home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


~~~

Ветер дул с юга, овевал колонну легковых автомобилей и автобусов, остановившихся на центральной дорожке кладбища, разнося запахи увядших цветов и бензина, память о смертях недавних и смертях давних. Катафалк продвинулся на несколько метров вперед, предоставляя скорбящим возможность применить на практике обретенный за многие годы опыт — выстроиться в очень дисциплинированную очередь, хотя здесь не было опасений, что ты уйдешь с пустыми руками, не приходилось и записываться. Просто люди приготовились следовать за гробом до вырытой для него могилы. Длинную вереницу возглавляла вдова Хоррина с двумя сыновьями, которых Конде тоже не знал, майор Ранхель и другие полицейские начальники в форменных мундирах со всеми регалиями и знаками отличия. Церемония оказалась слишком печальной для сегодняшнего весьма жалкого состояния Конде — у него болели голова, печень, сердце и душа, и, когда процессия, похожая на сонно извивающуюся змею, доползла до кладбищенской часовни, он сказал Маноло:

— Ты иди, а я потом догоню, — и отошел в сторонку.

Солнце резало глаза даже через темные очки, и Конде присел на бордюрный камень в тени плакучей ивы. В числе немногих полицейских он явился на похороны в гражданской одежде, без портупеи, и ему пришлось запихивать обратно за ремень выпавший из-под него пистолет. Единственным облегчением стала ничем не нарушаемая, если не считать шума в собственной голове, кладбищенская тишина. Ему не хотелось слушать заведомо предсказуемые прощальные речи над гробом капитана — был хорошим отцом, хорошим полицейским, хорошим товарищем… На кладбище приходят не для того, чтобы узнать о бывших качествах покойного, тем более если они известны. Конде закурил. Его внимание привлекли несколько женщин, принесших свежие цветы на чью-то могилу рядом с часовней и сметающих пыль с надгробной плиты. Они не просто наводили порядок, но делали это со значением, и Конде припомнились разговоры о том, что на кладбище есть могила Чудотворицы, к которой наведываются паломники просить помощи у ее сострадательной души по самым насущным проблемам, и они часто необъяснимым образом обретают желаемое. Он встал и направился к могиле. Рядом на лавочке сидели три женщины, еще две продолжали усердно наводить порядок; теперь они сметали нанесенные ветром листья, поправляли букеты цветов в глиняных вазах. Головы у всех были покрыты черными платками, отчего женщины становились похожи на неутомимых испанских крестьянок. Они громко обменивались более или менее достоверными слухами о предстоящем сокращении еженедельной нормы яиц и совершенно точной информацией о готовящемся повышении цен на них. Не спросив разрешения, Конде сел на ближайшую лавочку и стал разглядывать могилу, где были цветы, свечки, четки с черными бусинами; там же стояла размытая женская фотография в застекленной рамке.

— Скажите, это Чудотворица? — спросил Конде ближайшую к нему женщину.

— Да, сеньор.

— А вы постоянно ухаживаете за ее могилой?

— По очереди, примерно раз в месяц. Поддерживаем чистоту, объясняем, что и как, тем, кто приходит с просьбами.

— У меня есть просьба, — сказал Конде.

Возможно, внешность незнакомого мужчины не вызвала доверия у женщины, негритянки лет шестидесяти с толстыми мягкими руками, потому что она несколько мгновений молча смотрела на него.

— Чудотворица много раз доказывала свое могущество. Наступит день, когда восторжествует истина и Церковь признает ее святой, возлюбленной дочерью Господа. Хорошо, если, обращаясь к ней с просьбой, вы возложите на могилу какое-нибудь приношение — цветы, свечи, чтобы осветить ей путь, но вообще-то единственное необходимое условие — верить, искренне верить, и только тогда просить у нее помощи, а после прочитать молитву — «Отче наш» или «Аве Мария», — ту, что вам больше нравится. И просить надо от всего сердца, с большой верой. Понимаете?

Конде кивнул и вспомнил про Хоррина. Наверное, прощание уже началось. Дед прослужил с капитаном тридцать лет и обязательно скажет о его безупречной службе обществу, о семье, о жизни. Потом Конде посмотрел на могилу и стал вспоминать какую-нибудь молитву. Он действительно хотел обратиться с просьбой к Чудотворице и потому постарался собрать осколки отвергнутой им веры, но сумел вспомнить только начало «Отче наш», а дальше приплел строчки из «Латиноамериканского Отче наш» уругвайского поэта Бенедетти, популярного в его университетские годы, когда шло повальное увлечение латиноамериканской культурой и даже крикливые рок-группы переключились на не менее убогое и пародийное исполнение фольклора андских народов с использованием индейских свирелей, тамбуринов; все они дружно нацепили пончо, а некоторые вместо английского языка пели даже на кечуа и аймаре. Но сейчас вера ему была просто необходима. Какая вера? Я атеист, но у меня есть вера. Вера во что? Почти ни во что. Слишком большое чувство безысходности, чтобы осталось пространство для веры. Но ведь ты мне поможешь, правда, Чудотворица? У меня к тебе только одна просьба, но великая просьба, и поскольку ты умеешь совершать чудеса, ты мне поможешь, так как мне нужно чудо размером вот с это кладбище, чтобы обрести то, о чем я тебя попрошу, понимаешь?.. Надеюсь, ты меня понимаешь и слышишь: я хочу стать счастливым. Прошу слишком многого? Надеюсь, что нет, только не забывай обо мне, хорошо, Чудотворица?

— Большое спасибо, — сказал Конде негритянке, поднимаясь с лавочки.

Та не переставала наблюдать за ним и улыбнулась:

— Приходите, если понадобится, сеньор.

— Да, наверное, зайду еще, — пообещал он и на прощанье махнул рукой женщинам, которые от яичной темы перешли к куриному мясу и привычному отсутствию оного в продаже. Все тот же философский вопрос: яйцо или курица?

Конде вернулся на центральную дорожку кладбища и увидел, как справа приближаются те, кто присутствовал на погребении. Надев темные очки, он пошел к машине, испытывая желание сесть, и самому себе казался слабым и смешным, и понимал, что теряет силы. У меня будто кости размягчаются. До чего докатился! Дернул дверь, она оказалась заперта. Со стороны Маноло — тоже. На заднем сиденье увидел открученную антенну. Этот даже мертвым не доверяет, подумал Конде. И еще подумал: она совершит для меня чудо?


— Как все прошло?

Коллега по прозвищу Грек в полицейской форме ждал их под миндалевым деревом, посаженным возле въезда на автостоянку управления. Он приветствовал подошедшего Конде, небрежно кивнув, и доложил:

— Без проблем. Были у него дома в восемь утра, как велел Маноло, позвали мать, объяснили, что проводим рутинные следственные действия в связи с арестом Орландо Сан Хуана, потом разбудили парня, он еще спал. Ребята Сисерона провели обыск, но ничего не нашли.

— А парень как тебе показался?

— Довольно борзый, начал права качать, но думаю, только для виду пыжился.

— Вы ему еще что-нибудь сказали?

— Нет, ничего. Креспо сторожит его там, у тебя в закутке. Мы все приготовили, как велено.

