home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Любовь во время чумы

Я всегда выступала в защиту свободы любви с ее глубиной самореализации, радостью новизны, волнующей непредсказуемостью. Однако СПИД в очередной раз напоминает нам, обитателям общего дома под названием планета Земля, о горькой истине: любые события и явления — войны, ядерные испытания, эпидемии и в не меньшей степени любовь, — как бы далеко они ни происходили, не могут не касаться нас с вами. Потому что мир наш становится все теснее.

И хотя счастье всегда возможно, в эту эпоху смены веков тяжкое проклятие ложится на любовь, превращая ее в опасную и трудную дилемму. СПИД представляет для нас смертельную угрозу, и есть только один способ отвести ее от себя: осторожно выбирать партнера, заниматься безопасным сексом, не ограничиваться презервативами как средством защиты. Пусть мои читатели не воспринимают эти строки как неуместную попытку прочитать им лекцию на нравственные темы или пропагандировать пуританский образ жизни. Я ни в коем случае не выступаю за отмену свободного выбора в любви, за обуздание необъяснимой и неуемной страсти. Нет. И меньше всего хочу вмешиваться со своими советами в чужую личную жизнь. Однако опасность подстерегает всех нас, независимо от сексуальной ориентации.

Я также не пытаюсь прикинуться первооткрывательницей правды о том, что неразборчивость в половых связях стала главной причиной распространения по всему миру апокалипсического проклятия под названием СПИД. Вот почему, встречаясь по долгу моей работы со многими людьми, я всякий раз удивляюсь их неведению, и чаще это касается молодежи, относительно опасных последствий некоторых их поступков, ведь они воспринимают секс как своего рода карточную игру, в которой либо повезет, либо нет, или, выражая такой взгляд их же словами: «от чего-то же надо умирать»…

Конде сложил газету. До коих пор? — спросил он себя. Неразборчивая в половых связях дочь умерла за день до написания статьи, и причина ее смерти, еще менее романтичная и экзотическая, чем СПИД, а мать тем не менее сподобилась накропать эту галиматью о необходимости безопасного секса в конце столетия. Идиотка! В эту минуту Конде сожалел о том, что руки у него от рождения растут не из того места. На обязательных уроках труда в школе ему никогда не удавалось сложить из листа бумаги голубя или даже толком свернуть кулек, несмотря на помощь учительницы, в которую был влюблен. Но сейчас он приложил все старание и почти заботливо сантиметр за сантиметром разорвал газетную страницу, отделив от нее прочитанный текст. Потом поднялся, слегка наклонившись вперед, и привычным движением подтер вырванным клочком задницу. Затем бумагу бросил в корзину и спрыснул освежителем воздуха.


Марио Конде осмеливался мечтать о будущем только в состоянии влюбленности. Когда он зажигал огни надежд и ожиданий, это было верным показателем того, что он влюблен и счастлив, а грустные воспоминания и меланхолия, бывшие его неизменными спутниками на протяжении более чем пятнадцати лет постоянных неудач, будут вот-вот изгнаны с его территории. После того как ему пришлось бросить университет, отложить в долгий ящик свои литературные труды и похоронить себя в информационном отделе, где приходилось сортировать сведения о повседневных ужасах, происходивших в столице и по всей стране (личности преступников, modus operandi, [26]динамика роста преступности, данные полицейского учета), судьба взялась играть над ним злые шутки. Сначала Конде женился не на той женщине, затем с промежутком меньше чем в год умерли по очереди родители, а следом Тощий Карлос вернулся из Анголы с перебитым хребтом, чтобы остаток жизни не вылезать из инвалидной коляски и медленно загибаться, как подрубленное дерево. Счастье и радость жизни остались в прошлом, словно в западне, и с каждым годом все больше превращались в непостижимую утопию, и только благодатное дыхание любви, как в сказках про добрых волшебниц, могло снова сделать их реальными и осознанными. Но даже влюбившись в женщину с рыжими волосами и неутолимым сластолюбием, Марио Конде не забывал: неумолимо приближается тот миг, когда света в его жизни будет не больше, чем в лунную ночь. Все более призрачными становились надежды на то, что он начнет писать, а также чувствовать и вести себя как нормальный человек; сокращалась вероятность выигрыша в изменчивой лотерее счастья, потому что его жизнь будет неразрывно связана с судьбой Тощего Карлоса, после того как Хосефина навсегда отойдет в мир иной и Конде откажется — а он обязательно откажется — оставить друга в доме инвалидов, где царят печаль и воздержание. Страх этой развязки, которая наступит рано или поздно и застанет Конде психологически не подготовленным, чтобы принять ее, лишал его сна и мешал дышать. Одиночество тогда представлялось ему беспросветным и бесконечным туннелем, поскольку — об этом он тоже не забывал, как и о многом другом, — ни одна женщина не решится пройти вместе с ним через великое испытание, уготованное ему судьбой… Но судьбой ли?


