home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5

Бунтарь

Вначале седьмого утра Бориса Ельцина разбудила дочь Татьяна. Ночью он прилетел из Алма-Аты, где встречался с Нурсултаном Назарбаевым, и проспал не больше пяти часов. Сначала Борис Николаевич не мог взять в толк, что стряслось, однако когда Татьяна сообщила ему о перевороте, первой реакцией Ельцина было: “Это же незаконно”.

На календаре было 19 августа. Вечером предыдущего дня все мысли Ельцина занимало предстоящее подписание Союзного договора. Он не знал, чего после этого ждать от Горбачева: не попытается ли тот настроить против России среднеазиатские республики, лояльные президенту СССР? Теперь же Ельцин сидел, не отрываясь от телевизора. Стало ясно, что Горбачев не входит в число членов ГКЧП. Подписание договора отменялось. И что теперь делать?

Первой взяла себя в руки Наина Иосифовна Ельцина: “Боря, кому звонить?” Большинство членов российского руководства жили поблизости от дачи Ельцина в правительственном поселке Архангельское-2. В отличие от Горбачева, у Ельцина связь работала. Собравшиеся застали Ельцина в глубокой задумчивости. Никто не сомневался, что произошел переворот. Судя по составу ГКЧП, у заговорщиков в руках оказались все инструменты власти. Правительство России осталось “бумажным тигром”: у него были министерства и ведомства, но отсутствовал контроль над армией, КГБ и внутренними войсками. Демократически избранным мэрам Москвы и Ленинграда (с сентября 1991 года – Санкт-Петербурга) теоретически подчинялась местная милиция, но и только. Мысль начать с ГКЧП переговоры быстро отогнали. Руководство России решило положиться на свой народ.

Ельцин и члены правительства стали готовить обращение: “В ночь с 18 на 19 августа 1991 года отстранен от власти законно избранный президент страны”. Российское руководство объявило действия ГКЧП незаконными и призвало “граждан России дать достойный ответ путчистам и требовать вернуть страну к нормальному конституционному развитию”. Борис Ельцин, премьер-министр Иван Силаев и спикер парламента Руслан Хасбулатов призвали к всеобщей забастовке до выполнения следующих требований: предоставление Горбачеву возможности обратиться к стране; немедленный созыв внеочередного Съезда народных депутатов СССР. Обращение было написано от руки и перепечатано дочерью Ельцина. Основные тезисы продиктовали по телефону российскому вице-президенту Александру Руцкому, находившемуся в Москве. Заместитель московского мэра Юрий Лужков сел в машину и уехал в столицу с копией обращения. Президент поручил ему поднимать москвичей.

Было около девяти часов утра, и Ельцину предстояло решить, что делать. Оставаться на даче или ехать в Москву? “Мы опасались, что нас здесь [в Архангельском-2] ‘накроют’”, – вспоминал премьер-министр Силаев. Это было несложно, но не меньшей была и угроза, что российских лидеров арестуют по дороге. Охрана сообщила, что у поселка появились вооруженные сотрудники КГБ, а к столице идут танки, и предложила тайно доставить Ельцина на лодке по Москве-реке до дороги, а оттуда машиной до Москвы. Президент отказался. Он решил открыто ехать в Белый дом – так окрестили москвичи огромное здание российского парламента – и руководить сопротивлением оттуда. В глазах Наины Иосифовны стояли слезы. Когда Ельцин надел бронежилет и стал готовиться к отъезду, она пыталась отговорить его: “Что дает этот ваш бронежилет? Голова-то открыта. А главное – голова… Слушай, там танки, что толку от того, что вы едете? Танки вас не пропустят”. Ельцин ответил: “Нет, они меня не остановят”. И тогда Наина Иосифовна по-настоящему испугалась. Сам Ельцин несколько иначе вспоминает свой ответ. “Надо было что-то сказать, – писал он в мемуарах, – и я сказал: ‘У нас российский флажок на машине. С ним не остановят’”. Из ельцинских воспоминаний не совсем понятно, какой флаг он имел в виду: РСФСР (красное полотнище с вертикальной голубой полосой слева, под которым он несколько недель назад давал президентскую присягу) или триколор (официальный флаг Российской империи, а позднее – Февральской революции 1917 года). Именно трехцветный флаг стал символом ожиданий народа в дни путча.