— Поехали наверх, Маноло, — приказал Конде, и все трое вошли в здание управления, обычно очень оживленное, но в этот ранний час практически безлюдное. Лифт будто специально поджидал их с раскрытыми дверями. Чудеса начались? — спросил себя Конде и нажал кнопку нужного этажа.

Уже в коридоре сержант Мануэль Паласиос набрал полные легкие воздуха, как ныряльщик, готовящийся к прыжку с вышки:

— Приступим?

— Давай! — сказал Конде и пропустил его вперед.

Маноло открыл дверь маленького кабинетика, где сидели Ласаро Сан Хуан и Креспо с плешивой головой. При виде сержанта Креспо встал и почти по-военному отсалютовал ему.

— Ведите задержанного, — велел ему Маноло.

Конде ждал их в коридоре. Руки молодого человека были скованы спереди наручниками.

— Снимите наручники, — приказал Конде, а сам внимательно вгляделся в лицо Ласаро Сан Хуана. Хотя он был совсем не похож на Ландо Русского, в их чертах проступало что-то родственное: та же потерянность во взгляде и жесткая прямая линия тонких, почти невидимых губ. Парень казался старше своих недавно исполнившихся восемнадцати. Хорошее, вполне взрослое телосложение, развитая мускулатура. Угреватое лицо выдавало молодость, но несколько красных прыщиков не могли уменьшить его мужскую привлекательность. Волосы аккуратно расчесаны на прямой пробор. Он отнюдь не казался испуганным. Что ж, Лисетта с одинаковым аппетитом потребляла и свежее и залежалое, зато таким образом вкушала дважды. Этот юноша, очевидно, был ее любимым лакомством, подумал Конде. Им и подавилась.

Нестройной цепочкой они проследовали по коридору и вошли в лифт. Кто-то нажал кнопку следующего этажа, и они очутились в таком же коридоре, только двери по сторонам были из стекла с алюминием. Пройдя через две из них, открыли третью, деревянную, за которой находилось крошечное темное помещение. Сбоку на стене висела занавеска. Маноло указал молодому человеку на единственный стул, и тот сел. Только после этого Креспо включил свет.

— Ласаро Сан Хуан Вальдес? — вопросительно произнес Маноло, и парень утвердительно кивнул. — Учащийся одиннадцатого класса подготовительной школы Ла-Виборы, так?

— Да.

— Отлично, ты знаешь, почему находишься здесь?

Ласаро огляделся по сторонам, словно знакомясь с местом, где находился:

— Мне сказали, что в школе ведется расследование.

— Знаешь или догадываешься, какое расследование?

— Наверное, смерти учительницы Лисетты. Я был тогда в курилке, когда вот этот товарищ вошел и спрашивал о ней. — Он указал взглядом на Конде.

— Верно, — сказал Маноло. — Учительница Лисетта была убита во вторник восемнадцатого, ближе к полуночи. Задушена полотенцем. Перед этим имело место половое сношение, а кроме того, ее жестоко избили. Еще раньше в ее квартире распивали спиртные напитки и даже курили марихуану. Что тебе известно обо всем этом?

Парень опять посмотрел на Конде, который шевельнулся, закуривая сигарету.

— Ничего, откуда мне что-то может быть известно?

— Ты уверен? Звони Греку, — велел Маноло Креспо.

Полицейский взял телефонную трубку и невнятно сказал что-то. Положил трубку. Тем временем Маноло увлекся чтением маленького блокнотика и перелистывал его, забыв о присутствующих. Конде молча курил с рассеянным видом, будто происходящее его не касается и он заранее знает, чем все закончится. Сидя посреди комнатушки, Ласаро Сан Хуан переводил взгляд с одного на другого, словно ожидал, какую оценку ему выставят за сданный экзамен. В глазах его все отчетливее прорастала неуверенность, как сорная трава на хорошо удобренной почве.

В деревянную дверь стукнули два раза, и в проеме нарисовалась костлявая фигура Грека. Вокруг меня сплошные тощие, и сам скоро буду тощим, подумал Конде. Грек принес с собой лист бумаги. Он отдал его Конде и молча вышел. Лейтенант подержал листок перед собой и кивнул, многозначительно взглянув на Маноло. Глаза Ласаро Сан Хуана перебегали с одного лица на другое. Выставлять ему оценку никто не торопился.

— Ну что ж, Ласаро, с этой минуты разговор пойдет серьезный. Восемнадцатого числа ты находился дома у учительницы Лисетты — там найдены отпечатки твоих пальцев. Весьма вероятно, что именно ты переспал с ней в тот вечер: у тебя кровь группы О, и сперма, обнаруженная при вскрытии у нее во влагалище, тоже принадлежит человеку с такой группой крови. — Маноло подошел к занавеске на стене слева от Ласаро и отдернул ее. За ней открылось полупрозрачное стекло, за которым, как в многократном зеркальном отражении, в самом конце можно было видеть уменьшенную картинку такой же комнатки, отличающейся только еще более скудной обстановкой, отсутствием действия и меньшим числом персонажей. — Вот сидит твой двоюродный брат Орландо Сан Хуан, обвиняемый в незаконном хранении и обороте наркотиков, в попытке нелегального выезда из страны и угоне государственного плавсредства. Он сознался во всех этих преступлениях, а также рассказал, что во вторник восемнадцатого марта после семи вечера ты заходил к нему домой, где пробыл некоторое время. Установлено также, что марихуана, которую незаконно хранил твой брат, и та, что найдена в туалете квартиры Лисетты, идентичны. Как видишь, Ласаро, ты влип в историю с убийством и наркотиками как следует. Даже если вздумаешь отказаться от дачи признательных показаний, таких улик любому суду будет предостаточно. И это еще не все! Тот товарищ, что принес нам заключение экспертизы, после сразу же отправился за твоими дружками из Пре: Луисом Густаво Родригесом и Юри Сампером, которые в беседе с нами, без всякого сомнения, многое подтвердят. Как видишь, все действительно очень серьезно. Ну что, будешь говорить?

Конде наблюдал, как происходит перемена: будто волна поднялась у Ласаро изнутри и просочилась сквозь кожу, после чего он сник, мышцы словно бы сдулись, опала грудная клетка. Куда-то исчез ровный пробор посредине, и волосы стали похожи на сбившийся парик. Прыщи на лице потемнели, и оно больше не казалось ни красивым, ни мужественным, ни даже молодым. Профессиональная интуиция подсказала Конде, что близится эпилог этой истории. Зачем этому юноше понадобилось убивать школьную учительницу? И вообще, как восемнадцатилетний молодой человек мог решиться на подобное зверское преступление? Почему тяга человека к веселью и развлечениям может положить начало его разложению, которое уже ничем и никогда не остановить, даже после ожидающих Ласаро Сан Хуана десяти-пятнадцати лет тюремных лишений и суровых испытаний в окружении таких же убийц, воров, насильников и мошенников, которые будут состязаться между собой за право воспользоваться темной сердцевиной его красоты и молодости и рано или поздно слопают его со всеми потрохами себе на радость? Этого Ласаро, в отличие от библейского Лазаря, не спасет никакое чудо.