Только влюбляясь, Марио Конде позволяет себе роскошь не думать несколько мгновений о своем не подлежащем обжалованию приговоре и ощущает желание писать, танцевать, заниматься сексом, открывая в себе клубок животных инстинктов, которые посылают его телу и сознанию счастливый импульс и возрождают былые мечты и забытые ожидания. По той же причине его не покидает надежда, что наступит тот неповторимый день в его эротической биографии и свершится заветное желание: мастурбировать, глядя на обнаженную женщину, играющую томную мелодию на сверкающем саксофоне.

— Разденься, пожалуйста, — просит он ее, и улыбка покорности и сладострастия играет на губах Карины, когда она стягивает с себя блузку и брюки. — Совсем разденься, — говорит Конде и, увидев ее голой, подавляет в себе одно за другим желания обнять ее, поцеловать, хотя бы коснуться, но раздевается сам, не сводя с нее глаз. Он удивляется отсутствию оттенков в красновато-темном цвете ее кожи; выделяются только пятна сосков и волосы на лобке, а также четкие очертания оснований рук, грудей и ног, плавно соединенных в единое целое. Чуть плосковатые бедра, словно созданные для материнства, выглядят более чем многообещающе. Все поражает его, когда он познает эту женщину.

Потом Конде раздевает и саксофон, который оказывается неожиданно тяжелым, и впервые чувствует пальцами гладкую, холодную поверхность инструмента, ставшего частью его эротических фантазий, тех, что здесь и сейчас превратятся в самую осязаемую действительность.

— Садись сюда. — Конде показывает ей на стул и вручает саксофон. — Сыграй что-нибудь красивое, — просит он и садится чуть в отдалении на другой стул.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Карина, поглаживая металлический мундштук.

— Съесть тебя, — отвечает он и требует: — Играй.

Карина медлит, продолжая тереть мундштук, и неуверенно улыбается. Наконец берет мундштук в рот, продувает, увлажняя его своей слюной, и та повисает между ним и губами серебряными нитями. Карина опускается на край стула, раздвигает ноги, помещает между ними длинный чубук саксофона и закрывает глаза. Золотистый раструб инструмента издает хрипловатый, сдержанно-пронзительный звук, и Марио Конде чувствует, как мелодия впивается ему в грудь, а оцепеневшая фигура Карины — глаза зажмурены, ноги распахнуты, открывая в самой глубине плоть цвета еще более темного, более красного, чем тело, груди подрагивают вместе с ритмом музыки и дыхания, — возбуждает в нем желание небывалое и нестерпимое. Он ощупывает глазами каждый бугорок и каждую впадинку женского тела, и пальцы обеих рук неспешно пробегают по всей длине члена, который начинает источать янтарные капли, облегчая это скольжение. Конде приближается вплотную к Карине и к музыке и лиловой головкой члена, будто раскаленной от напряжения, гладит ее по шее, по спине, по всем позвонкам по очереди, по лицу — глазам, щекам, лбу, — оставляя на ее коже влажную полосу, похожую на след раненого зверя. Она судорожно набирает полную грудь воздуха и перестает играть.

— Играй, — опять велит ей Конде, однако вместо приказа звучит лишь жалобный шепот, и Карина выбирает вместо холодного металла горячую плоть.

— Дай мне, — просит она и целует воспаленную головку треугольной формы в своем новом измерении, прежде чем переключиться на мелодию, которую извлекают не только губы, но весь ее рот… Они переходят в комнату и занимаются любовью на чистых простынях, пахнущих солнцем, мылом, всеми ветрами Великого поста; умирают, воскресают и снова умирают…

Конде завершает церемонию сотворения пены и разливает кофе по чашкам. Карина сидит в его футболке — одной из тех, что он постирал сегодня днем; футболка закрывает ей лишь самый верх бедер. На ногах у нее сандалии, изготовленные Ржавым Кандито. Конде с повязанным вокруг талии полотенцем подтаскивает стул и садится вплотную к Карине.

