home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12

Последний герой

В конце октября испанское правительство потребовало от смотрителя Королевского дворца в Мадриде убрать одну из картин. Полотно с изображением короля Испании и императора Священной Римской империи Карла V жившего в начале XVI века, не отправлялось на реставрацию: его убрали в запасник. Дворец готовился к саммиту по проблемам Ближнего и Среднего Востока, а напоминание о правителе, организовавшем резню мусульман, оказалось некстати.

Мадрид посчитали наиболее подходящим местом для первой за сорок лет встречи в верхах между руководством Израиля и Палестины (рассматривалась также возможность проведения саммита в Вашингтоне, Каире, Женеве или Гааге). Представители сторон конфликта согласились встретиться с лидерами Египта, Сирии и других государств Ближнего Востока. В 1993 году этот процесс привел к заключению Соглашений в Осло – и наиболее длительному периоду мира в современной истории Израиля1.

Мадридская конференция не состоялась бы, если бы не новый курс на сотрудничество США и СССР. Прежде, в эпоху холодной войны, сверхдержавы соперничали на Ближнем Востоке, финансируя и вооружая стороны арабо-израильского конфликта. Официальными организаторами конференции выступили Джордж Буш и Михаил Горбачев. Среди приглашенных были главы европейских и ближневосточных государств, руководство Организации освобождения Палестины. Все они приняли участие либо лично, либо делегировав представителей высокого уровня.

Решение о созыве конференции было достигнуто в ходе июльского визита Буша в Москву. Однако дорогу в Мадрид начали прокладывать в Париже восемью месяцами ранее. В ноябре 1990 года главы европейских государств встретились во французской столице с лидерами США и Канады. Эта встреча переросла в своеобразные мирные переговоры, подытожившие результаты холодной войны. По случаю падения Берлинской стены и железного занавеса, а также других событий в Восточной Европе в последние месяцы, была принята Парижская хартия. Этот документ перебросил институциональный и идеологический мост с Запада на Восток и стал основой для создания ОБСЕ2.

Джеймс Бейкер был уверен, что это означает финал холодной войны. Эта уверенность основывалась не столько на факте подписания Парижской хартии, сколько на общем характере действий Советского Союза. Впервые со времен Ялтинской конференции руководство СССР совместно с США участвовало в разрешении крупного международного кризиса – вторжения Саддама Хусейна в Кувейт. Именно в Париже Горбачев ответил согласием на предложение Буша выступить соинициатором подготовленной Соединенными Штатами резолюции Совета Безопасности ООН, санкционировавшей применение силы к Ираку. Горбачев преодолел сопротивление сторонников жесткой линии из своего окружения – он сдержал слово, предоставив Бушу и международной коалиции возможность ударить по силам Хусейна, выбить их из Кувейта и войти в Ирак3.

После победы в Персидском заливе влияние США в регионе значительно выросло. Это дало Вашингтону возможность инициировать созыв мирной конференции. СССР поддержал идею и придал ей новый импульс после путча и назначения министром иностранных дел Бориса Панкина. В октябре 1991 года Советский Союз восстановил разорванные после Шестидневной войны (1967) дипломатические отношения с Израилем. СССР неожиданно для США не стал согласовывать этот шаг со своим главным союзником в регионе – Сирией. События развивались в соответствии с американским планом. В разговоре с эмиром Бахрейна Буш высказался о новой политике Советского Союза так: “Мы больше не воспринимаем его как угрозу нашим интересам на Ближнем Востоке”. Джеймс Бейкер провел многочисленные встречи с лидерами стран региона, от премьер-министра Израиля Ицхака Шамира до президента Сирии Хафеза аль-Асада. Все они начинались с одной фразы: “СССР целиком на нашей стороне”4.

Михаил Горбачев разделял взгляды американцев на будущее Ближнего Востока, однако события в СССР ставили под сомнение реальность выполнения взятых на себя международных обязательств. Неуверенность усиливали исторические параллели. Парижский саммит (ноябрь 1990 года), давший зеленый свет конференции в Мадриде, стал последним международным форумом в политической карьере Маргарет Тэтчер. Пока Тэтчер участвовала в переговорах в столице Франции, в Лондоне свершился тихий переворот в Консервативной партии, и Тэтчер лишилась поста. Для британцев это стало своего рода повторением истории: Уинстон Черчилль, занятый в Потсдаме, проиграл выборы дома. Были все основания ожидать, что Мадридская конференция станет последней для еще одного тяжеловеса – Горбачева.

Буш записал в дневнике: “[Есть] сведения, что он [Горбачев] долго не продержится… Это, возможно, моя последняя встреча с ним в этой роли. Время не ждет”. Несколькими минутами ранее он надиктовал: “Я понимаю, что положение Горбачева и центра вообще пугающе изменилось. Он постоянно теряет влияние. Хочется узнать, в каком он настроении. Горбачев до сих пор отвечает за ядерный арсенал, но в экономических вопросах контроль. переходит к республикам. Помнится, не так давно он терпеть не мог Ельцина. [В июне 1990 года] в Кэмп-Дэвиде он [Горбачев] дал понять, что у Ельцина нет будущего. Теперь же все изменилось”5.