— Значит, так — я не убивал и не спал с ней в тот вечер, клянусь матерью! Луис и Юри вам это подтвердят, вот увидите. Остальное, значит, правда, вечеринка была, Лисетта сама ее устроила. Подошла ко мне в школе на переменке и говорит: послушай, Лапчик, — это она меня так звала, понимаете? — заскакивай ко мне сегодня вечерком, у меня ром есть. Я с ней, это самое, несколько месяцев уже, с декабря то есть, сплю с ней — она меня с уроков отпускает, а я чего, не мужик, что ли? Но в школе об этом никто не мог знать, я только Луису и Юри рассказал, и они поклялись, что никому не проболтаются, и свое слово держат, я уверен. Тогда я, значит, и их позвал, пошли, мол, выпьем, оторвемся, и черт меня попутал заскочить домой к Ландо и спереть у него пару косяков — из тех, что он сам курит, и я знал, что они у него в пачке из-под «Мальборо», в твердой, значит, а пачка в кармане куртки в его комнате. Один раз он при мне достал из нее сигарету и ушел, а я украл несколько штук, а потом еще — раза два-три. И больше ничего, встретился с ребятами у дома Лисетты примерно в половине девятого, поднялись к ней, выпили, послушали музыку, потанцевали, а потом, значит, зашмалил я косячок и пустил по кругу — и всё, но она не захотела, говорит, лучше рома еще выпью, дала Юри денег и послала в «Ниагару», и он купил еще два пузыря, вот и все. Короче, Лисетта уже здорово набралась, а нам троим жрать захотелось, потому что мы не ели ничего, у нее в доме никогда еды не бывает, и мы ушли часов в одиннадцать, доползли вместе до автобусной остановки и разъехались, ребята на пятнадцатом, а я на сто семьдесят четвертом, он ближе всех останавливается к моему дому, и на этом всё, всё. А назавтра мы узнали про убийство, перепугались насмерть и решили, что лучше, значит, никому не говорить, что мы у нее были, иначе нас сразу заподозрят, вот как вы. Все так и было, клянусь матерью. Я не убивал ее и не спал с ней в тот день. Вы спросите у Юри и Луиса, мы все время вместе были, они подтвердят…


Слишком много загадок сразу, сказал себе Конде. Он хотел поразмыслить над запутанным убийством Лисетты, но ему не давала сосредоточиться другая загадка — неожиданное исчезновение Карины. Куда она могла запропаститься вчера вечером? После допроса Ласаро Конде опять попытался до нее дозвониться, и тот же вчерашний женский голос ответил: нет, Карина вчера не приходила, но звонила по телефону, и я передала ей вашу просьбу. Разве она вам не перезвонила? Эта новость попутным ветром раздула паруса сомнений и подозрений и погнала их на полной скорости в свободное плавание по морю, заполненному колючими водорослями недоверия. Конде знал только, что предприятие, на котором работает Карина, находится в Эль-Ведадо, но романтическое настроение помешало ему проявить профессиональный интерес и уточнить адрес. Да и не было в этом необходимости, поскольку живет-то она совсем рядом, за углом от дома Тощего. А расспрашивать женщину, отвечающую ему по телефону — мать Карины? — Конде не решился. Случилось что-то непоправимое, как вечером во вторник 18 марта, подумал он. Облокотясь на оконную раму в своем кабинетике, Конде смотрел на зеленую листву лавров, стойко переносящих зной и ненастье. Ему хотелось поторопить время, чтобы вернуться домой, сесть у телефона и ждать ее звонка. А когда Карина позвонит, все сразу прояснится, убеждал он себя. Я вчера дежурила и забыла предупредить тебя. Или: на комбинате запарка, пришлось поработать сверхурочно, не смогла до тебя дозвониться — ты же знаешь, какая у нас плохая связь, любовь моя. Однако Конде понимал, что сам себя обманывает. Чуда захотелось? Одного только чуда весеннего, как сказал бы старик Мачадо, который тоже нашел свою любовь, которая в итоге ускользнула от него. [31]


Конде обернулся на звук открываемой двери. Маноло с новой стопкой бумаг в руке упал в кресло, изображая крайнюю усталость, на которую имеет право победитель забега. Он смеялся:

— Жалко его, конечно, но ему крышка.

— Крышка, говоришь? — переспросил Конде, чтобы дать время мыслям направиться в нужное русло. — А что говорится в заключении экспертизы?

— Сперма принадлежит Ласаро. Однозначно.

— А Юри и Луис?

— Как ты и предполагал, они первыми сели в автобус, а Ласаро остался на остановке. По их словам, они всегда вместе ездили до Ла-Виборы, выходили и пешком добирались до проспекта Акосты, но в тот вечер Ласаро сказал им, чтобы ехали без него, а он дождется сто семьдесят четвертого, мол, не хочет лишнего топать.

— А белая рубашка?

— Да, рубашка его, и он забрал ее в тот вечер. Лисетта иногда стирала его вещи. Бедняга Ласаро, так удобно устроился — и вот…

— Да, бедняга, он еще не знает, что его ждет. А про вечеринку что они рассказали?

— Ласаро много чего напридумывал, все было совсем иначе. По их словам, когда Лисетта напилась, она стала поносить Ласаро, который хотел, чтобы она раздобыла ему ответы на экзаменационные задачи по физике и математике. Она сказала, что больше вообще не даст ему никаких ответов для экзаменов, потому что он потом прикидывается крутым, делится со всеми полученными ответами, и когда-нибудь он ее подставит, и будто бы он говорил, как ей передали, что она нужна ему только для этого, да еще чтобы трахаться. Потом она вытолкала всех троих из квартиры. По словам Луиса, Ласаро на самом-то деле продавал ответы на экзаменационные вопросы, но Лисетта ничего не знала. Хорош парень, а? Да, когда она их выгоняла, Ласаро попытался как-то сгладить ситуацию, но она уперлась: уходите, мол, все трое, и чуть не силой выпихнула его, когда Юри и Луис уже на лестнице стояли. У обоих версии совершенно совпадают во всех деталях. Так вот, когда стало известно о смерти учительницы, эти двое отправились к Ласаро, поговорили с ним и решили, что лучше никому не говорить, что в тот вечер они были у нее. Им показалось, что так будет лучше всего — меньше проблем, но, по словам Юри, первым идею о том, что надо молчать, выдвинул Ласаро.

Конде закурил, мельком взглянул на переданное ему сержантом заключение экспертизы, подготовленное центральной лабораторией, отложил бумаги в сторону и вернулся к окну, уставясь на одинокую молекулу, затерянную где-то за горизонтом. Потом сказал:

— Значит, Ласаро не уехал на автобусе. Он вернулся, и Лисетта открыла ему, потому что своего ключа у него не было. Он убедил ее в своей невиновности, и они занялись сексом на диване в гостиной. Мир да любовь, я почти слышу романтическую музыку, которая для них играла. Но почему он убил ее? — задал он вопрос и потерял из виду молекулу, когда перед его глазами возник Ласаро, который, нагнувшись, смотрит на Лисетту, он сдавливает ей горло полотенцем, туже, еще туже, пока руки с крепкими, как у гребца, мускулами не теряют силу, а на загадочном и красивом лице девушки навсегда застывает бессмысленная гримаса боли и растерянности. Почему он убил ее?