Несколько часов спустя Ельцин взобрался на один из танков, окружавших Белый дом, и зачитал воззвание к народу. Его помощники развернули трехцветное знамя. “Этот импровизированный митинг не был пропагандистским трюком, – делился воспоминаниями Ельцин. – После выхода к людям я испытал прилив энергии, громадное внутреннее облегчение”. Теперь Ельцин возглавлял сопротивление заговорщикам, якобы намеревающимся спасти Советский Союз. Россия восстала против собственной империи1.

Для большинства заговорщиков бессонная ночь 18 августа сменилась не менее тревожным утром. Едва пробило пять часов, как председатель КГБ Владимир Крючков отдал приказ отправить командующему Московским военным округом Николаю Калинину бланки распоряжений об аресте. Премьер-министр Валентин Павлов требовал схватить тысячу оппозиционеров. Крючков был настроен не столь радикально: его список насчитывал около семидесяти имен, включая либерально настроенных помощников Горбачева Эдуарда Шеварднадзе и Александра Яковлева. Имелся также краткий список из восемнадцати фамилий, куда входили активисты союза “Щит” – отставные офицеры, которых заговорщики считали наиболее вероятными кандидатами на роль организаторов массовых протестов. Имя Ельцина в кратком списке не значилось.

Президент России не входил в число личных друзей Горбачева, и путчисты рассчитывали привлечь его на свою сторону. Крючков направил спецгруппу КГБ “Альфа” к даче Ельцина с приказом “обеспечить условия для переговоров” российского президента с советским руководством. Это означало арест; однако вскоре Крючков передумал. Он надеялся, что Верховный Совет СССР придаст перевороту законный вид и старался избегать опрометчивых действий. Немотивированный арест такой заметной фигуры, как Ельцин, не мог не вызвать вопросов у парламента. Поэтому было решено ждать: если Ельцин пойдет на сотрудничество, трогать его не будут; а если нет, то его арестуют за нарушение чрезвычайного положения. По расчетам заговорщиков, это должно было дискредитировать Ельцина. Путчисты верили, что большинство устало от анархии и с радостью примет их сторону. Вот почему утром 19 августа никто не препятствовал Ельцину: “Альфе” приказали не останавливать президента по пути в Москву2.

В десять часов утра, когда заговорщики собрались в кабинете и. о. президента Янаева на первое рабочее заседание ГКЧП, Крючков известил собравшихся о контакте с президентом России. Результат не воодушевлял: “Ельцин отказывается сотрудничать. Я с ним разговаривал по телефону. Пытался вразумить. Бесполезно”. Это была неудача, но причин волноваться у путчистов не было.

К шести часам утра танки Таманской дивизии окружили Останкино; еще час спустя в город начали входить остальные подразделения Таманской и Кантемировской дивизий, хорошо знакомые москвичам по парадам на Красной площади. Всего в город были направлены около 4 тысяч человек личного состава, более 350 танков, около 300 бронетранспортеров и 420 грузовиков. Они съезжались в столицу вместе с возвращавшимися с дач горожанами. Военная техника запрудила трассы. Лимузин Ельцина едва успел проскочить.

Москвичи на чем свет стоит ругали генералов и пробки, но к солдатам относились вполне дружелюбно. Они заговаривали со срочниками, чей средний возраст не превышал девятнадцати лет, несли им еду и интересовались: зачем вы приехали? Будете ли стрелять? Ответа на первый вопрос ни солдаты, ни офицеры не знали, но точно знали, что стрелять в гражданских не станут. С другой стороны, заговорщики были уверены, что события развиваются по их сценарию. В Москве никто не митинговал, предприятия работали в обычном режиме, а призыв Ельцина к всеобщей забастовке остался без ответа. Его обращение с танка выглядело эффектно, но людей возле Белого дома, которые смогли его слышать, было немного. Ситуация за пределами Москвы также казалась спокойной. Крючкову непрерывно докладывали об обстановке. Позднее он вспоминал: “Везде было спокойно. Первая реакция обнадеживала, даже пошла какая-то эйфория…”3

Теперь настало время объяснить советскому народу и международному сообществу, чего же хотят заговорщики. В пресс-центр МИД на пресс-конференцию, назначенную на шесть часов вечера, пригласили множество иностранных корреспондентов и тщательно отобранных советских. (Там же несколько недель назад, после подписания договора по СНВ, проводили совместную пресс-конференцию Буш и Горбачев.) Уставший и подавленный Геннадий Янаев, который вчера и понятия не имел о заговоре, должен был как-то преподнести его публике. Крючков, Язов и Павлов отказались встречаться с общественностью – они предпочли управлять закулисно, – а остальные заговорщики, включая министра внутренних дел Бориса Пуго, уселись за длинным столом перед сотнями журналистов4.

