ, понимает и то, до какой степени самоубийственны пассивность и выжидание”. По мнению друзей Гайдара, экономист попал под власть ельцинского обаяния и оставался под влиянием этого чувства несколько лет26.

Молодой гость произвел на Ельцина не менее сильное впечатление. Тот увидел в экономисте русского интеллигента, который, “в отличие от административного дурака, не будет прятать своих сомнений”, а будет отстаивать свои принципы до конца. Ельцин отметил еще одну привлекательную черту Гайдара: способность просто объяснять сложные экономические явления. Слушая его, “собеседник ясно начинает видеть тот путь, который предстоит пройти”. Кроме того, экономист предложил единственную в своем роде программу и собрал группу людей, готовых взяться за решительные реформы. Гайдар убедил Ельцина, что тому в противном случае суждено повторить судьбу Горбачева: президент СССР обещал реформы, долго не начинал их и вследствие этого был вынужден сойти со сцены27.

Бурбулис был уверен, что Ельцин и Гайдар сразу нашли общий язык. Российский президент, как и большинство советских граждан, знал творчество Аркадия Гайдара, а будучи еще и уроженцем Урала, имел очень высокое мнение о работе и деда Егора Гайдара по матери – Павла Бажова, написавшего “Малахитовую шкатулку”. Бурбулис вспоминал: “Это какое-то редчайшее братание. Вдруг получается – мы из одних земель, из одной вулканической породы, одного корня”. “Свердловская мафия” в Кремле пополнялась.

Упомянутые Бурбулисом общие корни имели и идеологический характер. Оба деда Гайдара были убежденными большевиками и участвовали в революции 1917 года. По мнению Бурбулиса, Гайдару и Ельцину была свойственна общая историческая и культурная матрица раннего большевизма. Он говорил о Гайдаре: “Вот этот утопизм, мифология большевистской удали, служения идее… в этом парне присутствует. И этот код историко-культурный и социально-романтичный – все спрессовалось”. Оба деда Гайдара участвовали в подавлении крестьянских восстаний против большевиков. Теперь их внук стремился вернуть страну в мир, в котором главную роль играет частная собственность. Наступление большевиков на капитализм сменялось настолько же безжалостным наступлением на созданную ими систему. Егор Гайдар не собирался брать пленных28.

Хотя Ельцин еще в Сочи одобрил “меморандум Бурбулиса”, он не заявлял об этом публично и, вероятно, не был убежден в своем решении до самой встречи с Гайдаром. Но как только он решился, события начали стремительно развиваться. Ельцин собирался представить план реформ и потребовать особых полномочий для его реализации на назначенной на 28 октября сессии Съезда народных депутатов РСФСР. Окружение Горбачева узнало о содержании этого плана и готовящейся речи Ельцина за несколько дней. Двадцать восьмого октября помощник главы СССР Вадим Медведев записал в дневнике: “Похоже, будет объявлена общая либерализация цен, причем без связи с ужесточением банковского регулирования денежного обращения и ограничения бюджетных дефицитов. Ближайшие дни покажут, куда идет дело, но российское руководство явно клонит к крайнему варианту – полной независимости республик”29.

Пока Горбачев оставался в неведении относительно содержания выступления Ельцина, российский президент позвонил Бушу: “В соответствии с установившейся между нами традицией обсуждать самые важные вопросы сообщаю о важных планах в области экономики. Мы готовы к скорейшей либерализации цен с одновременной приватизацией, финансовой и земельной реформой. Все это будет реализовано в течение следующих четырех-пяти, максимум шести месяцев. Это мероприятие будет разовым. Такие шаги вызовут инфляцию и падение уровня жизни. Но у меня есть мандат народа, и я готов. Первые результаты будут уже в следующем году”. Ельцин предложил отправить в Вашингтон своего министра иностранных дел Андрея Козырева, чтобы сообщить подробности. Буш заинтересовался: “Программа амбициозная”. Они попрощались как старые друзья. Ельцин сообщил: “Я полон энергии, играю в теннис. Мое сердце в порядке. Все отлично”30.

Этот разговор состоялся 25 октября. Через три дня российский президент произнес перед депутатами парламента РСФСР, возможно, самую важную речь в недолгой истории этого органа. Выступление, озаглавленное “Обращение президента России к народам России, к Съезду народных депутатов Российской Федерации”, затянулось почти на час. Ельцин начал его словами: “Я обращаюсь к вам в один из самых критических моментов российской истории. Именно сейчас определяется, какой будет Россия, да и страна в целом, в последующие годы и десятилетия, как будут жить нынешнее и другие поколения россиян. Обращаюсь с призывом безоговорочно встать на путь глубоких реформ и за поддержкой в этой решимости всех слоев населения”. Ельцин заявил о решении правительства “отпустить” цены и урезать расходы бюджета, в том числе на продовольствие: “Наиболее трудным будет первый этап. Произойдет некоторое падение уровня жизни, но исчезнет, наконец, неопределенность, появится ясная перспектива. Главное, что не на словах, а на деле мы начнем, наконец, вылезать из трясины, которая засасывает нас все глубже. Если пойдем по этому пути сегодня – реальные результаты получим уже к осени 1992 года. Если не используем реальный шанс переломить неблагоприятный ход событий, обречем себя на нищету, а государство с многовековой историей – на крах”. Коснувшись проблемы взаимоотношений центра с республиками, Ельцин сказал: “Реформы в России – это путь к демократии, а не к империи”. Он заявил, что с 1 ноября – то есть всего через три дня – Россия прекратит выделять деньги на работу большинства союзных министерств. Межреспубликанские органы должны ограничиться вопросами координации многосторонних отношений: Россия не позволит восстановить всевластие центра. Однако Ельцин не отказывался от идеи Союза. Он призывал Украину, руководство которой отказалось подписать экономическое соглашение, присоединиться к договору. Ельцин пригрозил, что каждая республика, которая попытается “искусственно” отделиться от России, будет оплачивать ресурсы по мировым ценам. Он также надеялся, что бывшие советские республики подпишут политический договор: в отсутствие соглашения Россия провозгласит себя правопреемником СССР и национализирует союзные учреждения и собственность. Предупреждение касалось прежде всего Украины и Казахстана31.

На следующий день российский президент попросил у парламента предоставить ему исключительные полномочия на один год. Независимо от результата реформ, было решено не проводить выборы в 1992 году. Ельцин лично возглавил правительство и взял на себя ответственность за результат. Парламент удовлетворил его просьбу. Заголовок передовицы “Независимой газеты” звучал так: “Самый популярный президент наконец-то готов к самым непопулярным мерам. Группу камикадзе возглавит Ельцин?”.

Реакция республик была сдержанной. Глава Узбекистана Ислам Каримов заявил: “Примерно 60 % товаров Узбекистан получает извне, многое поступает из России. Поэтому либерализация цен в РСФСР скажется на Узбекистане, и мы вынуждены будем принять защитные меры”. Это звучало как приговор не только Советскому Союзу, но и экономическому соглашению, призванному сохранить общий рынок32.

Российский ковчег покинул гавань СССР.


Глава 10 Вашингтонская дилемма | Последняя империя. Падение Советского Союза | Глава 12 Последний герой



Loading...