home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

Крымский пленник

Михаил! Надеюсь, с вами все в порядке”, – такими были первые слова воображаемого обращения, которое Джордж Буш записал на маленький диктофон. Все годы своего президентства он вел аудиодневник. Вечером 19 августа 1991 года президент был мысленно далеко от США: он думал о Михаиле Горбачеве.

Надеюсь, они гуманны к вам. Ваше руководство страной было фантастически конструктивно. На вас нападали и справа, и слева, но доверие к вам безгранично. Пока, черт побери, мы не знаем, что происходит в вашей стране, где и в каких условиях вас содержат, но мы были правы, оказывая вам содействие. Я горжусь тем, что мы поддерживали вас, и хоть на телевидении не будет недостатка в “говорящих головах”, которые объяснят, что было сделано не так, все ваши поступки имели одну цель – сделать свою страну лучше, сильнее, богаче1.

Президент фиксировал свои мысли о дне, который назвал историческим. В тот день в далекой Москве бывшие соратники Горбачева объявили о введении чрезвычайного положения, его самого отстранили от власти якобы по состоянию здоровья, а на улицах появились танки. Буш, лишь несколько недель назад вернувшийся из Москвы, никак не ожидал такого поворота. Предыдущую ночь он провел в семейном гнезде Уокерс-Пойнт в городе Кеннебанкпорт (штат Мэн), и сильнее всего его волновала предстоящая утром игра в гольф. Она должна была начаться в половине седьмого, пока ураган “Боб” еще не достиг побережья. Компанию президенту собирались составить Брент Скоукрофт, остановившийся в гостинице “Нонантум” в Кеннебанкпорте, и Роджер Клеменс, знаменитый питчер “Бостон ред сокс”. Но едва Буш уснул, как его разбудил телефон. Советник по национальной безопасности звонил отнюдь не для того, чтобы поговорить об игре или грозящей сорвать ее непогоде. Повторялась прошлогодняя история, когда Саддам Хусейн вторгся в Кувейт. Новость затрагивала сферу международной политики и грозила сорвать не только предстоящую игру, но и отпуск: в Москве произошел переворот.

За полчаса до этого Скоукрофт мирно лежал в кровати, читая сводки. Телевизор показывал круглосуточный канал Си-эн-эн, и краем уха советник по национальной безопасности услышал, как диктор сказал что-то об отставке Горбачева по состоянию здоровья. Звучало это подозрительно: всего несколько недель назад Скоукрофт видел Горбачева, и тот был в полном здравии; он прислушался. ТАСС сообщил о болезни Горбачева и учреждении комитета с полномочиями по введению чрезвычайного положения. В числе лиц, возглавивших комитет – группы сторонников жесткой линии во главе с вице-президентом Геннадием Янаевым, – были глава КГБ Владимир Крючков и министр обороны маршал Дмитрий Язов. Скоукрофт позвонил своему заместителю Роберту Гейтсу и попросил проверить данные по каналам ЦРУ. Потом вызвал вызвал заместителя пресс-секретаря Романа Попадюка, остановившегося в том же отеле, и поручил ему составить заявление на случай, если данные подтвердятся.

Скоукрофт позвонил президенту и рассказал ему, что знал. К тому моменту не было ни одного подтверждения по какому-либо из правительственных каналов, в том числе ЦРУ. “Боже мой!” – была первая реакция Буша. Стали обсуждать, как реагировать: журналисты уже ломились в дверь гостиничного номера Попадюка. “Президент склонялся к тому, чтобы открыто осудить переворот, но в случае его успеха нам пришлось бы иметь дело с путчистами, независимо от того, насколько омерзительным, с нашей точки зрения, было бы их поведение, – вспоминал Скоукрофт. – И мы решили, что тон президента должен быть осуждающим, но что все мосты мы сжигать не будем”. Мысли у Скоукрофта были отнюдь не радужные: путч с таким количеством участников-тяжеловесов вполне мог удаться. ‘^неконституционный” (extra-constitutional) – такое определение переворота предложил Скоукрофт президенту. Прежде чем Буш снова попытался уснуть, они условились, что Скоукрофт будет следить за ситуацией и позвонит в половине шестого утра. Попадюк вышел к прессе с кратким заявлением, по сути признав: администрация не обладает информацией из независимых источников. А Скоукрофту он сказал, что утром президента ждет общение с прессой, и вряд ли будет уместно рассуждать о путче на поле для гольфа. “Возможно, будет дождь”, – ответил Скоукрофт. О гольфе пришлось забыть2.

Утром положение не прояснилось, разве что ушли последние сомнения насчет переворота. Что случилось с Горбачевым? Что на уме у заговорщиков и как повлияет переворот на советско-американские отношения и сам СССР? Все понимали, что это событие не пройдет бесследно.

ЦРУ, как обычно, перебирало варианты. Вероятность возвращения к доперестроечному режиму аналитики оценили в 10 %; в 45 % – вероятность патовой ситуации в отношениях демократов и сторонников жесткой линии и в те же 45 % – вероятность поражения заговорщиков. Возможность успешного путча ЦРУ рассматривало с большим скепсисом, чем тот же Скоукрофт, отчасти потому, что не удалось обнаружить признаков серьезных приготовлений: переворот был затеян почти спонтанно. И все же оставалось лишь гадать, как будут развиваться события. Буш провел краткие переговоры с премьер-министром Великобритании Джоном Мейджором и президентом Франции Франсуа Миттераном. Для них сообщение о перевороте стало как гром среди ясного неба. Буш объяснил Миттерану, что заговорщики застигли Горбачева врасплох (придерживаться этой линии утром посоветовал Скоукрофт). “Если они ничего не знали, то, черт возьми, откуда мы могли узнать?” – записал президент в тот день на диктофон. Казалось, события приобретают наихудший оборот: мало того, что ЦРУ проворонило переворот, так еще президент и советники вынуждены получать информацию из новостей Си-эн-эн. “Пресса утверждает, что разведка сплоховала”, – пожаловался в то утро Буш премьер-министру Канады Брайану Малруни3.