Горбачев вылетел в Мадрид в подавленном настроении. Был вечер 28 октября. Ельцин находился в центре внимания. События, которые прежде заняли бы центральное место в выпусках новостей – приближающийся американо-советский саммит и международная мирная конференция, – отошли на второй план. Да и освещались эти темы явно не в интересах Горбачева. “‘Посол несуществующего государства’ […] – такими словами встречали М. С. Горбачева московские газеты”, – вспоминал о тех днях министр иностранных дел СССР Борис Панкин. Советский президент принимал эти выпады близко к сердцу. На невинный вопрос журналиста: “Кто замещает вас в Москве в ваше отсутствие?” он резко ответил: “Я продолжаю быть президентом. Никто не занял мое место. Все остальные делают то, что и должны. Никто не может вывести меня из игры”6.

Раиса Горбачева согласилась сопровождать мужа в поездке. Она более-менее оправилась от августовского потрясения, но зрение ее восстановилось еще не полностью. Крымские переживания будут напоминать о себе до конца ее жизни. После переезда Ельцина в Кремль она перестала там бывать. Власть Горбачева заметно ослабела, вследствие чего его окружение стало куда менее любезным с первой леди СССР. Она поссорилась с лояльным Горбачеву советником Анатолием Черняевым. Теперь тот старался избегать встреч с ней и даже сначала отказался от поездки в Мадрид, но глава Советского Союза заставил его поехать. В полете помощники президента обсуждали саммит. Раиса Максимовна коротала время за чтением в противоположном конце салона.

В сентябре в США вышла книга Раисы Горбачевой “Я надеюсь…” – и сразу попала в число бестселлеров “Нью-Йорк таймс”. Однако первой леди СССР было не с кем разделить радость по этому поводу. Подтолкнувшая ее к сочинению Барбара Буш (она в июне 1990 года пригласила Раису Максимовну выступить в Уэлсли) в Мадрид не приезжала. Это снижало статус американо-советской встречи с официальной до рабочей. Советская сторона до последнего момента не знала, кто встретит представителей СССР. Наконец, стало известно, что в аэропорт выехал премьер-министр Испании Фелипе Гонсалес с женой Кармен Ромеро. “Мне показалось, что это сообщение Михаила Сергеевича порадовало, даже немного приободрило”, – вспоминал Борис Панкин7.

Гонсалес проявил неподдельное уважение к Горбачеву. Это была встреча если не друзей, то союзников. Горбачеву нравился Гонсалес – крестьянский сын, ставший во главе Социалистической рабочей партии, а после – всей Испании. Гонсалес же очень уважал Горбачева. Узнав об августовском путче, он занял наиболее непримиримую позицию среди западных лидеров. Миттеран был готов признать ГКЧП как факт, Буш колебался, а Гонсалес немедленно опубликовал лично подготовленное заявление, в котором назвал события в СССР государственным переворотом. Горбачеву в Мадриде он сказал: “У меня в те дни сложилось впечатление, что Запад воспринял произошедшее как нечто необратимое и был готов смириться”.

Гонсалес уверял, что если западные лидеры однажды оказались готовы сбросить Горбачева со счетов, они могут сделать это снова: “Политические лидеры Запада не имеют сегодня уверенности в способности Советского Союза сохраниться и поэтому исходят из ряда возможных вариантов, включая распад СССР. Меня это очень гнетет”. Эти слова произвели на Горбачева настолько сильное впечатление, что он процитировал их в мемуарах. В последние годы правления Горбачеву удавалось отвлечься от проблем, посещая друзей на Западе. Эти времена подходили к концу. Теперь за границей он чувствовал себя так же неуверенно, как и дома. Его влияние постепенно сходило на нет8.

Александр Хейг, госсекретарь в администрации Рейгана, выступил с заявлением, прозвучавшим как политический некролог: “Господин Горбачев – лидер вчерашнего дня. Мы в большом долгу перед ним за то, что он не делал попыток сохранить империю силой. Но… он уже стал историей”. И американские, и советские журналисты понимали, кто дирижирует в Мадриде. “Правда” сообщала о брифинге, на котором руководитель службы протокола испанского МИД сообщил журналистам: “Музыку заказывают американцы, балет состоит из участников конференции, а мы предоставляем сцену”. У входа в посольство СССР соорудили белый тент: перед конференцией Горбачев встретился там с Бушем. Корреспондент “Нью-Йорк таймс” Аллан Коуэлл решил, что это “наводит на мысль об упадке СССР. Идею предложили американцы, навес шили испанцы, а советское руководство с этим согласилось” 9.

Горбачев встретился с Бушем 29 октября, на следующий день после прибытия в Мадрид. Их разговор происходил в новом здании советского посольства. Борис Панкин вспоминал, что “встреча была радушной, даже сердечной, особенно пока шла съемка”. Прежде всего политики обсудили события, произошедшие с их июльской встречи. Естественно, речь шла и о путче.

– Пытаться сместить вас было глупостью, – сообщил Буш советскому коллеге.

– Генералы иногда это делают, – ответил Горбачев, с улыбкой взглянув на Скоукрофта.

– Если Скоукрофт или Бейкер захотят получить мою должность, я не буду возражать.