Голубой дымок пахнет весной — свежо и пронзительно. Изо рта в легкие, из легких в мозг проникает эфемерно-воздушный дымок, и брезжит в глазах рассвет нового дня, раскрывается в каждом предмете глянцевым блеском доселе неведомых граней, благодаря мировосприятию особому и бесхитростному. Мир, весь мир становится шире и ближе, он нестерпимо сверкает, а дымок вьется, превращается в дыхание, впитывается всеми клеточками организма, каждым обнаженным и до предела чувствительным нервом. Ну до чего жизнь хороша, как красив человек с большими ладонями, сильными руками, огромным членом. Спасибо дымку.

Среди открытий, которые совершил Христофор Колумб, даже не подозревая об этом, есть и марихуана. Лица индейцев «с головешками во рту» были слишком счастливыми для обычных курильщиков, наживающих себе эмфизему. Сухая трава, темно-бурые листья, голубой дымок способствовали тому, что индейцы приняли безутешно печального Колумба за розового бога из какой-то забытой легенды, затерявшейся в мифологической памяти индейцев. Потяжный глюк, чумовая травка. И слишком опасная, ведь в конце концов выяснилось, что Колумб вовсе не бог и даже не один из духов, почитаемых индейцами.

Но курить ее — одно удовольствие, ты паришь над пеной дней и часов, зная, что нам была дана полная власть: власть творить и власть верить, власть существовать и находиться там, где никто не может существовать и находиться, и пока воображение порхает — голубое, как дымок, и легко дышать, и весело смотреть и слышать, — это дар свыше.

Бедняга Ласаро: индеец, приговоренный к сожжению на костре, лишенный голубого дымка и глянцевого блеска, обреченный вечно гореть в первом поясе седьмого круга ада вместе с другими насильниками над ближними.


Войдя в приемную начальника, он подивился улыбке, которой встретила его Маручи. Секретарша Ранхеля остановила Конде быстрым жестом — мол, подожди там, не двигайся! — встала из-за стола и на цыпочках приблизилась к лейтенанту.

— Что с тобой, детка? — недоуменно спросил тот.

— Говори тише, — велела Маручи, показывая обеими руками, чтобы он убавил громкость, и прошептала: — Он там сидит с Сисероном и толстяком Контрерасом. Велел мне принести им кофе. И знаешь, о ком они говорили, когда я вошла с чашками?

— О каком-нибудь трупе.

— О тебе, милый!

— Значит, о трупе.

— Не придуривайся. Майор говорил Контрерасу и Сисерону, что благодаря тебе каждый из них напал на важный след. Что ты дал им возможность проявить себя. Понимаешь?

Конде попытался улыбнуться и не смог.

— Отлично, — кивнул он.

— Да, тебя не проймешь, — заговорила Маручи нормальным голосом.

— Иди скажи ему, что я тут.

Секретарша начальника вернулась за стол и нажала кнопку. Металлический голос произнес:

— Да?

И Маручи объявила:

— Майор, пришел лейтенант Конде.

— Скажи, пусть войдет, — приказал металлический голос.

— Маручи, спасибо за хорошую новость, — сказал Конде и ласково коснулся ее волос. И опять он удивился ее искренней, сердечной улыбке. Может, я и вправду нравлюсь этой красотке? Он подошел к стеклянной двери и стукнул костяшками пальцев.

— Давай заходи, не разыгрывай комедию! — раздался голос майора, и Конде открыл дверь.

Дед в мундире со всеми регалиями сидел за столом, словно готовясь объявить очередной траур — по мне, сокрушенно подумал лейтенант. Напротив него расположились два участника траурной церемонии — капитаны Контрерас и Сисерон.

— Хорошая у вас компания подобралась, — сказал Конде, стараясь разрядить напряжение, и увидел, как улыбнулся толстяк Контрерас и попытался разом вытолкнуть из кресла свое огромное тело, отчего у него надулись вены на шее.

— Как дела, Конде? — И протянул ему руку.

Черт тебя подери, мысленно ответил лейтенант и отдал на растерзание свою беззащитную ладонь. Контрерас улыбнулся еще шире, когда изо всей мочи сжал руку Конде.

— Хватит уж, капитан.

— Ладно, рассаживайтесь, — приказал начальник. — Так, Конде, что у тебя с расследованием?

Конде сел на диван справа от майора. Приступая к докладу, он коснулся пальцами большого конверта, который положил рядом с собой.

— Здесь все изложено. Аудиозаписи допросов прилагаются, если захотите послушать. Завтра передаем дело в прокуратуру.

— Хорошо, теперь расскажи нам, как и что.

— Как мы и предполагали, убийца — Ласаро Сан Хуан. Вместе с двумя дружками он участвовал в пьянке, они пили ром, курили марихуану, потом между ним и учительницей возникла ссора, когда Ласаро попросил достать ему копии экзаменационных билетов с ответами по физике и математике. Дело в том, что он продавал другим школьникам ответы на экзаменационные задачи по пять песо за штуку. Неплохой навар, поскольку в некоторых билетах было до десяти заданий, и у Ласаро уже сложилась постоянная, проверенная клиентура.

— Не иронизируй, — одернул его майор.

— Я нисколько не иронизирую.

— Нет, иронизируешь.

— Дед, клянусь тебе, нет!

— Я тебе уже велел оставить свои клятвы при себе.

— Тогда не клянусь.

— Так я услышу от тебя доклад или нет?

— Услышишь, — вздохнул Конде, но теперь пауза возникла из-за того, что он решил закурить. — Продолжаю. Лисетта выставила всех троих за дверь, похоже, разошлась спьяну, но Ласаро вернулся после того, как дружки уехали домой на автобусе. Лисетта его впустила, они помирились, занялись сексом, а после он выкурил еще одну сигарету с марихуаной, принесенную с собой. Они ее выкурили вдвоем, просто Ласаро давал Лисетте затянуться, поэтому у нее на пальцах не осталось следов наркотика. И тогда он опять принялся просить у нее экзаменационные билеты с ответами. Во вкус вошел. Лисетта снова разозлилась, хотела выгнать его, и Ласаро ударил ее по лицу, а после, говорит, уже не мог остановиться, повалил, начал бить и пришел в себя, когда уже задушил. Говорит, не помнит, как это произошло. Такое бывает иногда, а он ведь выкурил две сигареты с марихуаной… Теперь плачет. Не сразу, но заплакал. Даже жалко мальчишку. Признание делал, не глядя на нас. Попросил разрешить ему встать у окна, так и проговорил, все время глядя на улицу. Теперь у него впереди много неприятностей. Здесь все изложено, — повторил Конде и вновь постучал по конверту, и этот стук прозвучал в тишине как грохот сигнального барабана.