Госдепартамент также оказался не готов. Джеймс Бейкер, проводивший отпуск в Вайоминге, узнал о перевороте из оперативного центра Госдепа лишь час спустя после того, как Скоукрофт услышал о нем в теленовостях. Сводя информацию из Вашингтона и сообщения своих помощников, рассеянных по всему миру, Бейкер делал заметки в охотничьем блокноте. Сверху на маленьких страницах стояла фраза, мало подходящая для урегулирования международного кризиса: “Ради пары рогов охотник согласен на все” (Hunter will do anything for a buck $). Первые записи Бейкера гласят: “Никакого влияния. Все по минимуму”, “Какое-то время будет сложно иметь дело с новыми ребятами”, “Подчеркнуть отсутствие у них политической легитимности”. После этого, похоже, появилась надежда: “Ельцин сейчас ключевая фигура. Нужно поддерживать с ним отношения. Показать, что мы пытаемся собрать информацию. Установить контакты с реформатором”.

А в Москве, как назло, посол Джек Мэтлок уже покинул место службы, а назначенный вместо него Роберт Страус еще не приступил к обязанностям. Страус – техасец, тесно связанный с Бушем, без знания русского языка и без дипломатического опыта, – должен был стать посредником между президентом США и Горбачевым. Теперь же оказалось, что Горбачев покинул сцену. Буш позвонил Джиму Коллинзу, американскому поверенному в делах, который уже успел побывать в расположенном через улицу от посольства здании российского парламента. Коллинз рассказал президенту, что российский Белый дом открыт, но следов присутствия Бориса Ельцина там нет. Находящимся в Москве американцам, сообщил поверенный, ничто не угрожает.

Это была единственная хорошая новость, которую Буш смог сообщить журналистам, спрятавшимся в тесном зале президентского дома от принесенного ураганом дождя. Буш выразил глубокую обеспокоенность событиями в Москве, заверил, что американское правительство следит за ситуацией, и заявил, что заговоры, бывает, терпят неудачу: “Можно сначала взять власть в руки, а потом столкнуться с сопротивлением народа”. Следуя совету Скоукрофта, президент охарактеризовал смену власти в СССР не как неконституционную, а как внеконституционную. Похвалы Буша в адрес Горбачева звучали как поминальная речь. Он признался, что не делал попыток связаться по телефону с советским лидером. Сильнее всего Буша беспокоило, продолжат ли заговорщики вывод советских войск из Восточной Европы, начатый Горбачевым, и будут ли они соблюдать договор СНВ и прочие соглашения по контролю над ядерными вооружениями. Президент сказал, что пока будет длиться ‘^неконституционное” правление, вся помощь со стороны США будет заморожена, но санкций не последует, если новое руководство СССР не будет нарушать международные обязательства.

Буш не желал сжигать мосты. Он нашел несколько добрых слов в адрес советского вице-президента Янаева и, несмотря на прямой вопрос журналиста, отказался поддержать призыв Ельцина к всеобщей забастовке. В глубине души Буш сомневался в том, что Янаев организатор путча, и поделился своим ощущением с канцлером Германии Гельмутом Колем. Буш симпатизировал советскому вице-президенту, с которым он виделся во время недавнего визита в Москву и Киев. Узнав, что Янаев заядлый рыбак, он даже послал ему несколько блесен из личных запасов. Буш не знал, получил ли снасти предполагаемый лидер путчистов. На пресс-конференции президент США поделился “смутным чувством”, что Янаев не противник реформ, однако признал, что его действия говорят о другом. Буш отметил, однако – как оказалось, справедливо, – что руководил переворотом не Янаев, а глава КГБ и сторонники жесткой линии из числа военных4.

Пресс-конференцию трудно было назвать успешной. СМИ, пораженные сдержанностью Буша, сравнили ее с реакцией президента на бойню на площади Тяньаньмэнь. И Буш, чтобы спасти положение, по совету Скоукрофта прервал отпуск. Он решил прямо перед объективами телекамер отбыть в Вашингтон, показав этим, что контролирует ситуацию и участвует в разрешении международного кризиса. Это меняло картинку на экране, но президентская позиция осталась прежней. В тот день важнейшим заданием, о котором ни на миг не забывали сотрудники администрации, было сохранить суровый тон, чтобы не вызвать у заговорщиков соблазна денонсировать подписанные Горбачевым международные соглашения. Гельмут Коль признался Бушу, что его беспокоит, продолжится ли вывод войск из Восточной Германии. То же самое он слышал от восточноевропейских руководителей, в чьих странах до сих пор квартировали советские военные. Соединенным Штатам и их союзникам удалось получить большую часть того, чего они добивались от Горбачева, но будут ли придерживаться договоренностей его преемники?5