Шутка оказалась для советского президента слишком тонкой. Он сказал: “Я не собираюсь оставлять свою работу”.

Буш поинтересовался: “Не боитесь ли вы, что это может повториться?” Горбачев выразил уверенность в том, что перевес на его стороне. Он возлагал надежды на новый Союзный договор.

Президента США беспокоила проблема ядерной безопасности. Пока Горбачев мог влиять на это, Буш хотел добиться сокращения советского ядерного арсенала: “В этом вопросе центр все еще играет главную роль, за это отвечаете вы”. Горбачев заверил Буша, что бояться нечего: “Многое из того, что пишет пресса, не соответствует действительности. Возможно, журналисты вынуждены так говорить”. По его словам, несмотря на риторику Кравчука, тот согласился на безъядерный статус Украины. Аналогичный шаг сделал глава Казахстана Нурсултан Назарбаев. Ельцин также недавно высказался в пользу контроля союзного центра над Вооруженными Силами10.

В центре внимания США находилось ядерное оружие, а Советский Союз остро нуждался в деньгах. Горбачев попросил: “Все мы понимаем, что поставлено на карту. То, что произойдет с СССР, отразится на всем мире… Буду откровенен: 10–15 миллиардов долларов – не такая уж большая сумма. Возвращение их станет не слишком сложной проблемой”.

Американцы не были готовы говорить о таких суммах. Буш ответил: “Скажу вам, что можно сделать сейчас. До зимы можно выделить полтора миллиарда, вам за это время нужно решить проблему взаимоотношения центра и республик. Если этого мало, я после возвращения проконсультируюсь у себя. Посмотрим, что можно сделать”. Горбачев возразил: чтобы дожить до нового урожая, его стране нужны три с половиной миллиарда. В этот момент к разговору присоединился Джеймс Бейкер. Он сказал, что США не могут дать больше озвученной Бушем суммы. Помимо этого он якобы лично сказал Павлу Палажченко: “Берите полтора миллиарда. Живые деньги. Берите, пока не передумали. Мало? Больше дать мы не можем”.

На этом переговоры закончились. Буша и его советников беспокоила позиция республик по отношению к долгам СССР, в частности их отказ от платежей по обязательствам центра. В то же время они должны были что-нибудь сделать если не для спасения Горбачева, то хотя бы для защиты населения Советского Союза от голода. Администрация президента США была готова раскрыть кошелек несколько шире, но лишь с одной целью: помочь избежать голода и социального взрыва, которые могли склонить симпатии советского общества на сторону сторонников жесткой линии, а значит, и вручить им ядерное оружие. На июльском саммите “Большой семерки” Горбачев уже пытался добиться от Буша крупной финансовой помощи. Нынешнее предложение США не стало для него сюрпризом. Позже он даже выражал удовлетворение по этому поводу.

Буш и Горбачев договорились о том, что основной задачей мирной конференции в Мадриде является предоставление возможности для переговоров сторонам ближневосточного конфликта. Однако на предварительной встрече двух лидеров эта тема почти не затрагивалась. Буш хотел, чтобы советская сторона продолжила поощрять участие в переговорном процессе сирийских и палестинских руководителей. Горбачев согласился, но выдвинул встречные требования. Фокус сместился в сторону славянских стран – традиционной сферы интересов Российской империи в прошлом и Российской Федерации в будущем. Горбачев потребовал у США оказать давление на Турцию, чтобы та стала уступчивее по отношению к грекам-киприотам, а также усилить роль ООН в разрешении югославского кризиса. Он мало чего добился: Буш не стал обещать поддержку в вопросе Кипра и скептически отнесся к перспективе решения проблемы Югославии11.

Как и следовало ожидать, большинство вопросов, заданных Горбачеву и Бушу на пресс-конференции, касались не мирного процесса на Ближнем Востоке, а положения в СССР. Черняев отметил в дневнике: “Буш старался не показать разность весовых категорий, а М. С. не из тех, кто ‘позволил’ бы… Держался как ни в чем не бывало…” По словам Павла Палажченко, это не произвело желаемого эффекта: “На появление Горбачева они [делегация США] отреагировали со скепсисом, холодом и безразличием. По их мнению, он уже ушел со сцены”. У Палажченко сложилось впечатление, что “целая эпоха определенно близится к концу”. Борис Панкин винил Буша в недостаточной поддержке советского коллеги. Он чувствовал: чего-то не хватало. Министр вспоминал: “Постепенно я начал догадываться, в чем дело. Горбачева не могли не раздражать все эти мудрствования в прессе относительно развала страны и его положения в ней, о чем помощники президентов исправно докладывали шефам. Быть может, он ждал, что Буш как-то выразит свое отношение к этим спекуляциям. Подаст знак. Буш знака не подавал”12.

Если Буш и подал знак, Панкин оказался не в состоянии его уловить. Он был подавлен. В ближайшее время дипломату предстояло стать министром без министерства. В Испании его настигло известие о том, что в речи об экономических реформах Ельцин фактически поставил крест на МИД СССР, потребовав сократить его аппарат в десять раз и пригрозив полностью прекратить финансирование.