“Дамы и господа, друзья, товарищи, – сказал Янаев, открывая пресс-конференцию, – как вы уже знаете из сообщений средств массовой информации, в связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Михаилом Сергеевичем Горбачевым обязанностей президента СССР, на основании статьи 127(7) Конституции СССР вице-президент СССР приступил к временному исполнению обязанностей президента”. Янаев напирал на то, что страна из-за реформ оказалась в очень непростой ситуации, и пообещал обеспечить как можно более широкое обсуждение нового Союзного договора. Когда он закончил, журналисты смогли обратиться к членам ГКЧП с вопросами. В тот день после обеда путчисты закрыли московские газеты с либеральным уклоном, а вечером собирались задействовать находящееся под их контролем телевидение для освещения переворота в желаемом ракурсе. В зале присутствовали съемочные группы телевидения. Расчет заговорщиков был прост: пресс-конференцию вел “свой” человек, и если кто-либо из иностранцев задал бы неудобный вопрос, его быстро “оттенили” бы “правильными” вопросами лояльных журналистов.

Вначале все шло как по маслу. Звучали вопросы, сформулированные так, чтобы помочь Янаеву обосновать применение чрезвычайных мер и осудить действия Бориса Ельцина. Корреспондент “Правды” сказал, что призыв Ельцина к всеобщей забастовке может “привести к самым трагическим последствиям”. Однако после иностранцы обрушили на членов ГКЧП град вопросов о здоровье Горбачева и указали на незаконный характер переворота. Но самым болезненным оказался удар, нанесенный Татьяной Малкиной. Молодой репортер “Независимой газеты” (одной из закрытых путчистами) проникла на пресс-конференцию без приглашения. Когда ничего не подозревающий ведущий дал слово ей, она поинтересовалась: “Понимаете ли вы, что сегодня ночью совершили государственный переворот? Какое из сравнений вам кажется более корректным – с семнадцатым или шестьдесят четвертым годом?” Параллель с большевистским переворотом и смещением Хрущева была более чем очевидна.

Янаев уклонился от ответа, сказав лишь, что данный случай не имеет прецедентов. Но следующий вопрос иностранного журналиста пришелся в точку: не консультировал ли гэкачепистов генерал Пиночет, возглавивший в 1973 году переворот в Чили? По залу прокатился смех, послышались аплодисменты. Ведущий призвал к порядку. Янаев отказался признать, что действия ГКЧП нарушают Конституцию, и пообещал, что до 26 августа будет созван Верховный Совет. Кроме того, он как мог убеждал присутствующих, что предан “своему другу президенту Горбачеву” и с нетерпением ждет его выздоровления и возвращения. Перед конференцией Янаев получил от Горбачева сообщение с требованием восстановить связь в Форосе и предоставить самолет. Требование было отклонено. Вместо этого охрана подключила телевизионный кабель, чтобы Горбачев и члены его семьи смогли увидеть пресс-конференцию5.

Пресс-конференция вышла провальной. Телекамеры показали стране изможденного аппаратчика с не очень здоровым лицом, странной стрижкой, дрожащим голосом, заложенным носом и руками, которые он не знал, куда девать. Янаев, не очень известный стране и не слишком уважаемый теми, кто его знал, лишь подтвердил опасения путчистов: стране стало ясно, что с властью можно не только спорить, но и высмеивать ее. В тот же вечер выяснилось, что гэкачеписты не вполне контролируют и телевидение. В вечерней программе “Время” не только зачитали обращение ГКЧП к народу и упомянули о пресс-конференции, но и рассказали о том, что происходит у Белого дома, где сторонники Ельцина строили баррикады. Теперь москвичи понимали, что сопротивление возможно, и знали, куда идти.