Американские лидеры никогда не исключали, что советская политика сотрудничества с Западом окажется недолговечной. В январе 1991 года, выслушав отчет ЦРУ о событиях в Советском Союзе, госсекретарь Джеймс Бейкер заметил: “Вы, парни, по сути, говорите, что рынок идет вниз и нам следует сбрасывать активы”. Бейкер предлагал сорвать куш, пока ставки в американо-советских отношениях не начали падать. В мемуарах он написал: “‘Сбрасывать’ означало получить от Советов все, что можно, пока страну не захлестнула реакция или не начался распад”. Той же политики американцы придерживались весной и летом 1991 года. Роберт Гейтс вспоминал, что в предшествовавшие перевороту месяцы администрация исповедовала подход, обозначенный Скоукрофтом на президентском брифинге по национальной безопасности 31 мая 1991 года: “Наша цель заключается в том, чтобы помочь Горби как можно дольше удержаться у власти, подталкивать его в правильном направлении, и делать то, что даст нам наибольшую внешнеполитическую выгоду”.

Теперь, когда Горбачев оказался вне игры, главной задачей стало не потерять достигнутое. Падение Берлинской стены в 1989 году ознаменовало собой крах коммунизма в Восточной Европе. Смогли бы новые кремлевские лидеры восстановить стену между Востоком и Западом? Этого никто не знал. В тот же день, 19 августа 1991 года, Джордж

Буш надиктовал текст воображаемого сочувственного послания Горбачеву. Кроме того, он записал на диктофон:

Я думаю, сейчас надо сделать так, чтобы ситуация не ухудшилась. Я говорю о Восточной Европе, о воссоединении Германии, о выводе войск из стран Варшавского договора и о самом Договоре, оставшемся не у дел. [Советское] сотрудничество на Ближнем Востоке, конечно, жизненно важно, но пока, как знать, мы можем оказаться без него6.

Судя по всему, Буш старался примирить интересы своей страны с явной личной симпатией к Горбачеву. Мысленно президент возвращался в недавнее прошлое и пытался понять, мог ли он или его администрация помочь Горбачеву избежать мятежа. Ему удалось убедить себя, что с американской стороны было сделано все возможное. В дневнике Буш ответил критикам, утверждавшим, что он слишком увлекся Горбачевым. В попытке переворота Буш видел оправдание своей политики в отношении центра и советских республик: “Если бы мы списали со счетов Горбачева и оказали большую поддержку Ельцину, пришлось бы наблюдать, как бунт военных и спецслужб принимает более уродливые формы, чем сейчас”.

Труднее было ответить на вопрос, достаточно ли сделали США и их союзники, чтобы поддержать Горбачева в июле на лондонском саммите “Большой семерки”, когда он просил о финансовой помощи. Первым этот вопрос поднял Брайан Малруни во время телефонного разговора с Бушем, который состоялся после пресс-конференции. Он напомнил Бушу о вопросе, заданном в Лондоне Гельмуту Колю: “Если через месяц Горбачева отстранят от власти и люди станут упрекать нас в том, что мы сделали слишком мало, то расценивать ли предлагаемые нами шаги как нечто такое, что мы должны сделать?” Коль, который был обязан Горбачеву объединением Германии и который яростней всех настаивал на том, чтобы предоставить СССР как можно больше кредитов, якобы ответил: “Совершенно верно”. И Буш, и Малруни знали, что на лондонском саммите Коль считал, что Горбачеву нужна помощь, и были вполне удовлетворены, когда канцлер изменил свою позицию, заявив, что Германия принимает решение Соединенных Штатов и остальных стран “семерки” выразить Горбачеву поддержку, но денег много не давать. “У вас еще есть сомнения, что его [Горбачева] свергли потому, что он слишком сблизился с нами?” – поинтересовался Малруни у Буша. “Думаю, уже никаких”, – ответил американский президент7.


Горбачев планировал вернуться из Крыма в Москву 19 августа. В отпуск он уехал 4 августа, примерно тогда же, когда Буш отправился в Уокерс-Пойнт. Как и вилла американского президента, резиденция Горбачева стояла у моря, но если Буш уехал в Мэн, спасаясь от жары, то Горбачев отправился на юг, чтобы понежиться на солнце: как и многие советские люди, он не представлял себе отпуска без загара и купания в Черном море. Но, в отличие от сограждан, он мог позволить себе шикарный, по советским меркам, отпуск.

В 1988 году для Горбачева близ поселка Форос построили виллу. Входящий в состав Большой Ялты Форос лежал примерно в 40 километрах от Ливадии, где в 1945 году проходила конференция с участием Франклина Рузвельта, Уинстона Черчилля и Иосифа Сталина. Особняк, известный как госдача № 11, или объект “Заря”, возвели в те годы, когда Горбачев и его соратники в Политбюро развернули кампанию за отмену привилегий для партийного руководства и госаппарата. В августе 1991 года, когда семья Горбачевых приехала в Форос, Раиса Максимовна распорядилась снять в пляжных домиках хрустальные люстры. Но и без люстр резиденция поражала роскошью.