Полученное накануне сообщение российского министра иностранных дел Андрея Козырева о запланированном сокращении аппарата союзного МИДа вызвало обеспокоенность в Вашингтоне. Буш и Бейкер поручили послу Роберту Страусу как можно быстрее встретиться с Козыревым. Анонсированное несколько дней назад сокращение финансирования союзного центра и его внешнеполитического ведомства угрожало американским планам урегулирования израильско-палестинского конфликта. Козырев заверил Страуса, что его слова были вызваны негодованием по поводу игнорирования союзным МИДом российских интересов. Казалось, проблема решена. Однако в Мадриде Панкин узнал, что Ельцин не отказался от запланированного сокращения13.

Панкин держался. Он отвечал журналистам: “Это [высказывание российского президента] – метафора”. Однако ситуация уже вышла из-под контроля. Подчиненные Панкина взбунтовались. Несколько крупных чиновников МИД СССР подписали обращение с требованием возвращения министра в Москву. В письме “черным по белому так и было сказано: надо не мир на Ближнем Востоке восстанавливать, а МИД спасать”. Дипломат отказался. Он вернулся лишь после выполнения миссии14.

Обращение сотрудников МИДа показало пропасть между помпезным фасадом и нищетой советской дипломатии. Разрушение союзных институтов выглядело настолько устрашающе, что многие в Мадриде (и не только члены делегации СССР) просто пытались об этом не думать. Кроме прочего, это влияло на стабильность на Ближнем Востоке. Теперь, когда эта мечта казалась вполне достижимой, ключевой партнер мог самоустраниться.

Американцы старались осуществить эту мечту, помогая представителям советского центра отправить на мероприятие своих представителей и сыграть предназначенную роль на переговорах. Делегаты СССР сыграли свою роль. Советское руководство в Мадриде вело себя как неспособные отказаться от роскоши обнищавшие аристократы, явившиеся на последний в своей жизни бал. Все оценили факт их присутствия, однако конференция рассматривалась как успех исключительно американской дипломатии. После переговоров их главный организатор, Бейкер, получил десятки поздравлений. Ни в одном Советский Союз не был упомянут15.

Самым приятным для Горбачева эпизодом визита стал ужин у короля Испании Хуана Карлоса I, куда, кроме советского президента, были приглашены Джордж Буш и Фелипе Гонсалес. Здесь глава СССР получил моральную поддержку. В воспоминаниях он назвал эту встречу “поразительно откровенной”. Михаил Сергеевич (Раиса Максимовна позднее вышла с королевой из-за стола) говорил о крымских событиях. Хуану Карлосу I и самому приходилось переживать попытки военного переворота, в Испании существовали собственные проблемы межнациональных отношений (прежде всего – баскский сепаратизм), поэтому король поддержал советского президента. То же самое сделал и Фелипе Гонсалес. В целом обед у короля Испании дал заряд бодрости Горбачеву. Несмотря на неурядицы и унижения, Мадридская конференция повлияла на него так же, как предыдущие зарубежные визиты: морально поддержала и доставила ему силы для борьбы дома16.

Неожиданно президента СССР поддержали с другой стороны. Франсуа Миттеран пригласил чету Горбачевых посетить его скромную виллу на юге Франции. Те ответили согласием. В отличие от Гонсалеса, выступившего в защиту Горбачева в первые, наиболее тяжелые, часы путча, глава Франции сначала опубликовал заявление, в котором многие увидели признание заговорщиков. Вечером того же дня он изменил позицию. Теперь Миттеран настаивал на личной встрече с президентом СССР. Он хотел поддержать борьбу последнего за сохранение Союза. В течение визита Горбачева он несколько раз высказался в пользу таких действий.

Слова французского лидера цитирует Черняев: “Вековая история учит нас тому, что для Франции необходим союзник, чтобы можно было обеспечивать европейский баланс… Мы большие друзья сегодняшних немцев. Но очень опасно, если на севере от Германии и на востоке от Германии было бы мягкое подбрюшье. Потому что всегда у немцев будет тенденция, соблазн проникнуть на этих направлениях”. Горбачев был совершенно с этим согласен. Политики пришли к согласию почти по всем пунктам, включая опасность экономической экспансии Германии, слишком уж тесные отношения США с Израилем и необходимость сохранения Югославии. Оставаясь наедине, они обсуждали прежде всего новую расстановку сил в Европе17.

Горбачев чувствовал себя в своей стихии. Когда к президентам присоединились их жены и помощники, он продолжал говорить за послеобеденным коньяком и кофе. Черняев вспоминал: “Миттеран, сидя в большом кресле, изредка ‘останавливал’ беспорядочный разговор значительными репликами. со своей благожелательно-снисходительной улыбкой на усталом лице”. Черняев, один из главных творцов горбачевской концепции “общего дома” и европейского будущего СССР, записал в дневнике: здесь встретились “два великих европейца конца страшного века, такие разные и такие понятные друг другу”. Но даже помощник Горбачева не смог избежать упоминания о разнице между публичным и приватным поведением Миттерана. На пресс-конференции, последовавшей за неформальным разговором, президент Франции слабо поддержал советского коллегу. По крайней мере, такое впечатление сложилось у помощников последнего. Палажченко сказал Черняеву: “Друзья списали его”.