После пресс-конференции стало ясно, что у заговорщиков нет лидера. Тайным вдохновителем переворота был Крючков, но формально власть получил Янаев, а он, будучи искушенным аппаратчиком, пытался удержаться на вершине единственным известным ему способом – избегая ответственности. Валентин Павлов, призывавший к жесткому воздействию на оппонентов и забастовщиков, допился до гипертонического криза и отлеживался в больнице. Маршал Язов и министр внутренних дел Пуго были на ножах с тех пор, как их подчиненных стали привлекать для борьбы с национально-освободительными движениями и ни одна из сторон не собиралась признать себя ответственной за неудачи. В Минобороны приехала супруга Язова Эмма и стала умолять мужа порвать с ГКЧП и позвонить Горбачеву. Язов сказал: “Эмма, ты пойми, я один”. Маршал смотрел трансляцию пресс-конференции и качал головой. “Дима, – сказала Эмма Евгеньевна мужу, – с кем ты связался! Ты же над ними всегда смеялся”6.

После пресс-конференции члены ГКЧП собрались в кабинете Янаева. От эйфории не осталось и следа. Теперь они увидели: Ельцин представляет собой реальную угрозу. Утро 20 августа началось со служебной записки КГБ о допущенных накануне ошибках: ГКЧП не смог ввести чрезвычайное положение, определить местонахождение и изолировать лидеров оппозиции, перекрыть каналы связи между оппозиционными группами и поставить под контроль медиаресурсы. Была еще одна плохая новость: вероятность того, что Верховный Совет одобрит действия ГКЧП, таяла на глазах, поскольку ползли слухи, что Горбачев жив и здравствует. В то утро Крючков, Язов и Пуго приказали разработать план штурма Белого дома7.


Весь день 19 августа Борис Ельцин провел в Белом доме. Его жена Наина, младшая дочь Татьяна и другие члены семьи укрылись в небольшой квартире на окраине Москвы, принадлежавшей президентскому охраннику. Они покинули Архангельское-2 вскоре после того, как лимузин с российским флажком умчал президента в Москву. Семью посадили в “рафик” охраны. Боре и Маше, маленьким детям старшей дочери Ельцина Елены, сказали, что если охранники прикажут лечь на пол, они должны немедленно подчиниться. “Мама, они в голову стрелять будут?” – спросил мальчик. Эта фраза потрясла семью. При выезде из поселка микроавтобус осмотрели сотрудники КГБ. В ночь на 20 августа Татьяна из уличного телефона-автомата позвонила в Белый дом, но ей так и не удалось поговорить с отцом. Ее заверили, как она вспоминала, что “все нормально, папа практически не спит, непрерывно работает, настрой боевой”8.

Ельцин чувствовал себя в своей стихии. Исходящие от него чувство силы и убежденность в победе создали российскому лидеру такую ауру, о которой члены ГКЧП могли лишь мечтать. Харизматический политик, тонко чувствующий настроение масс, Ельцин с готовностью шел на риск, чего нельзя было сказать о его конкурентах, в том числе и о Горбачеве. Подобно Линкольну и Черчиллю, в кризисных ситуациях Ельцин проявлял лучшие черты своего характера, а вот в спокойное время нередко чувствовал растерянность, даже депрессию. Такое было с ним, к примеру, после снятия с должности первого секретаря Московского горкома партии осенью 1987 года: тогда он даже попытался покончить с жизнью, ударив себя в грудь канцелярскими ножницами. Он “лечился” от депрессии алкоголем, удивлял сторонников и противников непредсказуемым поведением. Но сейчас президент был на коне9.

Девятнадцатого августа президент России объявил переворот неконституционным, а учреждения и армейские части на территории РСФСР перевел в свое прямое подчинение: теперь КГБ СССР, внутренние войска и Вооруженные Силы должны были исполнять приказы президента России – и ничьи больше. Правда, в глубине души Ельцин готовился к худшему. Доклады, полученные в тот день ГКЧП, не обманывали: страна вовсе не готовилась к всеобщей политической забастовке. К концу дня объявили забастовку лишь несколько шахт в далекой Кемеровской области.