“Зарю” построили в рекордные сроки на голых скалах. Чтобы придать местности приветливый вид, сюда привезли тысячи тонн земли, кустарники и деревья. Каждую зиму дожди и ветер отчасти обнажали скалы. Вместо утраченной почвы привозили новую. Рукотворный пляж, для устройства которого пришлось взорвать скалы и привезти сотни тонн песка, сообщался с террасой подъемником. Для защиты виллы от ветров, в этих местах особенно сильных, строители с помощью динамита углубились в породу, приспособив скалу под укрытие. Офицеры КГБ, которые обеспечивали безопасность, жаловались, что обороняться от атак и с моря, и с суши здесь трудно, но это место нравилось Горбачеву. Как и прежде, в августе 1991 года в Форос приехала и семья дочери Горбачева: тридцатичетырехлетняя Ирина Вирганская (в девичестве Горбачева), по профессии врач, ее супруг Анатолий, также врач, и две их маленькие дочери.

Восемнадцатое августа, последний день отпуска генсека, начался как обычно. Он и Раиса Максимовна проснулись около восьми часов утра, позавтракали. Около одиннадцати часов Михаил Сергеевич и его супруга, чьи перемещения отмечались охранниками под кодовыми обозначениями но и ill, спустились к морю. Раиса Максимовна отправилась купаться, а Михаил Сергеевич остался на пляже: несколько дней назад у него случился приступ радикулита. Отпуск у Горбачева, как всегда, был рабочим. После завтрака генсек просматривал речь, которую должен был произнести 20 августа в Москве на церемонии подписания нового Союзного договора – плода многомесячного лавирования и переговоров центра с набирающими все больший вес республиками. Около половины пятого Горбачев провел телефонный разговор с одним из своих помощников, Георгием Шахназаровым, который отдыхал на соседнем курорте и помогал готовить речь. Как оказалось, это был последний звонок Горбачева перед долгой паузой.

Несколькими минутами ранее два офицера КГБ, прибывшие в Крым вместе с генералом госбезопасности Юрием Плехановым, главой Службы охраны, приказали телефонистке Тамаре Викулиной из центра правительственной телефонной связи отключить Горбачеву все линии. Викулина попросила, чтобы генсеку позволили сделать еще один звонок – она только что сказала Горбачеву, что связывает его с Шахназаровым. Возражать офицеры не стали. Но едва разговор был окончен, как все линии, связывающие дачу с миром, были отключены – даже система связи, позволявшая президенту СССР отдать приказ о ядерном ударе. Президентский ядерный чемоданчик на следующий день намеревались отослать в Москву, где он должен был оказаться в руках мятежников, в числе которых были министр обороны маршал Язов и начальник Генштаба генерал Михаил Моисеев – обладатели двух остальных ядерных чемоданчиков. Военные получили бы абсолютный контроль над ядерным арсеналом8.

Горбачев заподозрил неладное в тот момент, когда Владимир Медведев, руководитель личной охраны, около 16.45 вошел в комнату, где генсек после обеда читал газету, и доложил, что из Москвы прибыла делегация: глава президентского аппарата Валерий Болдин, два секретаря ЦК КПСС и командующий сухопутными войсками генерал Валентин Варенников. Все, кроме Варенникова, были людьми проверенными, давно знакомыми, но тем не менее президент разволновался. Он поинтересовался у Медведева, как эти люди проникли на тщательно охраняемый объект. Медведев объяснил, что в составе делегации также генерал Плеханов, начальник Службы охраны КГБ, а значит, и самого Медведева. Что им нужно? Медведев не знал. Сам он к тому времени уже понимал, что дело идет к перевороту. Несколькими минутами ранее, когда Плеханов появился в его кабинете и попросил, чтобы приезжих провели к Горбачеву, Медведев попытался связаться с президентом по телефону “и понял, что действовали по хрущевскому сценарию. Все линии связи были отрезаны”9.

О том, что в стране, возможно, переворот, Горбачев догадался, когда сказал Медведеву, чтобы визитеры подождали, и поднял трубку. Он собирался позвонить своему давнему союзнику – председателю КГБ Владимиру Крючкову. Трубка молчала. То же самое с другими телефонами – всего их было пять, включая красный аппарат, установленный на случай, если Горбачеву придется принять на себя обязанности главнокомандующего. Теперь сомнений не оставалось. Мало того, что визитеры нарушили протокол, прибыв без приглашения. Они посмели изолировать советского лидера. Горбачев позвал к себе Раису Максимовну, а потом дочь и зятя. После краткого семейного совета было решено, что все поддержат Михаила Сергеевича. Горбачев позднее напишет, что он твердо решил не поддаваться давлению и не менять политический курс, чего бы это ни стоило. Момент был очень тревожный. “Все мы знали историю нашей страны, ее ужасные страницы”, – вспоминала Раиса Горбачева10.

Последним советским лидером, смещенным в 1964 году своими же подчиненными, был Никита Хрущев. Ему повезло: он остался жив. Все иные советские лидеры умерли, пребывая в должности, и некоторые из них – при обстоятельствах более чем подозрительных. Так, ходили слухи, что Сталина отравили: он умер, когда готовился нанести удар по ближайшим соратникам, в том числе по бывшему руководителю госбезопасности Лаврентию Берии. Предполагаемый инициатор убийства Сталина вскоре был арестован военными по приказу Хрущева, обвинен в работе на британскую разведку и расстрелян. Брежнев скончался в 1982 году, когда, по некоторым данным, готовил передачу власти в обход бывшего председателя КГБ Юрия Андропова. Согласно утверждениям Владимира Медведева, охранника Брежнева, много лет Андропов (наряду с некоторыми другими членами Политбюро) снабжал Брежнева снотворным; умер Брежнев во сне. Горбачев прекрасно знал историю своих предшественников и кремлевские обычаи11.