Во время полета домой Горбачев собрал советников, чтобы поделиться с ними впечатлениями и обсудить будущие действия. Он был приятно удивлен и воодушевлен вниманием западных лидеров к будущему СССР. Наилучшей стратегией, по мнению советского президента, было поддержать экономические начинания Ельцина и одновременно заниматься приготовлениями к заключению нового Союзного договора. Все согласились. Палажченко позже отмечал: “Лишь один человек в самолете не разделял общего оптимизма по поводу шансов на успех. Это была Раиса Горбачева. Она говорила немного, но было видно, что она крайне озабочена”18.

Вновь, как и после возвращения из крымского заточения, советский президент оказался в новой стране. Ее снова изменил Ельцин. Его готовность начать радикальные экономические реформы, на которые не решился Горбачев и на которые теперь у него просто не было времени, произвела сильное впечатление – даже на советников президента СССР. Черняев записал в дневнике: “Доклад Ельцина на Съезде РСФСР – это, конечно, прорыв. К новой стране, к новому обществу”.

Ельцин пытался показать, что он не шутил, выступая в парламенте РСФСР. Россия урезала финансирование большинства союзных министерств. Профессора университетов остались без зарплат, студенты не получали стипендии. Черняев подсчитал, что к концу ноября в одной Москве должны были остаться без работы пятьдесят тысяч чиновников. Советник Горбачева и его коллеги из президентской администрации впервые не получили заработную плату: советская казна опустела после отказа России выделять деньги. Нехватка продовольствия стала повседневностью. После возвращения из Мадрида Горбачев почувствовал возможность частичного восстановления власти. На заседании Государственного Совета 4 ноября он раскритиковал Ельцина за непродуманный план реформ19.

Горбачев описал потребительскую панику: “Посмотрите, что происходит. Обычно в Москве продается 1800 тонн хлеба в день. Вчера было продано 2800 тонн! Товары раскуплены с невообразимой скоростью. Полки магазинов пусты: продавцы ждут повышения цен”. Горбачев начал свое критическое выступление до того, как Ельцин зашел в зал (тот задержался), и продолжил после прихода российского президента: “Так всегда бывает, когда запаздываешь”. Борис Панкин вспоминал: “Присутствующие переглядывались – роли поменялись, и теперь уже Горбачев упрекал Ельцина в медлительности”20.

Горбачев попытался достичь своей основной цели – сохранения Союза, – воспользовавшись своим отчасти восстановленным в Мадриде международным весом. Он говорил главам республик СССР: “На Западе боятся распада Советского Союза. И я могу подтвердить, что именно это было лейтмотивом всех разговоров в Испании. Они не могут понять, что с нами происходит. Именно тогда, когда мы бесповоротно и безоговорочно вступили на путь демократического развития, расчищаем завалы тоталитаризма… СССР, говорят они, надо сохранить как одну из опор современного мира”. Ельцина это не впечатлило. Он пресек попытку Горбачева перейти к обсуждению Союзного договора, призвав всех придерживаться повестки дня (пункт о договоре там не значился). Однако российский президент не отмел идею договора и даже поддержал предложение сохранить единые Вооруженные Силы. Пресс-секретарь главы СССР Андрей Грачев пришел к выводу об отсутствии у Ельцина желания немедленно развалить Союз21.

В следующие дни Горбачев развил наступление, примерив уже обычную роль защитника автономных республик в составе РСФСР от “тирании” российского правительства. Поводом явились события в Чечне. В субботу 9 ноября, посреди четырехдневных выходных в честь годовщины революции, Черняев встретил шефа на рабочем месте. Горбачев сказал: “Что [Ельцин] делает, что делает! Это же – сотни убитых, если началось бы!” Накануне вечером телевидение сообщило, что Ельцин подписал указ о введении чрезвычайного положения в Чечне – только что провозгласившей независимость АССР в составе России. Горбачев вел переговоры с министрами-силовиками, пытаясь избежать кровопролития: “Мне сообщают, что губернатор, которого он назначил туда (Исламов), отказался выполнять свою роль. Парламент (антидудаевский) – тоже. Все фракции и группировки, которые там дискутировали, дрались между собой, объединились против ‘русских’. Боевики уже собирают женщин и детей, чтоб пустить их впереди себя при подходе войск! Идиоты!” Последний эпитет относился к Ельцину и его окружению22.

Корни российско-чеченского конфликта, вспыхнувшего в ноябре 1991 года и позднее охватившего весь Северный Кавказ, уходят в XIX век, во времена покорения этого региона Россией. Во время Второй мировой войны Сталин обвинил чеченцев в измене и приказал депортировать целый народ в Казахстан. В конце 50-х годов Никита Хрущев позволил чеченцам и высланным вместе с ними ингушам вернуться на Кавказ. Через тридцать лет чеченцы воспользовались плодами перестройки и гласности, начав отстаивать свою идентичность. Кроме того, они потребовали независимости. Их требования совпадали с требованиями других этнических групп Советского Союза23.