— Останешься на ночь?

Карина пробует кофе и поднимает глаза на Конде:

— Вряд ли, у меня завтра много работы. Мне лучше лечь спать в своей постели.

— Мне тоже лучше лечь спать в твоей постели, — уверяет Конде не без иронии.

— Марио, не торопи события. У нас ведь все только начинается.

Он закуривает сигарету и едва удерживается, чтобы не бросить спичку в раковину, но встает и находит металлическую пепельницу.

— Я начинаю тебя ревновать, — говорит он и пытается улыбнуться.

Карина просит у него сигарету и два раза затягивается. Конде чувствует, что в самом деле начинает ревновать.

— Ты прочитала книгу?

Карина утвердительно кивает и допивает свой кофе.

— Ты знаешь, она подействовала на меня угнетающе. А тебе она нравится, наверное, потому, что ты немного похож на этих братьев, придуманных Сэлинджером. Тебе нравится, чтобы жизнь была наполнена терзаниями.

— Мне не нравятся терзания. Сама жизнь такая, и я ее не выбирал. Я даже тебя не выбирал, ты просто встретилась мне на пути. Когда человеку переваливает за тридцать, наступает пора учиться смирению: что не сбылось, то не сбудется, и так у всех; если повезло с самого начала, будет везти и дальше, если нет — привыкай быть неудачником до конца. И я привыкаю. Но если жизнь вдруг преподносит подарок вроде тебя, поневоле обо всем забудешь. В том числе о рекомендациях Каридад Дельгадо.

Карина трет руками голые бедра и пытается натянуть на них край футболки.

— А что, если мы не сможем оставаться вместе?

Конде остолбенело смотрит на нее. Он недоумевает, как после такого обилия любви Карине может прийти в голову подобное. Но признается себе, что эта мысль подспудно теплится и в его сознании.

— И думать об этом не хочу. Не могу об этом думать, — говорит он. — Карина… я считаю, что предназначение мужчины реализуется в поиске, а не в находке, хотя все исторические открытия, казалось бы, венчают приложенные усилия — золотое руно, Америка, теория относительности… любовь. Предпочитаю быть искателем вечного, не похожим на Ясона или Колумба, которые, проделав долгий путь, достигли цели, а после умерли в нищете и забвении. Лучше уж странствовать в поисках несуществующего Эльдорадо. Пусть я никогда не открою тебя, Карина, никогда не найду, как Ясон нашел на дереве золотое руно, охраняемое драконом. Не позволяй мне завладеть тобой, Карина.

— Когда ты говоришь так, мне становится страшно, — произносит она и встает со стула. — Ты слишком много думаешь. — Карина подбирает с пола забытый саксофон и убирает в футляр. Край короткой футболки ползет вверх; Конде смотрит на крепкие ягодицы с красными пятнами от стула и думает: нет ничего плохого в том, что у нее маленькая попка. Зато она слишком женщина, больше, чем женщина, а значит, уже почти мифическая богиня, говорит он себе, и тут раздается телефонный звонок.

Конде смотрит на ночной столик, где стоят часы, — непонятно, кто может звонить так поздно.

— Да, — говорит он в трубку.

— Конде, это я, Сисерон. Дело осложняется.

— А что случилось, старик?

— Ландо Русский объявился в Бока-де-Харуко, на берегу лимана. Уже собирался помахать нам ручкой с катера, но мы успели его захомутать. Ты рад?

Конде перевел дух. У него посветлело на душе, как будто на горизонте появился лучик солнца, слабенький, но предвещающий скорый рассвет.

— Я в восторге! Когда ты передашь его мне? — Не дождавшись ответа с другого конца провода, лейтенант повторил вопрос с легкой досадой: — Сисерон, когда ты отдашь мне Русского?

— Завтра утром, годится?

— Отлично, только постарайся, чтобы он хоть немного поспал. — И положил трубку.

Вернувшись в гостиную, он застает улыбающуюся, одетую Карину, которая держит в руке футляр с саксофоном на манер чемодана, словно готовая отправиться в путь.

— Я ухожу, полицейский, — говорит она, и Конде хочется связать ее. Уходит, думает он, уходит от меня. Мне вечно придется искать встречи с ней.


предыдущая глава | Злые ветры дуют в Великий пост | cледующая глава