За оборону Белого дома отвечал сорокачетырехлетний вице-президент РСФСР Александр Руцкой. В прошлом военный летчик, он воевал в Афганистане и дважды был сбит; будучи схвачен агентами пакистанской разведки, он якобы получил предложение эмигрировать в Канаду в обмен на сотрудничество с ЦРУ, однако сохранил верность своей стране. Впоследствии Руцкого освободили из плена. Он получил звание Героя Советского Союза, был избран в парламент, а в мае 1991 года выдвинут кандидатом в вице-президенты в паре с Ельциным. Бунтарь и кадровый военный, Руцкой был идеальным кандидатом на роль организатора обороны Белого дома, которая в значительной мере зависела от опыта “афганцев”. Однако ни плохо вооруженные люди Руцкого, ни наспех возведенные баррикады, построенные москвичами по образцу тех, которые в январе 1991 года сооружали литовцы в Вильнюсе у своего парламента, не устояли бы против крючковского спецназа и танков Язова. Ельцин, Руцкой и другие российские руководители прекрасно это понимали. Им оставалось уповать на то, что ГКЧП не отдаст приказ о штурме, а если это все же произойдет, солдаты откажутся стрелять10.

Ельцин пытался склонить на свою сторону вошедших в Москву военных. Президент лично обращался к командующим. Один из первых его звонков, сделанных еще из Архангельского, был адресован генералу Павлу Грачеву, сорокатрехлетнему ветерану Афганистана, главнокомандующему ВДВ. Ельцин встречался с ним несколько месяцев назад во время президентской кампании, и тогда генерал заверил, что готов защищать российское правительство. Теперь настало время проверить решимость генерала. Переворот не был возможен без участия десантников – одних из немногих боеспособных родов войск Советской Армии, и в худшем случае Ельцин просто узнал бы, какие настроения царят среди них. Все время путча он непрерывно общался и с реальными, и с потенциальными противниками11.

Главное сражение за то, на чьей стороне окажется армия, развернулось на улицах. Москвичи, сначала потрясенные видом танков, скоро перешли к тактике, оказавшейся для заговорщиков роковой: они сближались с “солдатиками”. Слово за слово с отставником, привлекательной девушкой, приветливой бабушкой – и солдаты оказались не готовы стрелять. Представители новой формации – предприниматели, поддержавшие Ельцина и опасавшиеся лишиться бизнеса при новом режиме, организовали доставку к Белому дому провианта и алкоголя, чтобы поддержать дух не только его защитников, но и военных, расположившихся по периметру ельцинской цитадели. Язова это привело в ужас. Стремясь не допустить братания, командиры принялись тасовать подразделения. И все же Ельцину удалось создать ситуацию, когда Язову и его окружению стало непросто заручиться поддержкой своих же войск. Первая победа Ельцина была достигнута в основном благодаря усилиям москвичей, к которым он воззвал в полдень 20 августа.

Радиостанция “Эхо Москвы” непрерывно рассказывала о событиях у Белого дома. Из телерепортажей накануне вечером граждане узнали, куда им идти. Если бы они не откликнулись, как уже проигнорировали ельцинский призыв к забастовке, ничто не спасло бы от разгрома нарождающуюся российскую демократию. Однако люди отозвались. Выступавшего с балкона Ельцина слушало около ста тысяч москвичей. Они развернули огромный триколор. Флагами поменьше украсили балкон, с которого Ельцин обращался к городу и стране. Он выступал, стоя за пуленепробиваемыми щитами, и охранники при первой же возможности увели его внутрь, опасаясь, что на соседних крышах могут укрываться снайперы.

Нехватки в ораторах в тот день не было. В течение трех часов они сменяли друг друга, а собравшиеся скандировали: “Ельцин, мы с тобой!”, “Россия жива!” и “Хунту под суд!” Выступили, кроме прочих, бывший министр иностранных дел Горбачева Эдуард Шеварднадзе и поэт Евгений Евтушенко: последний назвал Белый дом “раненым мраморным лебедем свободы, защищенным народом” и “плывущим в бессмертие”. Присутствовал и всемирно известный виолончелист Мстислав Ростропович: он узнал о перевороте из новостей и тут же прилетел из Парижа. Попав в Белый дом, он выступил перед его защитниками, а потом даже взял в руки автомат. Елена Боннэр, вдова Андрея Сахарова (отца советской водородной бомбы и политического диссидента), расшевелила толпу, рассказав анекдот из семейной жизни. Как-то она поинтересовалась у кагэбэшника, почему о ее муже распространяют ложь. “Это пишется не для нас с вами, а для быдла”, – ответил сотрудник госбезопасности. “Вот то же самое и с хунтой, – объяснила Боннэр. – Все говорится и пишется для быдла. Они думают, что мы – быдло”. Слушатели Боннэр не считали, что они – быдло. Когда организаторы митинга обратились к участникам с призывом защищать Белый дом, откликнулись тысячи людей12.