После победы Ельцина на президентских выборах в июне 1991 года Общенациональный конгресс чеченского народа (основан осенью 1990 года) провозгласил отделение Чечни от Ингушетии. Чечню возглавил сорокасемилетний генерал-майор авиации Джохар Дудаев. Месяцем ранее он ушел в отставку с должности командира дивизии стратегических бомбардировщиков, дислоцированной в Эстонии. Дудаев был свидетелем борьбы прибалтов за независимость и желал того же для Чечни. Народ Дудаева немногим уступал эстонцам в численности: согласно переписи, в Эстонии проживало около миллиона эстонцев, а в Чечне – около 750 тысяч чеченцев. В обеих республиках русские и представители других славянских народов составляли от четверти до трети населения. Однако между Эстонией и Чечней имелось существенное различие. Первая имела статус союзной республики, а ее право на независимость признавали и Буш, и Ельцин. Вторая же была самопровозглашенным образованием, право которого на существование, не говоря о независимости, не признавал никто24.

Во время августовского путча Дудаев поддержал российского президента. Он докладывал Ельцину: “Мы взяли ситуацию под контроль, организовали вооруженные отряды, локализировали МВД и КГБ, контролируем войска, коммуникации и железнодорожные узлы”. Поражение ГКЧП усилило Дудаева, но не сделало его главой Чечни: власть осталась в руках старого руководства, поддержавшего переворот. Шестого сентября отставной генерал сам организовал переворот в Грозном. Его сторонники захватили правительственные здания. Глава Верховного Совета республики был вынужден уйти в отставку. После захвата повстанцами здания горсовета председатель грозненского горисполкома выпрыгнул из окна. Он стал первой высокопоставленной жертвой конфликта, который унес сотни тысяч жизней25.

Ельцин и его окружение (в частности, чеченец Руслан Хасбулатов, и. о. спикера российского парламента) оказались в затруднительном положении. Их оппоненты в Чечне – старые коммунистические кадры – выступали против независимости АССР, ну а сторонники под руководством Дудаева – за отделение республики. В сентябре и начале октября Грозный посетили десятки близких к Ельцину политиков, например Хасбулатов и Руцкой. Они помогли достичь компромисса: распустить прежний республиканский парламент. Вскоре состоялись выборы. Однако, к разочарованию российских властей, это не были выборы в новый парламент автономии26.

Двадцать седьмого октября Дудаева избрали президентом Чечни. Русское население Чечни бойкотировало выборы. Ход голосования был отмечен многочисленными нарушениями закона. Первым указом главы республики стало провозглашение государственного суверенитета. Казалось, начинает распадаться не только СССР, но и Российская Федерация. Седьмого ноября Ельцин объявил о введении в Чечне чрезвычайного положения. На следующий день в аэропорт Ханкала недалеко от Грозного были направлены внутренние войска. Полторы тысячи бойцов получили приказ войти в Грозный, низложить Дудаева и арестовать новое правительство. Восьмого ноября страна узнала о ельцинском указе из вечерних новостей27.

Чеченцы потребовали полной независимости. Состоялась церемония инаугурации первого президента самопровозглашенной республики Дудаева. На следующий день он подписал указ, отменяющий постановление Ельцина. Местные отделения милиции присоединились к занявшим МВД и КГБ повстанцам. Дудаев объявил мобилизацию в ополчение всех мужчин 15–55 лет. Советские воинские части оказались в осаде. Железнодорожное сообщение РСФСР с Арменией, Азербайджаном и Грузией было парализовано.

Девятого ноября чеченцы захватили самолет со 171 пассажиром на борту и потребовали направить его в Турцию. Их целью было привлечь внимание к действиям России в Чечне. Оставив заложников в аэропорту Анкары, террористы вылетели в Грозный. Там их встретили как героев. Первый теракт, совершенный во имя независимости Чечни, организовал двадцатишестилетний Шамиль Басаев. Несколькими месяцами ранее он участвовал в защите ельцинского Белого дома. В 1995 году он же руководил захватом больницы в Буденновске в нечуждом Горбачеву Ставропольском крае28.

Ельцин поручил руководство военной операцией в Чечне вице-президенту Александру Руцкому. Успех объявленной Дудаевым мобилизации был лишь одной из проблем. Не менее серьезным препятствием стало саботирование советскими органами приказов российского руководства. Министр внутренних дел СССР Виктор Баранников, ранее руководивший МВД РСФСР, выступил против применения силы. Это сорвало планы Руцкого. Единственной силой, которую могли задействовать в Чечне российские власти, оказались милиция и внутренние войска. Армия подчинялась союзному руководству, в связи с чем власти России решили не использовать ее в Грозном. КГБ также подчинялся центру. Без поддержки правительства СССР Руцкой был не в состоянии выполнить ельцинский указ.

Осознание этого пришло поздно. Когда Руцкой и Хасбулатов начали звонить руководителям силовых министерств СССР с просьбой, те отказывали в помощи, ссылаясь на распоряжение Горбачева. Седьмого ноября Ельцин отправил Горбачеву письмо, в котором проинформировал того о решении применить в Чечне силу, но не просил содействия. В письме также упоминалось, что Ельцин уведомил о решении Генерального секретаря ООН. Ельцин и его окружение преувеличивали степень независимости России от союзного руководства. Да, они были в состоянии урезать финансирование администрации президента СССР и центральных министерств, публично унижать Горбачева и лишать его возможности влиять на экономическую жизнь страны. Однако именно Горбачев до сих пор монопольно представлял страну на международной арене, контролировал Вооруженные Силы, спецслужбы и внутренние войска. Глава Советского Союза дал силовым министерствам возможность отказаться выполнять распоряжения Руцкого29.