Учитывая прецеденты, было хорошим знаком то обстоятельство, что заговорщики решились на переговоры. Обсудив положение с семьей, Горбачев вышел к незваным гостям. Те уже были в здании. Одни сидели на диване, другие расхаживали по холлу второго этажа и поражались роскоши. Здесь они встретились с Горбачевым. Тот страдал от приступа радикулита и передвигался с трудом. Горбачев пригласил гостей в кабинет и, обращаясь к тем, с кем чувствовал себя непринужденнее, поинтересовался, не арестуют ли его. Его заверили, что нет. Визитеры объяснили Горбачеву, что приехали обсудить ситуацию в стране. Горбачев переменил тон. “Кого вы представляете и от чьего имени говорите?” – спросил он, едва заговорщики вошли в кабинет, где было всего два стула для посетителей. Они молчали. Горбачев повторил вопрос. Когда ему ответили, что они представляют комитет, включающий Крючкова, Язова и Янаева, президент спросил, кто учредил комитет: Верховный Совет? На этот вопрос у них не было ответа. Горбачев немедленно увидел их слабое место: комитет, который они представляли, был как минимум ‘^неконституционным”12.

Валерий Болдин, пятидесятишестилетний руководитель президентского аппарата, знавший Горбачева лучше всех, утверждает, что тот почувствовал себя несколько свободнее, когда услышал имена членов ГКЧП. Болдин вспоминает в мемуарах: сильнее всего президент боялся, что визитеры представляют его заклятого врага – Бориса Ельцина. В предыдущие дни Горбачев разговаривал по телефону с Крючковым, обсуждая политическую ситуацию. Горбачев опасался, что в последний момент Ельцин откажется подписать Союзный договор. Еще 14 августа Горбачев долго разговаривал с Ельциным, пытаясь убедить его не поддаваться давлению критиков, требовавших проведения всероссийского референдума о Союзном договоре. “В общем, мы попрощались на хорошей ноте, – написал Горбачев. – Хотя у меня остался осадок, не ушло ощущение, что Ельцин чего-то недоговаривает…”

Когда два дня спустя, 16 августа, Ельцин отбыл в Алма-Ату на встречу со своим союзником Нурсултаном Назарбаевым, обеспокоенный Горбачев позвонил в Москву Болдину и поинтересовался, известно ли ему о визите. “Ты понимаешь, как это называется. Сепаратно, проигнорировав мнение президента СССР, местечковые лидеры решают государственные вопросы. Это заговор”, – якобы сказал он своему помощнику, который уже был в сговоре с Крючковым. Восемнадцатого августа, когда заговорщики ступили на порог дачи в Форосе, Ельцин издал указ о переподчинении на территории РСФСР оптово-посреднических фирм бывшего Госснаба СССР. Так что сильнее всего Горбачева беспокоил именно Ельцин13.

Судя по воспоминаниям Болдина, в последние годы правления Горбачев давил на КГБ, чтобы тот прослушивал разговоры Ельцина. Делалось это вопреки протестам Крючкова, который докладывал, что его люди отказываются этим заниматься. Крючков передавал транскрипты Болдину, а тот – непосредственно Горбачеву. Советскому лидеру не давала покоя мысль о возможном альянсе политических противников, к которым он причислял не только Ельцина, но и своего либерального советника, “крестного отца перестройки” Александра Яковлева, а также военных. Особенно встревожила Горбачева расправа с Николае Чаушеску в декабре 1989 года. Обсуждалась возможность установления прямого президентского контроля над управлением КГБ, отвечающим за охрану президента. Горбачев серьезно увеличил штат личной охраны и повысил ей жалование. Кроме того, генсек стал чаще пользоваться бронированным лимузином. В августе 1991 года его охранники по-прежнему подчинялись Крючкову.

Не один лишь Горбачев хорошо помнил события в Румынии: люди, отвечающие за его безопасность, тоже держали их в памяти, но выводы делали совсем другие. И 18 августа не ожидавшие никого охранники Горбачева вышли навстречу лимузинам, держа наизготовку автоматы. Один из их начальников, генерал Вячеслав Генералов, приехал вместе с заговорщиками. Он дал команду опустить оружие, чтобы избежать румынского сценария (по вине охранников Чаушеску пролилась кровь, что впоследствии привело к его казни). Охранники пропустили незваных гостей через КПП. Главная линия обороны рухнула. Однако когда генсек попросил заговорщиков пройти в кабинет, места для генерала Плеханова, руководителя управления КГБ, в нем не нашлось. Для Горбачева он уже был изменником, который ради “спасения собственной шкуры” пошел на предательство14.

Горбачева, сидевшего в кабинете перед представителями заговорщиков, беспокоило не поведение охраны, а предательство тех, кому он доверял. Несмотря ни на что, он пытался выиграть политическое противостояние, которое вполне могло закончиться трагически для него и для его семьи. Как только стало ясно, что заговор составили не политические оппоненты, а те, кто перед ним заискивал, Горбачев почувствовал некоторое облегчение и уверенность в себе. “Все это были люди, которых я выдвигал и которые меня теперь предали!” – отмечал Горбачев в мемуарах. Раньше он держал этих людей в подчинении и даже теперь выставил Плеханова из своего кабинета. Болдина он оборвал на полуслове, обозвав его “мудаком”, который приехал “лекции читать о положении в стране”.