Когда митинг близился к концу, Ельцин получил долгожданный сигнал о поддержке. По городскому телефону, который КГБ не отключил, донесся голос Джорджа Буша. Наконец президенту США удалось хоть кому-нибудь дозвониться. Днем 19 августа, за несколько минут до того, как Буш, еще в Кеннебанкпорте, дал первую публичную – очень сдержанную – оценку переворота, Андрей Козырев, сорокалетний министр иностранных дел при Ельцине, вызвал американского поверенного Джима Коллинза. Он намеревался вручить письмо Ельцина Бушу. “Я обращаюсь к вам, господин Президент, – писал Ельцин, – в надежде привлечь внимание всего мирового сообщества, и прежде всего Организации Объединенных Наций, к событиям, происходящим в СССР, а также к необходимости вернуть законно избранную власть и восстановить М. С. Горбачева на посту Президента СССР”13.

К середине утра в Вашингтоне получили письмо, и зам-советника по национальной безопасности Роберт Гейтс зачитал его по телефону Бренту Скоукрофту, сопровождавшему президента в полете из Мэна в столицу. После краткого обсуждения Буш и Скоукрофт решили, что письмо является достаточным основанием для ужесточения официальной позиции. Заниматься расстановкой акцентов выпало Скоукрофту. Генерал удалился в хвостовой отсек самолета и занялся прессой. Перед объективами он заявил, что заговорщики принадлежат к консервативному крылу и стремятся свернуть реформы, а правительство США не приветствует этот шаг, продолжая считать его ‘^неконституционным”. Президентская администрация постепенно ужесточала оценку, хотя, возможно, и не так быстро, как хотелось Ельцину. Его письмо стало первым официальным обращением из Москвы, но президент России не единственный стучал в то утро в американскую дверь14.

Посол Виктор Комплектов, один из советских чиновников, несколько недель назад сопровождавших Буша в Киев, посетил Госдепартамент, а потом и Белый дом и вручил послания от нового кремлевского начальства. “Я передаю вам это сообщение в поистине критический момент в судьбе Советского Союза и международного положения”, – так начиналось обращение Геннадия Янаева к президенту Бушу. В письме говорилось о решении заговорщиков проводить антиперестроечную политику и в то же время содержалось обещание продолжать реформы. В конце текста, подготовленного экспертами КГБ, Янаев добавил краткое послание от себя, которое опровергало содержащееся в письме утверждение о болезни Горбачева: “Михаил Сергеевич находится в полной безопасности, его жизни ничто не угрожает”. Письмо Комплектов вручил дежурившему в Белом доме Гейтсу, который в тот момент оказался высшим должностным лицом из присутствовавших. “Я обошелся без любезностей и светских разговоров и вообще пытался оказать как можно более холодный прием”, – позднее вспоминал Гейтс15.

Гейтс только что закончил совещание заместителей глав ключевых государственных органов, созванное в 9.30 в оперативном штабе Белого дома. Участники совещания пришли к мнению, что тон американских заявлений относительно переворота должен быть осуждающим. Сказалось влияние доклада Ричарда Керра – заместителя директора ЦРУ. Аналитики управления склонялись к мысли, что исход переворота неясен. Гейтс вспоминал:


Мы в Вашингтоне все отчетливее ощущали, что в Москве что-то не так… Почему до сих пор действует телефонная и факсимильная связь с Москвой? Почему практически ничто не нарушает повседневного хода жизни? Почему не проведены аресты демократической “оппозиции” по всей стране – или хотя бы в Москве? Как режим мог позволить оппозиции забаррикадироваться в здании российского парламента и беспрепятственно пропускал людей туда и оттуда? Мы начали склоняться к мысли, что действиям зачинщиков не хватало согласованности, и, вполне возможно (это лишь предположение), они были готовы дать задний ход.

Было принято решение ужесточить формулировку, добавив слова об “осуждении”. Гейтс согласовал это со Скоукрофтом, который был еще в самолете. Заявление попало в вечерние новости и спасло лицо администрации, начавшей день с заявлений, от которых отдавало попустительством16.