Для обсуждения ситуации собрался Президиум Верховного Совета РСФСР. Девятого ноября он выпустил два указа. Первым внутренние войска на территории России переходили под командование Ельцина. Второй возлагал вину за провал на союзные министерства: “Предложить президенту РСФСР дать оценку исполнительным органам”. Иными словами, союзных министров предлагалось уволить, однако Ельцин не имел над ними власти. Потребовав от Президиума отдать под суд руководителя МВД СССР Баранникова, Руцкой все-таки решил позвонить Горбачеву.

В этот момент Анатолий Черняев находился в кабинете главы СССР. По его словам, президент Советского Союза сначала слушал тирады Руцкого, а после на десять минут отложил телефонную трубку и продолжил читать документы. Он ждал, чтобы российский вице-президент выпустил пар. Потом Горбачев сказал: “Александр, успокойся, ты не на фронте – обложить со стороны гор, окружить, блокировать, чтоб ни один чеченец не прополз, Дудаева арестовать, этих изолировать. Ты что? Не сечешь, чем это кончится? У меня вот информация – что никто в Чечне указа Ельцина не поддерживает. Все объединились против вас, не сходи с ума”. Горбачев оказался в своей стихии30.

Не получив поддержки центра, российские власти отозвали внутренние войска из Грозного. Это случилось 10 ноября. Верховный Совет РСФСР отменил указ Ельцина о чрезвычайном положении. Ответственность за это поражение пришлось нести Руцкому, готовившему проект указа и отвечавшему за его выполнение. Ельцин поручил пресс-секретарю Павлу Вощанову сочинить пресс-релиз о том, что президент России всегда выступал за политическое решение чеченской проблемы. Российский лидер сказал Вощанову, явно имея в виду Руцкого (тот, как и Дудаев, участвовал в войне в Афганистане): “А то у нас есть, понимаешь, такие, которым, что в Афгане деревни разбомбить, что Чечню танками подавить!”31

Решающие дни чеченского кризиса Ельцин провел на охоте. Седьмое ноября оставалось красным днем и в союзном, и в республиканском календаре. По-видимому, празднование годовщины Октябрьской революции в подмосковном Завидово затянулось более чем на один день. Девятого ноября Горбачев попытался связаться с Ельциным, чтобы обсудить чеченский кризис. Однако тот, по воспоминанию Черняева, оказался пьян: “Только что разговаривал с Б[орисом] Николаевичем]… через несколько секунд понял, что говорить бесполезно: вдребадан, не вяжет”. После этого глава СССР объяснил требовавшему восстановить порядок в Чечне Хасбулатову, что встречу нужно отложить, так как Ельцин “не в себе”32.

Осознанное или случайное решение Ельцина самоустраниться в наиболее острый момент кризиса решило исход дела. Человек, который несколькими месяцами ранее мобилизовал ресурсы для недопущения чрезвычайного положения в СССР, оказался вне игры, когда чрезвычайное положение было введено в одном из регионов РСФСР. Только он мог отобрать у Горбачева Вооруженные Силы, однако отказался это сделать – или просто не сумел. Как и Горбачев в 1990 году в Прибалтике, Ельцин не желал ставить на насилие. В обоих случаях важную роль сыграл политический фактор: Горбачева остановил Буш, а сейчас Горбачев остановил Ельцина.

Первая попытка России показать силу завершилась неприятной демонстрацией пределов власти Ельцина. Горбачев мог праздновать победу. По словам Черняева, “ляп Ельцина с чрезвычайкой для Чечни ‘вдохновил’ его”. Но Горбачев не был готов в полной мере использовать фиаско своих оппонентов. Он говорил советникам: “Буду его [президента России] спасать – нельзя, чтоб это дело ударило по его авторитету”. Сотрудничество с Ельциным было критически важным для политического выживания и СССР, и самого Горбачева. Горбачев сказал Ельцину по поводу Чечни: “Запомните, целостность нашего государства удерживают два кольца – СССР и Россия. Если первое треснет, у второго тоже возникнут проблемы”33.

Новый Союзный договор был вынесен на обсуждение Государственного Совета 14 ноября. С момента поражения в Чечне прошло несколько дней. Накануне Горбачев позволил Георгию Шахназарову, своему основному представителю на переговорах, улететь из Москвы: того пригласили на дискуссию с бывшим госсекретарем США Генри Киссинджером (встречу двух политиков организовала японская газета “Ёмиури симбун”). Всего пару недель назад президент СССР не отпустил Шахназарова в Соединенные Штаты: “Да ты что! Какие там США! Вот подпишем Союзный договор, на другой день можем ехать”. Шахназаров уверял, что договор раньше декабря подписан не будет. Горбачев не соглашался. Но теперь он все же позволил помощнику уехать34.