Гости были поражены. Предложенный ими выбор был таков: либо Горбачев подписывает указ о введении чрезвычайного положения, либо временно передает свои полномочия Геннадию Янаеву и остается в Крыму в силу “медицинских причин”, а они делают в Москве всю “грязную работу”. Заговорщики, многие из которых когда-то обсуждали с Горбачевым введение чрезвычайного положения в качестве запасного сценария, рассчитывали, что на одно из этих предложений он точно согласится. Горбачев категорически отверг оба. “Я сказал им, – вспоминал Горбачев, – что если вы действительно обеспокоены ситуацией в стране, давайте созывать Верховный Совет СССР, Съезд народных депутатов. Давайте обсуждать и решать. Но действовать только в рамках Конституции, закона. Иное для меня неприемлемо”. Горбачев снова оказался в своей стихии: переговоры, маневрирование, убеждение. Он попросил их раскрыть планы и назвал их затею губительной. “Вы подумайте и передайте товарищам”, – сказал он гостям, пожимая гостям на прощание руки. Генералу Валентину Варенникову, который особенно настойчиво требовал введения чрезвычайного положения, Горбачев сказал: “Очевидно, после такого разговора мы не сможем работать вместе”.

Когда делегация удалилась, Горбачев пересказал разговор семье и своему помощнику Анатолию Черняеву – аппаратчику с сильными либеральными убеждениями, автору многих горбачевских внешнеполитических инициатив. “Спокоен, ровен, улыбался”, – записал Черняев в дневнике несколько дней спустя. И все же Горбачев не мог смириться с тем, что его предали. Он не мог поверить, что Крючков был заодно с заговорщиками, а упоминание о том, что среди последних оказался еще и маршал Язов, ввергло его в шок. “А может, они его туда вписали, не спросив?” – спросил Горбачев, имея в виду верного ему министра обороны. Черняев шефу сочувствовал, но не мог удержаться от замечания, что все заговорщики – это его люди15.


Визитеры покинули дачу в растерянности. Водитель позднее рассказал, что по дороге в Форос они были полны энергии и разговаривали о погоде. На обратном же пути все были сердиты и молчали. Болдин позднее высказывал сожаление, что они не успели окунуться в море, как, вероятно, собирались: предполагалось, что разговор с президентом пройдет в дружеском тоне, он подпишет один из заготовленных документов, и у них еще останется время для купания. Все оказалось иначе. Возвращаясь, посетители Фороса не раз и не два поднимали бокалы, пытаясь успокоить расходившиеся нервы. И до того, как через два с половиной часа самолет сел в Москве, они успели осушить довольно вместительную бутылку виски, закусывая салом, хлебом и зеленью.

Они сразу же отправились в Кремль. В просторном кабинете премьер-министра СССР Валентина Павлова (когда-то здесь работал Сталин) их встретили главные заговорщики: сам Павлов, руководитель КГБ Крючков, министр внутренних дел Борис Пуго и вице-президент Янаев. Присутствовал и министр обороны Дмитрий Язов, в чьей преданности Горбачев уверял Буша несколько недель назад. Все уже знали об отказе Горбачева сложить полномочия: генерал Плеханов, глава службы охраны, из самолета позвонил Крючкову и рассказал о том, что произошло в Крыму. Теперь заговорщики дожидались возвращения делегации, чтобы услышать все из первых уст и решить, что делать16.

В очках, седой, с лысиной на полголовы, шестидесятисемилетний Крючков меньше всего производил впечатление заговорщика. “Гений канцелярии”, известный своим служебным рвением и предусмотрительностью, в начале 50-х годов оказался в МИДе, а потом в посольстве в Будапеште, где очутился под крылом у посла Юрия Андропова. (Во время их работы, в 1956 году, в Венгрии произошло восстание.) В 60-х годах Крючков вслед за своим покровителем перешел в КГБ, а в 1974–1988 годах возглавлял внешнюю разведку. В 1988 году Горбачев выдвинул его на пост председателя КГБ. У Крючкова были весьма могущественные покровители, в том числе близкий соратник Горбачева Александр Яковлев. Реформаторы хотели, чтобы КГБ возглавлял не “вахтенный идеологии”, как прежде, а человек с опытом международной работы, не понаслышке знающий, как отстает от Запада СССР.

Крючков отвечал этим условиям… по крайней мере, так казалось. На самом деле его работа за границей сводилась к пребыванию в Венгрии в 50-х годах, а единственным достоянием Запада, которое он ценил по-настоящему, было виски – продукт, недоступный простым советским гражданам. Роберт Гейтс, в те годы замдиректора ЦРУ, узнал о пристрастии Крючкова к этому напитку в декабре 1987 года, когда тот прилетал в Вашингтон в рамках подготовки первого визита Горбачева в США. Гейтс и Колин Пауэлл (тогда советник Рейгана по вопросам национальной безопасности) обедали с Крючковым в вашингтонском ресторане. Крючков попросил скотч. Переводчик, перейдя на английский, заказал “Джонни Уокер ред”, но Крючков поправил его, сказав, что хочет “Шивас ригал”. “У этого человека вкусы отнюдь не крестьянские”, – записал Гейтс. Лично ему Крючков напоминал скорее профессора, чем шефа разведки17.