— Целый роман, а? — произнес Дед, вставая. — Одних действующих лиц не счесть: ученик и учительница Пре, тут же директор, перекупщик мотоциклов, мелкий барыга… А сюжет-то, сюжет: секс, насилие, наркотики, преступления, алкоголь, мошенничество, спекуляция валютой, сексуальные услуги за хорошее вознаграждение… — перечислял майор, а потом добавил вдруг изменившимся голосом: — Блевать хочется. Завтра же разошлю твой отчет по всем инстанциям, Конде, по всем…

Ранхель вернулся на свое место к плохонькой сигаре, которую мусолил сегодня. Это было невзрачное изделие бурого цвета, оставляющее черный пепел и распространяющее едкий, кислый дым. Майор пыхнул ею два раза, будто принимал горькое, но необходимое лекарство, и продолжил:

— Тут вот Контрерас и Сисерон докладывали мне о своих расследованиях в связи с твоим делом. Так называемого Пупи будто прорвало, говорит и говорит, бей его — не остановишь. Через него мы вышли на трех сотрудников иностранных посольств, двух работников «Кубальсе», трех из «ИНТУРа», двух таксистов и еще не знаю скольких сутенеров.

— Для начала восемь, — уточнил Сисерон и улыбнулся.

— Дело о марихуане стало бикфордовым шнуром, который продолжает гореть, а какую бомбу он взорвет, нам еще предстоит увидеть. Этот крестьянин из Эскамбрая оказался в центре преступной схемы, похожей на сценарий для кинофильма: ему поставляли наркотики, которые он сбывал как собственные мелким перекупщикам вроде Ландо. Мы уже задержали еще троих. Теперь нам предстоит встретиться с поставщиком марихуаны из Тринидада, и пойдем дальше — надо знать, откуда поступает наркотик, как проникает на Кубу, — пока бомба не взорвется. В этот раз я не куплюсь на байки о сброшенной травке, прибитой к берегу волной. Пока бомба не взорвется…

— И польется дождь из дерьма, — добавил Конде тихим голосом.

— Что ты сказал? — переспросил майор.

— Ничего, Дед.

— Что ты там бормочешь себе под нос?

— Говорю, дождь польется из дерьма. И не только на Пре в Ла-Виборе.

— Да, дождь из дерьма, — согласился майор, безуспешно высасывая дым из почерневшей сигары. — И от меня уже начинает вонять, — добавил он с гримасой отвращения, потрясая в воздухе отвратительной сигарой. Потом встал из-за стола, подошел к окну и словно бы с ненавистью выбросил ее на улицу. То есть, конечно, с ненавистью. Воспользовавшись моментом, когда майор повернулся спиной, Сисерон посмотрел на Конде и улыбнулся, показав победную «V» двумя пальцами правой руки.

Майор вернулся за стол, но не сел, а оперся на него кулаками. Конде приготовился слушать речь.

— Мне нелегко говорить это, Конде, но вынужден тебя поздравить. Ты развязал этот узел, разгреб эту кучу дерьма, а также раскрыл убийство учительницы.

Все, что касается спекуляции валютой и покупок товаров в дипмагазинах, будет еще расследоваться, в эти дела много кто впутан. С марихуаной из Центральной Америки — совсем другая история, очень серьезная, и масштаб ее сейчас трудно предсказать, потому что подобную махинацию запросто не провернешь. Вот со всем этим я тебя поздравляю, но завтра, после того как сдашь мне отчет, отправишься домой, устроишься поудобнее в пижаме и прочее — и не смей являться сюда, пока не получишь вызов на дисциплинарную комиссию.

— Но, Ранхель… — попытался вмешаться Контрерас, но Дед оборвал его:

— Контрерас, ты свое мнение сможешь высказать членам дисциплинарной комиссии. Для меня оно — пустой звук. Конде проделал хорошую работу, и я отмечу это в его личном деле. Кроме того, ему за это деньги платят. Но он здорово вляпался. И тут спорить не о чем. Можете идти все трое. Конде, завтра в девять, — добавил он напоследок, медленно опустился в кресло, нажал белую кнопку интеркома и попросил: — Маручи, принеси мне стакан воды и таблетку аспирина.

Конде, Контрерас и Сисерон вышли в приемную, а лейтенант, понизив голос, сказал секретарше:

— Дай ему дуралгин. Он просто не стал просить в моем присутствии, — и вышел вслед за капитанами.


— Маноло, хочу попросить тебя об одном одолжении.

— Я счастлив, когда ты просишь меня об одолжении.

— Поэтому и прошу, что хочу доставить тебе удовольствие: напиши вместо меня отчет и отнеси его завтра Деду. Мне тут уже невмоготу. — И Конде развел руками, как бы обозначая пространство, которое его угнетало. Сегодня этот закуток больше, чем когда-либо, казался ему тесным подогретым инкубатором, в котором его черепная коробка неизбежно должна расколоться, как скорлупка яйца. Конде не покидало ощущение, что у него впереди какой-то грандиозный финал, и мучила неприятная мысль о предстоящем разбирательстве на дисциплинарной комиссии, о котором предупредил его майор Ранхель. Он чувствовал себя словно подвешенным в воздухе, беспомощно дергался, но не мог повлиять на развитие событий. Конде собрал со стола последние бумажки и сунул в папку.

— Послушай, Конде, может, не так страшен черт, а?

— Нет, не так, — ответил он, просто чтобы не молчать, и отдал папку своему подчиненному.

— Да не переживай ты так! Будто не знаешь, что ничего тебе не грозит. Мне Сисерон сам это сказал. Все вокруг только и твердят о том, какую пылищу мы подняли этим расследованием, — ведь благодаря нам еще долго будет рыбка ловиться, большая и маленькая… А про Фабрисио все здесь знают, что работать он не умеет и сволочь порядочная. Да и майор тебя в обиду не даст, ты же понимаешь, — приговаривал Маноло, стараясь подбодрить явно павшего духом Конде.

Несмотря на всю свою непохожесть, за месяцы совместной работы они привыкли друг к другу, научились дополнять друг друга. Сержант Мануэль Паласиос с трудом мог себе представить, что с завтрашнего дня перестанет работать с лейтенантом Марио Конде, будет подчиняться приказам другого начальника. Он был кровно заинтересован в том, чтобы Конде не прекращал борьбы…

— Не беспокойся за отчет, я все сделаю, только убери ты эту мину со своего лица.

Конде улыбнулся, взялся обеими руками за подбородок и сделал ими движение, будто снимал маску, которая не желала отлипать.

— Не заводись, Маноло, дело не только в Фабрисио. Просто все идет наперекосяк. Мне тридцать пять, а я уже выдохся и до сих пор не знаю, чем должен заниматься и чем, черт возьми, хочу заниматься. Стараюсь все делать правильно и постоянно сажусь в лужу. Так мне на роду написано — один бабалао [32]предсказал. У меня как у слизняка: впереди все белое и чистое, а сзади тянется грязный след. Видишь, как просто. Да, вот возьми, это тебе. — Конде вынул из кармана рубашки сложенный пополам бумажный листок и протянул Маноло.

— Что это?

— Моя эпическо-героическая поэма, посвященная марихуане. Включи ее в отчет.

— Да, теперь я вижу, что ты точно перегрелся.