Еще более жесткое заявление одобрили во время второго заседания комитета первых заместителей, которое созвал Гейтс в пять часов вечера. На совещании присутствовали Буш, Брент Скоукрофт и председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Колин Пауэлл. К тому времени были добыты новые свидетельства растерянности заговорщиков. Ричард Керр сформулировал точку зрения ЦРУ так: “Это не похоже на традиционный путч. Он осуществляется не очень профессионально. Они пытаются постепенно, один за другим, брать под контроль силовые центры, а путч не бывает успешным, если действовать поэтапно”. Сводки показывали, что президент уже может выбрать тон пожестче. Новый документ начинался словами: “Мы глубоко обеспокоены событиями последних часов в Советском Союзе и осуждаем антиконституционное применение силы”. В нем цитировалось письмо Ельцина Бушу с просьбой потребовать от заговорщиков “восстановить законно избранные органы власти” и “подтвердить”, что Горбачев по-прежнему президент СССР17.

Ельцин получил сигнал, что Буш принял его сторону. Но звонить российскому президенту американец не спешил. Это было понятно, если учесть не самое приятное впечатление, произведенное Ельциным во время недавнего визита Буша в Москву. Буш попросил помощников соединить его с Горбачевым, но тот не отвечал. Президент США знал о противоборстве Горбачева и Ельцина и старался избегать действий, способных обострить их вражду. Впрочем, ход переворота не оставлял ему выбора. Вечером 19 августа помощники американского президента пришли к заключению, что шефу придется позвонить Ельцину18.

Утром 20 августа телефоны Горбачева продолжали молчать. Скоукрофт подготовил докладную записку, в которой объяснял, почему Буш обязан позвонить Ельцину. У американцев было очень мало достоверной информации о стремительно меняющейся ситуации. Скоукрофт объяснил президенту, что Ельцин укрывается в Доме правительства РСФСР примерно с сотней российских депутатов. Кроме того, ходили слухи об аресте Ельцина. По другим слухам, Горбачев находился в Москве. Американская разведка не могла это ни подтвердить, ни опровергнуть, и советник по национальной безопасности хотел, чтобы президент получил информацию из первых рук. Имелись и другие причины: “Позвонив утром президенту Ельцину, вы покажете, что поддерживаете его, а значит, и конституционный процесс, нарушенный переворотом. Уже тот факт, что вы звонили, явится для него поддержкой… Даже если у Ельцина сложится впечатление, что мы готовы на нечто большее, нежели общая поддержка, это уже важно”. Российского лидера следовало убедить в том, что США поддерживают его призыв к возвращению власти Горбачеву. Кроме того, американцы собирались установить контакт с организаторами путча, чтобы не допустить применения силы19.

Разговор с Ельциным состоялся 20 августа после восьми часов утра по вашингтонскому времени. “Вот, интересуюсь, как у вас дела”, – начал президент, забыв поприветствовать собеседника. “Доброе утро”, – отозвался Ельцин, хотя в Москве был поздний вечер. “Доброе утро, – сказал Буш, не особенно вникая в разницу во времени. – Хочу узнать из первых рук, как ваши дела”. Буш скрывал радость: ему удалось дозвониться до Ельцина, которого считали арестованным. Как и предсказывал Скоукрофт, звонок воодушевил президента России. “Здание Верховного Совета и администрации президента окружено, – рассказывал Ельцин, – штурм может начаться в любую минуту. Мы здесь круглые сутки. Уезжать никто не собирается. Я призвал людей встать на защиту законно избранной власти, здесь уже сто тысяч”. Перед российским Белым домом как раз заканчивался митинг, на котором Ельцин обратился к людям с просьбой о помощи.

“Мы полностью поддерживаем ваше требование вернуть Горбачева и законное правительство”, – заверил Буш после того, как выслушал пространный рассказ о перевороте и требованиях оппозиции. Ельцин попросил Буша сплотить мировых лидеров во имя поддержки российской демократии, а также посоветовал воздержаться от звонка Янаеву. Президент США прислушался к совету. Буш и Ельцин договорились, что на следующий день созвонятся снова. Удивительно, но разговор воодушевил не только Ельцина. “Удачи! Поверьте, мы восхищаемся вашим мужеством и чувством долга. Мы сочувствуем и молимся за вас. Весь американский народ выражает вам поддержку. Вы на верном пути”, – сказал в заключение Буш. Этот тон разительно отличался от того, которым он начал разговор20.