Мало кто сомневался, что Крючков и многие другие заговорщики сначала поддерживали горбачевскую перестройку, трактуемую ими как совокупность реформ, направленных на усиление советской власти при сохранении ее основ. Но стоило им понять, что перестройка несет угрозу не только партии, к которой самые прагматичные из них уже не чувствовали идеологической привязанности, но и политическому устройству, а значит, и их месту в государстве, как их позиция переменилась. Роберт Гейтс, который в феврале 1990 года встречался с Крючковым в Москве, не мог не заметить перемену во взглядах последнего. Гейтс в Москве сказал Джеймсу Бейкеру, что Крючков “уже не сторонник перестройки” и что “Горбачеву следует проявить осторожность”: председатель КГБ поделился с американским гостем соображением, что “людей тошнит от перемен”, перестройка провалилась, экономика пришла в упадок, а межнациональные отношения портятся день ото дня. “Похоже, Крючков поставил крест на Горбачеве”, – вспоминал позднее Гейтс18.

Причина, побуждавшая заговорщиков к действиям, состояла в том, что их положение во власти оказалось под угрозой. Горбачев позднее предположил, что заговор созрел, когда им удалось подслушать один из самых конфиденциальных разговоров между ним и Ельциным в последние часы 29 июля 1991 года, за день до прилета Буша. Место действия – все та же дача в Ново-Огарево, где два дня спустя должны были состояться переговоры Горбачева и Буша; третьим участником встречи был Нурсултан Назарбаев. Они до полуночи обсуждали кадровые перестановки, которые должны были последовать за подписанием 20 августа Союзного договора. В новом правительстве Назарбаев должен был стать премьер-министром вместо Валентина Павлова. Ельцин настаивал на снятии Крючкова и Язова. Назарбаев хотел избавиться и от Янаева. Тогда, обсуждая дальнейшую судьбу своих людей, Горбачев чувствовал себя неловко, но все же дал согласие на отставку Крючкова и министра внутренних дел Пуго, однако отстоял Язова19.

По приказу Крючкова разговор был записан на пленку, и председатель КГБ понял, что действовать нужно незамедлительно. Но следовало дождаться момента, когда Горбачева не будет в Москве. В 1964 году Брежнев и его сообщники заключили тайный союз против Хрущева и наметили план действий, пока он был в отпуске. Через два дня после отлета Горбачева в Крым Крючков вызвал двух подчиненных и поручил подготовить предварительную оценку возможной реакции общества на введение чрезвычайного положения. Результаты не обнадеживали: эксперты пришли к выводу, что реакция будет в массе отрицательной. Нужно было дождаться ухудшения экономической ситуации. Но Крючков понимал, что выступить нужно прежде, чем Горбачев вернется и 20 августа подпишет Союзный договор. Была, конечно, некоторая надежда, что альянс Горбачева и Ельцина к тому времени распадется. Но Горбачев и Ельцин 14 августа в телефонном разговоре подтвердили свою готовность подписать договор.

Крючков тут же приказал своим помощникам разработать план введения в стране чрезвычайного положения. На следующий день, 15 августа, он распорядился прослушивать телефоны Ельцина и других демократически настроенных руководителей. Шестнадцатого августа Крючков и сообщники несколько раз собирались, чтобы обсудить дальнейшие шаги. На следующий день на секретном объекте “АБЦ” собралась расширенная группа (Крючков, высшие партийные и правительственные чиновники). Разговор начался с того, что премьер-министра Павлова – пока еще не участника заговора – спросили, знает ли он о своей грядущей отставке. Тот ответил, что “хоть сейчас готов в отставку”, но все-таки присоединился к путчистам. Впоследствии на допросах Павлов и другие участники встречи

17 августа утверждали, что снятие президента с должности даже не обсуждалось – они лишь собирались слетать в Крым и убедить его ввести чрезвычайное положение. Восемнадцатого августа к Горбачеву отправили делегацию, а перед этим президенту отключили связь и нейтрализовали его охранников. Даже если Крючков, Павлов и другие не считали себя заговорщиками, в ту минуту, когда прозвучал приказ отключить телефоны, они фактически стали таковыми20.

Делегация, летавшая в Форос, к десяти часам вечера 18 августа уже вернулась в Кремль. Язов вспоминал, что отчет заговорщиков прозвучал примерно так: “Он [Горбачев] их выгнал, подписывать документы не стал. В общем, мы, дескать, ‘засветились’. И если сейчас расходимся ни с чем, то мы на плаху, а вы – чистенькие…”

Согласия заговорщики достигли не сразу. Отказ Горбачева позволить им сделать “грязную работу” стал неожиданностью. Тот Горбачев, которого они знали – хитрый политик, – должен был поддаться давлению. Своим же отказом президент поставил заговорщиков в затруднительное положение. Продолжать курс на введение чрезвычайного положения означало нарушить закон. Заговорили о том, что уж если Горбачев отказался их поддержать, то следует отступиться. Болдин колебался: “Я знаю президента, он никогда не простит подобное обращение с ним”. Дороги назад уже не было – особенно тем, кто летал в Крым. Единственной надеждой оставалась передача Горбачевым президентских полномочий Янаеву – по состоянию здоровья21.

Этот вариант прежде рассматривался как запасной. Крючков и другие заговорщики не сомневались, что Янаев согласится, а сам вице-президент даже не подозревал о заговоре, пока, за несколько часов до возвращения делегации из Крыма, не переступил порог премьерского кабинета. Как и членов делегации, Янаева в тот момент трудно было назвать трезвым: известного своим пристрастием к застольям советского вице-президента вызвали прямо из-за стола в одном из подмосковных санаториев, куда он ездил навестить друга. За несколько часов до этого, ничего не зная о заговоре, Янаев разговаривал с Горбачевым по телефону и обещал на следующий день встретить его в аэропорту. Когда винные пары начали рассеиваться, Янаев очень расстроился из-за того, что на него взвалили это ‘^неконституционное” мероприятие. Хоть он и был вправе принять обязанности президента в случае недееспособности последнего, не было никаких доказательств того, что Горбачев нездоров.