Конде захотелось подойти к окну и еще раз — последний? — обозреть панораму, которую так полюбил, однако он решил, что сейчас не самый подходящий миг для прощания с этим кусочком города и жизни. Он крепко пожал руку сержанту:

— До встречи, Маноло.

— Давай подброшу до дома?

— Нет, не надо, в последнее время мне стали нравиться переполненные автобусы.

Конде не был расположен сейчас размышлять о климате или погоде, но когда он спустился в главный вестибюль полицейского управления, солнце так яростно светило сквозь высокие окна, что его это тронуло, и он поспешил надеть темные очки в знак отчужденности и траурного настроения. Ветер Великого поста стих, может быть, насовсем в этом году, и роскошный мартовский день встретил его безоблачным весенним небом, прямо как на открытках для туристов, сбежавших из холодных стран. И правда, идеальный день, чтобы провести его вдвоем у моря, возле деревянного дома под черепичной крышей, о котором в свое время мечтал Конде. Утро он посвящал бы творчеству — естественно, он написал бы историю простую и трогательную о дружбе и любви, — а потом, забросив в море дорожки с хорошей наживкой, ждал бы, когда удача принесет ему на крючок крупную рыбину для ужина. Неподалеку, на каменной глыбе, протянувшейся к воде наподобие огромной руки, сидит женщина с золотистой от щедрого солнца кожей и читает только что написанные им страницы. Они займутся любовью в душе, когда стемнеет, и запах жарящейся на плите рыбы пропитает этот неотвязный сон. А поздно вечером, пока он читает роман Хемингуэя или безукоризненно сделанный рассказ Сэлинджера, она сыграет на своем саксофоне, чтобы привнести грустную нотку в это неизмеримое количество счастья.

А вот и польский «фиат» прижался к бордюру, похожий на маленького динозавра, и Конде видит, что все четыре покрышки пребывают в благополучии и хорошо накачаны. Дверь дома по-прежнему закрыта. Конде направляется к ней через узкий палисадник мимо марпасификов и кротонов, лишившихся листьев за несколько ветреных дней. Железный дверной молоток в виде языка, свисающего из пасти льва с близорукими глазами, издает глухой звук, который пугливо бежит в глубь дома. Конде снимает темные очки и поправляет револьвер за ремнем джинсов. Он всеми силами желает, чтобы у нее нашлось объяснение того, что происходит. Любое объяснение — и он примет его, не задавая вопросов. Он уже давно понял — и научился исходить из этого в повседневной жизни, — что чрезмерная гордыня приносит слишком много вреда. Лучше поверить, простить, даже попытаться забыть, чтобы обеспечить себе минимально необходимое пространство для существования. Почему он не проигнорировал наглые выходки Фабрисио? Возможно, это немного унизительно, однако ко всему привыкаешь.

Дверь открывает Карина и не выказывает особого удивления. Она даже пытается улыбнуться и распахивает дверь шире, но Конде не решается переступить порог. На ней уже знакомые ему шорты и мужская рубашка с короткими рукавами. Ворот рубашки расстегнут, так что хорошо видно начало ложбинки между грудями. Еще мокрые после недавнего мытья волосы, темные и мягкие, рассыпались по плечам. Эта женщина слишком сильно нравится ему.

— Проходи, я ждала тебя, — говорит она и делает шаг в сторону, пропуская его внутрь. Потом она закрывает дверь и указывает на одно из деревянных кресел с плетеными спинками.

— Ты одна дома?

— Да, только что приехала. Как продвигается твое расследование?

— Пожалуй, хорошо. Мне удалось установить, что юноша восемнадцати лет курил марихуану и убил девушку двадцати четырех лет, которая тоже баловалась травкой и имела нескольких любовников.

— Ужасно, правда?

— Ты не поверишь, но бывали случаи и пострашнее. А что с тобой вчера случилось? — спрашивает он наконец и смотрит ей в глаза. Дежурила. Работала сверхурочно. Попала в больницу. Меня по ошибке забрали в полицию. Любое объяснение, ради бога!

— Ничего, — отвечает. — Просто мне позвонили.

Конде пытается понять: позвонили… Нет, не понимает.

— Не понимаю. Мы с тобой договорились…

— Мне позвонил муж, — перебивает она, и Конде повторяет про себя, что не понимает. Слово «муж» звучит для него совершенно бессмысленно и не имеет никакого отношения к их разговору. Какой муж? У Карины есть муж?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что сегодня вечером возвращается мой муж. Он врач, уехал в командировку в Никарагуа. С ним досрочно прекратили контракт, и он возвращается раньше, чем планировалось. Вот что я хочу тебе сказать, Марио. Это он позвонил мне вчера утром.

Конде машинально лезет в карман рубашки за сигаретами, но передумывает. На самом деле ему не хочется курить.

— Этого не может быть, Карина!

— Марио, только не осложняй еще больше мое положение. Я не знаю, почему ввязалась в эту авантюру с тобой. Чувствовала себя одинокой, ты мне понравился, мне хотелось секса, пойми, просто из всех мужчин я сделала самый плохой выбор.

— По-твоему, я самый плохой?

— Ты влюбился, Марио, — сказала она, заправляя волосы за уши, и в своих шортах и мужской рубашке стала похожа на миловидного мальчишку. В нее невозможно не влюбиться.

— И что дальше?

— А дальше я возвращаюсь в свой дом к своему мужу, Марио, поступить иначе я не могу и не хочу. Я не жалею, что узнала тебя, мне было очень хорошо, но больше это продолжаться не может.

Конде отказывается понимать очевидное. Карина шлюха? Не может быть, он не мог так ошибиться. Ясно одно: Карина не для него. Он остается без своей Дульсинеи, потому что ее нет в природе. Писательский вымысел.

— Понятно, — произносит он наконец, и желание закурить напоминает о себе с новой силой. Обгоревшую спичку он бросает в горшок с растущей в нем малангой с красной сердцевиной.

— Я понимаю, каково тебе сейчас, Марио, но все произошло случайно. Мы не должны были встречаться с тобой.

— Ну да, мы должны были встретиться, но в другом месте, в другое время и в другой жизни, так? Только знай, я полюбил бы тебя в любой жизни. Позвони мне когда-нибудь… — говорит Конде и встает. У него нет ни сил, ни подходящих доводов, чтобы бороться с неизбежностью, он знает, что проиграл. Пора бы уж привыкнуть проигрывать, напоминает он себе.

— Не думай обо мне плохо, Марио, — говорит Карина и тоже встает.

— Тебе не все равно, что я думаю?

— Не все равно. Наверное, ты прав, нам надо было встретиться в другой жизни.

— Досадная ошибка. Не переживай, если кто и ошибся, то, как обычно, я, — говорит Конде и открывает дверь.

Солнце прячется за старинным зданием бывшей школы ордена маристов, и Конде чувствует, что сейчас заплачет. В последнее время ему слишком часто хочется плакать. Он смотрит на Карину и спрашивает себя: почему? Он берет ее за плечи, гладит тяжелые, влажные волосы, а губы нежно прикасаются к ее губам.

— Дай мне знать, когда понадобится поменять колесо у машины. Я спец по этому делу.