В конце октября, на следующий день после речи Ельцина об экономических реформах, Шахназаров передал Горбачеву меморандум, в котором поставил под сомнение понимание последним обновленного Союза как единого государства с сильным центром и общей конституцией. Шахназаров писал: “В этот момент восстановить Советский Союз практически невозможно. Кроме Назарбаева и Ниязова практически все республики безвозвратно решили показать всем, что они независимы. Своим последним заявлением Ельцин тоже перешел Рубикон. И он, конечно, прав: у России нет другого пути. Она не должна хватать разбегающихся партнеров за фалды. Когда Россия воскреснет, они вернутся. Если не все, то пускай идут с богом. Достаточно будет вовлечь сопредельные с Россией государства в зону ее политического и экономического влияния”.

Шахназарову эту программу представили Геннадий Бурбулис, Сергей Шахрай и другие представители российской стороны. Она легла в основу взаимоотношений России с другими бывшими союзными республиками.

Шахназаров соглашался с тем, что настаивать на восстановлении сильного союзного центра бесполезно, а Горбачеву лучше сосредоточиться на отведенной ему Ельциным и остальными республиканскими лидерами роли главнокомандующего Вооруженными Силами, основного участника переговоров по ядерной проблеме, координатора внешней политики республик и арбитра в спорах между субъектами нового Союза: “Михаил Сергеевич, наступил один из тех судьбоносных моментов, которые могут очень сильно отразиться на стране и на вас как человеке, совершившем историческую смену курса. Не признать необходимость хотя бы временно отказаться от чрезмерных требований касательно союзного государства значит сделать трагическую ошибку”35.

Шахназаров не только разъяснил сущность своих расхождений с Горбачевым – он фактически подал в отставку: “Сознание не позволяет мне продолжать проводить линию, которую я считаю ошибочной и бесплодной”. Горбачев отставку не принял. Вместо этого он отпустил своего помощника на дискуссию с Киссинджером. Если нельзя было рассчитывать на полную поддержку Шахназарова в момент обсуждения Союзного договора в Государственном Совете, безопасней было отправить его в Лондон. Но проблема заключалась в том, что Шахназаров был не единственным помощником Горбачева, потерявшим веру в стратегию своего руководителя. Тринадцатого ноября, за день до судьбоносного заседания совета в резиденции Горбачева в Ново-Огарево, Анатолий Черняев записал в дневнике: “Союзный договор, который будет на повестке дня в Ново-Огареве – не пройдет. Прочел я новый вариант! Но Кравчук вообще не приедет… и никто не приедет с Украины. Ревенко [руководитель аппарата Горбачева] каждого из президентов долго упрашивал явиться. и к вечеру еще было не ясно, явятся ли! Все это выглядит горбачевской арьергардной затеей.” Несмотря на тайное и явное самоустранение ближайших соратников, Горбачев до последнего боролся за свой вариант Союзного договора, предполагавшего существование сильного союзного центра36.

Обсуждение договора на заседании Государственного Совета 14 ноября оправдало худшие опасения Шахназарова. Ельцин, пользуясь поддержкой остальных республиканских лидеров, выступил против союзного государства и единой конституции. Несмотря на то, что Кравчук не посещал заседания Совета с октября, у российского президента не возникало проблем с получением поддержки большинства глав республик, которые приезжали в Москву. Ранее Горбачев согласился вести переговоры о создании конфедерации. Теперь же он открыто отошел от идеи конфедерации: “Союзное государство. Я категорически настаиваю. Если не создадим союзное государство, я вам прогнозирую беду…”

Ельцин не уступал: “Будем создавать Союз государств”.

Горбачев решил идти до конца и пригрозил покинуть заседание: “Если нет государства, я в этом процессе не участвую. Я могу прямо сейчас вас покинуть. Это моя принципиальная позиция. Если не будет государства, считаю свою миссию исчерпанной. Я не смогу выступить за нечто аморфное”.

Ельцин и другие члены Совета попытались убедить Горбачева в преимуществах конфедерации. Они утверждали: в конфедерации армия, транспорт и космическая программа останутся под контролем центра. Горбачев не слушал. Он поднялся и начал собирать документы. Республиканские лидеры запаниковали и запросили перерыва. Ельцин и Горбачев, сепаратно обсудив ситуацию, пришли к компромиссу: Союз Суверенных Государств (именно такое название должна была получить новая структура) должен был стать “демократическим конфедеративным государством” без единой конституции, но с президентом, избираемым всенародным голосованием.

Несмотря на половинчатость проекта, Горбачев был вполне доволен. Главы республик согласились парафировать Союзный договор на следующем заседании Государственного Совета. Борис Панкин вспоминал “распаренное, но довольное лицо Горбачева”. Когда республиканские лидеры направились к выходу, пресс-секретарь Горбачева поставил журналистов так, что обойти их было невозможно. Глава СССР подводил глав республик к микрофону, чтобы каждый сделал заявление в поддержку союзного государства. Ельцин произнес: “Договорились, что Союз будет – демократическое конфедеративное государство”37.

Павел Палажченко смотрел пресс-конференцию по телевизору: “К всеобщему удивлению, 14 ноября Горбачев выглядел победителем. Ельцин и остальные повторяли в микрофон в прямом эфире: ‘Союз будет существовать…’ Я смотрел передачу вместе с коллегами. Они, как и я, удивлялись, что президенту удалось на них надавить”38.


Глава 11 Российский ковчег | Последняя империя. Падение Советского Союза | Глава 13 Накануне



Loading...