Когда Крючков положил на стол указ из одного предложения, Янаев начал отпираться: президент должен вернуться после того, как отдохнет, поправится. Кроме того, вице-президент утверждал, что не готов взять на себя управление страной. Заговорщики не отступали. Переход власти в руки Янаева был для них единственной, пусть призрачной, надеждой на легитимацию заговора. Поэтому они давили на Янаева, упирая на то, что нужно навести в стране порядок и спасти урожай. Вице-президента убеждали, что основное бремя ляжет на них самих. Изображая “доброго полицейского”, Крючков сказал: “Подписывайте, Геннадий Иванович”, и тот подписал. Указ гласил:

В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента на основании статьей 127(7) Конституции СССР вступил в исполнение обязанностей Президента СССР с 19 августа 1991 года.

Затем и. о. президента Янаев подписал указ о создании Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП), куда, кроме него самого, вошли Крючков, Язов, Павлов и другие заговорщики. Действие Конституции приостанавливалось: вся власть в стране переходила к ГКЧП.

Необходимые документы подготовили заблаговременно. Несмотря на ссылки на Конституцию, ни один из указов ГКЧП не был конституционным. Дело было не только в том, что Янаев не имел права принимать полномочия Горбачева (ведь президент был дееспособен): даже Горбачев не обладал полномочием вводить чрезвычайное положение без согласия союзного и республиканских парламентов. Кроме того, отсутствовали и причины для объявления чрезвычайного положения: 18 августа 1991 года не было ни стихийных бедствий, ни техногенных катастроф, ни массовых беспорядков. Единственная критическая ситуация, которая пришла на ум авторам документов, касалась спасения урожая, но и в сельском хозяйстве положение было не лучше и не хуже обычного. Впрочем, Янаев и члены ГКЧП уже поставили свои подписи, а это значило, что Рубикон перейден и пришло время действовать. Янаев и Павлов уединились в кабинете и. о. президента и пили до рассвета. Владимир Крючков провел остаток ночи, встречаясь со своими замами, начальниками управлений. Идея ГКЧП принадлежала ему, и его подчиненные принимали непосредственное участие в составлении нужных путчистам документов и в первых тайных приготовлениях. Пришло время задействовать весь аппарат КГБ. В половине четвертого утра Крючков созвал высших чинов КГБ и объявил им о сворачивании перестройки. Демократическое руководство не владеет ситуацией, сказал он, имея в виду Горбачева и его либеральных советников, и пришло время ввести чрезвычайное положение22.


Первые новости о введении чрезвычайного положения (на срок до шести месяцев) были переданы по советскому радио и телевидению в шесть часов утра 19 августа. Теле– и радиостанции работали в таком режиме, как если бы в стране объявили траур по высшему руководителю. Когда умирали генсеки – Брежнев (1982), Андропов (1984), Черненко (1985), – радио и телевидение транслировали в основном классическую музыку и балет. Hе означал ли показ “Лебединого озера” кончину очередного лидера? Наверняка это никто не знал. Прозвучало лишь заявление о болезни Горбачева, не подкрепленное, однако, медицинским заключением23.

Горбачев, проведший в Форосе бессонную ночь, узнал о собственном смещении благодаря небольшому радиоприемнику, сохранившемуся у него по недосмотру заговорщиков. “Какое счастье, что он оказался с нами! – записала в дневнике Раиса Горбачева. – По утрам, бреясь, Михаил Сергеевич обычно по нему слушал ‘Маяк’. Взял его с собой в Крым. Стационарный приемник, имеющийся здесь, в резиденции, ни на одном диапазоне не дает приема. Маленький ‘Сони’ работает”. Ночь выдалась тревожной. “К нашей бухте подошло несколько больших военных кораблей, – писала Раиса Максимовна. – ‘Сторожевики’ необычно приблизились к берегу, постояли минут пятьдесят, а затем отошли, отдалились. Что это? Угроза? Изоляция с моря?” Ни она сама, ни ее муж не знали ответа на этот вопрос24.

Появление необычно большого числа патрульных кораблей возле дачи Горбачева было одним из немногих фактов, которые ЦРУ могло предоставить президенту Бушу в довесок к официальным советским сообщениям. Еще одно донесение гласило, что самолет Горбачева не покидал Крым. Американцы знали, что Горбачев там, однако никто не мог сказать, что с ним.

Вечером 19 августа президент Буш надиктовал текст заочного обращения к Горбачеву:

Вот я сижу с разноречивыми собранными донесениями и совершенно не знаю, вернетесь ли вы, Михаил. Надеюсь, вы не допустите чего-либо компрометирующего вас лично и в случае вашего возвращения на вас не падет тень. Надеюсь, Ельцин, требующий вашего возвращения, проявит твердость и не позволит силам, стоящим за этим гнусным переворотом, себя одолеть.

Слова его звучали как молитва. И можно было лишь догадываться, будет ли она услышана25.


Глава 3 Цыпленок по-киевски | Последняя империя. Падение Советского Союза | Глава 5 Бунтарь



Loading...