И выходит в сад. Он уверен, что Карина сейчас окликнет его, скажет, что пусть все катится к черту, она остается с ним, потому что обожает грустных полицейских и всегда будет играть для него на саксофоне, стоит ему произнести play it again; [33]что им двоим на роду написано жить ночной жизнью — во власти любви и похоти. Конде спиной чувствует, как она вот-вот бросится за ним, раскинув руки под аккомпанемент нежной музыки, но с каждым шагом, приближающим его к улице, все глубже вонзается нож, убивая последнюю надежду. На тротуар он ступает уже одиноким человеком. Вот черт! — думает он. — Даже музыки и той нет.


Тощий Карлос качал головой. Он отказывался в такое поверить.

— Ну ты даешь! Я уже тысячу лет не был на стадионе, а ты не желаешь поехать со мной! Ты хоть помнишь, когда мы ходили туда в последний раз? Да, да, в день рождения Кролика, когда ему стукнуло шестнадцать и он отпраздновал его вместе с нами на стадионе, выкурив шестнадцать сигарет. А потом его вырвало в автобусе, и блевотина выплеснулась из него, как вулканическая лава… Короче, скандал… — Тощий улыбнулся.

Конде улыбнулся в ответ и посмотрел на выцветшие от времени афиши, которые видел почти каждый день на протяжении многих лет своей жизни. Эти старые плакаты свидетельствовали о кризисе, когда Тощий восстал против битлов и обратился в религию Мика Джаггера и «Роллинг стоунз», потом одумался и вернулся на путь истинный в лоно «Резиновой души» и «Эбби-роуд», чтобы продолжить неразрешимый спор с Конде о том, кто гениальнее — Леннон или Маккартни. Тощий был в команде Маккартни, а Конде состоял в рядах поклонников покойного Леннона: одних «Земляничных полян» было достаточно, чтобы доказать превосходство самого поэтичного из битлов.

— У меня никакого желания нет, поверь. Единственное, чего мне хочется сейчас, — повалиться на кровать, накрыть подушкой голову и проснуться лет эдак через десять.

— Косить под Рипа Ван Винкля [34]на такой жаре? Совсем отощаешь и ничего не добьешься. И ради этого махнешь рукой на десять чемпионатов, сотни бутылок рома и даже какую-нибудь женщину, которая играет на виолончели? Слушай, а ты можешь поклясться, что саксофон лучше виолончели? Но самое хреновое — я буду жутко скучать, пока ты не проснешься.

— Утешил, называется.

— И не думал тебя утешать, наоборот, собираюсь плюнуть в твою гнусную рожу, если ты не выкинешь из головы эту дурь. Пошли поедим, а то уже скоро Кролик с Андресом заявятся. Как здорово, что мы едем на стадион только вчетвером, по-моему, это дело чисто мужское, а?

И опять Конде почувствовал, что у него пропало всякое желание спорить. Он позволил завлечь себя под сень дружбы — может быть, единственное безопасное убежище, предназначенное ему на войне, в которой, если дальше так пойдет, очень скоро окажутся разбиты все его оборонительные сооружения.

— Сегодня у меня не было вдохновения, — предупредила Хосефина, когда они сели за стол. — И никаких продуктов, кроме курицы. Так что выбора тоже нет. Зато я вспомнила, что моя двоюродная сестра Эстефания, которая училась во Франции, дала мне рецепт жареного цыпленка а-ля Вильруа, и я подумала: дай-ка посмотрю, как получится.

— А-ля что? Как это делается, Хосе?

— Очень просто, потому и приготовила. Разделала курицу, выдавила на нее один кислый апельсин с двумя дольками чеснока, оставила мариноваться. Да, курица должна быть большой. Потом поджарила до золотистой корочки в половине фунта сливочного масла с двумя луковицами, порезанными кружочками. В рецепте сказано: одна луковица, но я положила две и вспомнила анекдот про поросят, которые собираются в ресторан, — знаете его, да? Поджарила, значит, до золотистой корочки, добавила чашку сухого вина, посолила, поперчила, оставила остывать. Когда курица остыла, отделила кости. Тут начинается самое главное — ты же знаешь, что французы все готовят под соусом, так? В него входят сливочное масло, молоко, соль, перец и мука, все перемешивается, ставится на огонь, и получается густая, жирная масса, но в ней не должно быть ни единого комочка, обрати внимание. Туда также добавляется сухое вино и лимонный сок. Половина этой массы выкладывается в глубокое блюдо, а второй половиной обмазывается курица и выдерживается, пока этот слой не подсохнет. После чего кусочки курицы вываливаются в сухарях, и готово: я только что поджарила их в растопленном жире. Рассчитано на шесть голодных французов, но с такими обжорами, как вы двое, боюсь, мне самой ничего не останется.

Аромат обещал неземное блаженство. Стоило Конде отведать соуса, жизнь сразу показалась ему вполне сносной; он ощутил на языке необычный, дразнящий вкус, и это породило в нем иллюзию, будто что-то внутри вдруг начало обновляться.

— В котором часу ребята заедут за нами? — спросил он Тощего, принимаясь за вторую порцию курицы, уже с гарниром из отварного риса, двух размятых зеленых бананов и весеннего салата «Радуга», куда вошли листья латука, помидоры и морковь, приправленные майонезом домашнего приготовления.

— Не знаю, где-нибудь в начале восьмого. Наверное, скоро нагрянут.

— Сейчас бы белого вина, — мечтательно сказала Хосефина и на минуту отложила вилку и нож. — Послушай, Кондесито, ты для меня как сын, сам знаешь, поэтому вот что скажу тебе: я знала про Карину, знала, что она замужем и все такое. Я сразу все про нее разузнала здесь, в районе, но подумала, что не имею права вмешиваться. Наверное, мне следовало сказать тебе.

Конде покончил с едой и налил себе воды.

— Я рад, что ты не сказала мне, Хосе. Хочешь правду? Хотя все так закончилось, стоило испытать это разочарование ради тех трех дней, проведенных с ней.

— Ну и ладно, — сказала женщина и снова взяла в руки нож и вилку. — А курица не так уж и плоха получилась, правда?


Знакомая панорама стадиона пробуждала воспоминания. Цветовой контраст зеленого травяного покрытия, блестевшего под голубым сиянием прожекторов, и коричневатой бермудской травки, подстриженной перед началом матча, является исключительным достоянием бейсбольных полей. Сегодня Андресу удалось раздобыть билеты в ложу, и теперь он первым вышагивал по переходу, разыскивая ее. Следом за ним Кролик расчищал дорогу для инвалидной коляски. Ее катил Конде с ловкостью, приобретенной за последние десять лет. «Посторонитесь, кабальерос», — повторял Кролик, а сам все посматривал на питчера гаванской команды, разминающегося перед игрой рядом со скамейкой игроков с левого края. На электронном табло уже высветились составы команд, а напряженное гудение голосов, водопадом стекающее с трибун, давало предвкушение интересного зрелища: команды востока страны и Гаваны готовились в очередной раз сойтись в историческом споре за пальму первенства, начало которому было, вероятно, положено более четырехсот лет назад, в тот день, когда столица колонии была перенесена из Сантьяго в Гавану.