Решительность, проявленная тысячами москвичей, породила у Ельцина осторожный оптимизм. Но тревога не уходила: имелись признаки того, что заговорщики готовят атаку. Около двух часов дня Ельцина посетил генерал Александр Лебедь, чьи десантники располагались по периметру Белого дома – якобы для охраны. Лебедь только что получил приказ отвести подчиненных, и в этом случае Белый дом остался бы беззащитным. Генерал отказался подчиниться приказу Ельцина не отводить подразделения, напомнил о военной присяге и подсказал единственно возможный способ спасти ситуацию: Ельцин должен издать указ о назначении себя главнокомандующим. Ельцин колебался. Лебедь позднее вспоминал:

С точки зрения военной, взять это здание особого труда не составляло. Я так позднее и докладывал на заседании одной из парламентских комиссий. На вопрос: “Взяли бы Вы, товарищ генерал, Белый дом?” я твердо ответил: “Взял бы”. На меня посмотрели снисходительно: “Это как же? У нас защитники, у нас баррикады…” – “Посмотрите, какие у вас стены”. – “Ну что, красивые стены”. – “Да, красивые, только полированные. Потолки тоже красивые, пластиковые. Полы паркетные. Ковры, мягкая мебель.” Возмутились: “Говорите по существу”. – “Я по существу и говорю. С двух направлений в здание вгоняется 2–3 десятка ПТУРов [противотанковых управляемых ракет] без особого ущерба для окружающей его толпы. Когда вся эта прелесть начнет гореть, а хуже того, дымить, а в дыму сольются воедино лаки, краски, полироль, шерсть, синтетика, подтяни автоматчиков и жди, когда обитатели здания начнут выпрыгивать из окошек. Кому повезет – будет прыгать со второго, а кому не повезет – с четырнадцатого.”21

Ближе к вечеру в ельцинский Белый дом стали поступать сведения о неминуемом штурме. К защитникам явился сотрудник КГБ, утверждавший, что его подразделение получило приказ атаковать парламент. Эти данные подтверждали помощники Ельцина, поддерживавшие связи с “афганцами”, служившими в Вооруженных Силах и КГБ. В пять часов вечера вице-президент Руцкой распорядился, чтобы у Белого дома добровольцы начали занимать оборону. Было объявлено о создании российских (не советских) Вооруженных Сил. Ельцин наконец решил назначить себя главнокомандующим. С радостью принимались известия о переходе в Москве на сторону оппозиции подразделений Советской Армии, внутренних войск и КГБ. Их число непрерывно росло. В шесть часов вечера женщинам предложили покинуть Белый дом. Радиостанция “Эхо Москвы” призывала москвичей прийти к парламенту и помочь отстоять демократию.

Когда на город опустился сумрак, у здания парламента находилось около пятнадцати тысяч человек. Среди них была и Тереза Сабонис-Чейфи, аспирантка Школы общественных наук и международных отношений им. Вудро Вильсона (Принстон), которая приехала в Москву в январе 1991 года и обладала более чем скромными познаниями в русском языке. “Я блуждала в толпе, – вспоминала Сабонис-Чейфи, – и выкрикивала: ‘Товарищи! Мне нужен переводчик’. Я определенно предпочла бы быть русской среди русских”. Вскоре ее зачислили в подразделение, охранявшее подступы к Белому дому. Опасаясь, что военные применят газ для разгона толпы, стали раздавать противогазы. Сабонис-Чейфи писала: “Создавали кордоны из людей со сцепленными руками – первый непосредственно у стен, а затем второй. Первый кордон составляли только мужчины, и они не сразу поняли, что не хватает противогазов большого размера. После женщины, которым впору были противогазы, присоединились к первому кордону. Я оказалась во втором, мы контролировали въезд”.

Тем временем валившийся с ног от усталости Ельцин готовился вздремнуть. Но прежде начальник его охраны Александр Коржаков потребовал определиться, что тот станет делать в случае штурма: укроется в подвале или переедет в американское посольство? В подвале “потом мы сами, без посторонней помощи погибнем”, объяснил Коржаков, а в посольстве президент смог бы “скрываться долго и всему миру рассказывать о событиях в России”. Ельцин произнес: “Хорошо”. Коржаков выставил возле кабинета вооруженную охрану; спать же президент отправился в кабинет врача в другой части здания.

У Белого дома спала в автобусе простоявшая не один час в оцеплении и проверявшая документы (ни разу не предъявив собственный американский паспорт!) Тереза Сабонис-Чейфи22.


Глава 4 Крымский пленник | Последняя империя. Падение Советского Союза | Глава 6 Триумф



Loading...