По протекции одного из пациентов Андреса, сотрудника INDER, [35]им досталась такая ложа, что лучше и не пожелаешь: прямо на краю игровой площадки, между хоум-базой и пятачком третьей базы. Конде сидел рядом с Тощим и обводил взглядом зелено-коричневое поле, переполненные трибуны, игроков двух команд в бело-голубой и черно-красной форме. Он вспомнил, как Андрес когда-то хотел посвятить свою судьбу этим символическим пространствам, в которых перемещение одного небольшого мяча было сравнимо с течением самой жизни, непредсказуемым, но необходимым для продолжения игры. Ему всегда нравилось необъятное одиночество центрального аутфилда, азартное чувство ответственности за то, чтобы ощутить в своей перчатке твердость шара, радостное удивление перед собственной способностью инстинктивно бросаться именно в ту сторону и как раз в то мгновение, куда и когда отскакивал от биты белый мяч, едва начав свой капризный полет. Все эти запахи, цвета, ощущения и умения означали для Конде историческую принадлежность к месту и времени, которую можно легко воссоздать: для этого достаточно видеть и вдыхать с наслаждением неповторимый воздух, насквозь пропитавший его жизненный опыт, его мировосприятие, и не менее близкий ему, чем арены петушиных боев. Земля, пот, слюна, кожа, дерево, сладкий зеленый запах растоптанной травы и вкус крови во рту представляли для него ощущения, пережитые и прочно усвоенные памятью и органами чувств. Конде облегченно вздохнул: хоть что-то принадлежало ему, грубоватое и любимое.


— Подумать только, что я мог бы сейчас находиться там, а? — сказал Андрес, чьей игре не раз аплодировали три его друга на стадионах Гаваны. Было время, он считался лучшим игроком школы, и участие в игре на этом огромном поле превратилось для Андреса из недосягаемого удела избранных в реальную мечту, пока однажды он не убедился, что его возможности не позволяют достичь поставленной цели.

— Давненько я сюда не захаживал, — заметил Тощий и потер ладонями подлокотники своей инвалидной коляски.

— Андрес, — сказал Кролик, — если бы ты заново родился, кем бы стал?

Андрес улыбнулся. Когда он смеялся, его лицо бороздили преждевременные морщины.

— Думаю, что пелотеро.

— А ты, Карлос?

Тощий посмотрел на Кролика, потом на Конде.

— Не знаю. Ты-то — понятно, историком, а я — не знаю… Музыкантом, наверное, только где-нибудь в кабаре, где исполняют мамбо и все такое.

— А ты, Конде, стал бы опять полицейским?

Конде обвел взглядом трех своих друзей. В этот вечер они были счастливы, как все тридцать тысяч расположившихся на трибунах болельщиков, засвистевших при появлении на поле арбитров.

— Я бы не стал ни полицейским, ни пелотеро, ни историком, ни писателем, а подался бы в бейсбольные судьи, — сказал Конде и вдруг вскочил на ноги и заорал благим матом в сторону поля: — Судью на мыло!


Лунное сияние преломлялось через оконные стекла и рисовало на постели причудливые формы, которые неестественно преображались, если смотреть на них под другим углом. То были фигуры одиночества. Подушка походила на свернувшуюся клубком и ставшую почти круглой собаку с разрезанной шеей. Сползшая на пол простыня напоминала фату, сброшенную рукой несчастной невесты. Конде включил свет, и колдовство исчезло: простыня потеряла свой трагический смысл, подушка снова стала обычной, пошлой, безутешной подушкой. В аквариуме бойцовская рыба Руфино очнулась от ночного оцепенения и шевельнула голубыми плавниками, будто расправляя крылья перед полетом; только лететь ей было некуда, разве что по нескончаемому кругу вдоль стеклянных стенок его тюрьмы.

— Руфино, я обязательно добуду тебе подружку, только ты должен любить ее, как я, — сказал ему Конде и постучал ногтем по прозрачному стеклу; рыба немедленно приняла воинственную позу.

Конде вернулся на кухню и посмотрел на кофеварку — кофе еще не был готов. Опершись ладонями на столик, стал смотреть в окно на ясную ночь с полной луной, спокойной и сонной после многих дней жестокого ненастья. Вдалеке виднелась покрытая английской черепицей крыша замка, построенного на единственном в округе холме. Кое-где эта черепица была уложена руками его деда Руфино Конде больше шестидесяти лет тому назад. Уже нет бойцовских петухов, но устоял замок с красной черепицей. Запах кофе известил, что процесс пошел. Конде было лень размешивать в чашке сахар, он просто бросил пять чайных ложек сахара в кофеварку и немного поболтал ее. Подождав, пока капель превратится в глухое покашливание, погасил огонь. Налил кофе в большую чашку — почти до краев — и поставил на стол. Потом взял рубашку, небрежно брошенную на спинку стула, и достал из кармана сигареты. На столе лежала тетрадь, в которую он записывал, как в дневник, то, что его занимало в последние дни: смерть, марихуана, одиночество, воспоминания. Теперь этот труд казался ему глупым и ненужным, но Конде не удержался, захотел перечитать свои откровения без будущего. Двумя вечерами раньше на этом самом стуле его посетило счастливое видение, навеянное музыкой в исполнении Карины. Сейчас этот стул пустовал так же, как его лишенная вдохновения душа, хрупкое хранилище надежд. Конде пугала легкость, с какой могли сомкнуться небо и земля, чтобы раздавить человека, которому некуда деться от уготованной ему печальной участи. Он стал пить кофе маленькими глотками, думая о том, как проснется и встанет утром. Никому не дано знать, каково по ночам полицейскому, подумал Конде, заранее испытывая нежелание вновь начинать то, что не содержит даже видимости новизны. Как всегда, пожалел, что в доме нет ни капли алкоголя, однако тут же напомнил себе извечную истину, порицающую пьянство в одиночестве — пить, как и заниматься любовью, нужно в хорошей компании, провозгласил он, хотя не пренебрегал онанизмом. Но только не выпивка в одиночку, нет.

Конде затушил сигарету о дно чашки и вернулся в комнату. Вытащил пистолет и положил на комод, брюки тотчас стали сползать, и Конде сдернул их ногами. Открыл окно и погасил свет. Не читалось. Почти не жилось. С силой зажмурил глаза и попробовал убедить себя, что сейчас лучше всего спать, спать без всяких сновидений. Он заснул быстрее, чем ожидал, словно погрузился в бездонную лагуну, и видел сон, будто живет возле моря в деревянном доме под черепичной крышей и любит рыжеволосую женщину с маленькой грудью и позолоченной солнцем кожей. Море всегда снилось ему как бы против света, сверкающее и ласковое. Они жарили в доме красную блестящую рыбину, пахнущую морем, и занимались любовью в душе, который вдруг исчез, оставив их на песке, они снова любили друг друга, а потом оба уснули и увидели во сне, что счастье возможно. Сон был долгий, беззвучный и отчетливый, а после Конде спокойно открыл глаза, и солнце опять заглянуло к нему в окно.

Мантилья, 1992 г.


предыдущая глава | Злые ветры дуют в Великий пост | Примечания