home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2

Горн, Ганахида (возвращаясь к Прологу

нашего повествования)

…А голоса все гремели и гремели:

— Убей бога, освободи бога!

Акил устало прикрыл глаза заметно припухшими веками. Бессонница, заботы, тревоги… Человек, который только что выдал ему Леннара и его ближних с головой, недвижно лежал у его ног. Акил не смотрел на убитого им человека. Собственно, он уже забыл о нем, так что не питал к бедолаге ни жалости, ни злобы. Тот исполнил предначертанное судьбой и получил за это свое. Полной мерой. По всем Уровням разнеслись вести о небывалой щедрости сардонаров. И потому многие стремились отщипнуть себе немножко, урвать кусочек. Чернь спешила влиться в их ряды, надеясь хорошенько пограбить, открывала ворота городов, сбиваясь в стаи, в решающий момент била в спину защитникам проходов, и все для того, чтобы урвать, урвать, урвать… И этот вот тоже мчался сюда, в Горн, пуская слюни и предвкушая, какой куш он сорвет. Что ж, он не ошибся. С ним расплатились сполна. Вот только глупцы, подобные ему, до сих пор не понимают, что высшей ценностью сардонаров являются отнюдь не деньги или иные столь привычные ценности. Высшей ценностью сардонаров является освобождение. Полная и абсолютная свобода! Та, что возможна через смерть…

Жестом он подозвал к себе Илама. Мускулистый полуголый юноша-гареггин сорвался со своего места и оказался близ предводителя сардонаров. Акил сказал:

— Илам! Немедленно готовь большое гликко.

Так называлось то, что заменяло сардонарам аутодафе.

На нежном юношеском лице Илама появилось что-то вроде удивления. Нечасто, нечасто эмоции затрагивали эти полудетские черты, заставляли подниматься и переламываться тоненькие брови.

— Большое гликко? — переспросил он. — Но… ведь…

— Но ведь — что?! — напористо выговорил Акил, не поднимая глаз. — Или ты плохо меня расслышал? Ведь тебе дарована такая острота слуха, как никому из присутствующих, хвала священному червю! Ты прекрасно меня понял.

— Большое гликко по ритуалу полагает умерщвление ВСЕХ пленников.

— Да. И что? Разве я неясно выразился?

— Но ведь ты сам говорил, многоустый Акил, что некоторые из захваченных нами в Первом Храме могут понадобиться. В особенности некоторые из высших Ревнителей и — особенно — верховный иерарх, Сын Неба.

— Мне неясно, гареггин Илам, — медленно поднимая веки, проговорил Акил, и грозные нотки, подобно первым ворчливым раскатам грома перед грозой, пролились в его голосе, — прибавив в воинском искусстве, ты убавил в разуме?

Илам вытянулся. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд Акила из-под приопущенных век, из-под длинных ресниц… Илам чуть скосил глаза и увидел, как из большого котла, куда еще несколько минут назад он, гареггин Илам, одну за другой бросил несколько отрубленных голов, тянутся в завораживающем бледном танце несколько струек дыма. Серого, металлически поблескивающего. Похожего на отблески боевых клинков в неспокойной осенней воде.

— Нет, многоустый. — Илам поспешно опустил глаза, так и оставшись на месте.

Он едва мог справляться со своим волнением. Хотя едва ли в этом стройном юноше с по-детски нежной кожей [33]и невероятной пластичностью движений, с безмятежными темными глазами и тонкими мускулистыми руками, забрызганными кровью, можно было угадать существо, способное испытывать тревогу или тем паче сострадание. Акил повторил свое приказание и, повторяя, не отрывал глаз от точеного лица гареггина.

…Илам был умен и расчетлив. Возможно, эти два качества не столь уж и обязательны в человеке, обладающем ТАКОЙ дикой силой, быстротой и отточенностью движений и выучкой. Хотя… Но, так или иначе, Илам был расчетлив и умен. И он прекрасно отдавал себе отчет в том, что немногим переживет людей, чьи отрубленные головы с лицами; перекошенными счастливой предсмертной улыбкой, плавают сейчас в жертвенном котле. Илам знал, какую цену предстоит ему заплатить за то, что он чувствует сейчас во всем теле, в жилах, в не знающих утомления мышцах эту волшебную легкость. Там, в теле, гнездился священный червь Дайлема гарегг, который рано или поздно заберет его жизнь, оставит от тела Илама лишь сморщенную оболочку, похожую на высосанную скорлупу плода. Но, чувствуя на себе пронизывающий взгляд Акила, который только что выслушал слова доносчика, Илам чувствовал, что он может умереть и раньше.

Илам был лазутчиком Академии. Его настоящее имя было Барлар; уроженец славного арламдорского города Ланкарнака, он вот уже несколько лет являлся Обращенным. Первая встреча Барлара с Леннаром состоялась, еще когда королева Энтолинера не состояла в числе сторонников вождя Обращенных, а арламдорский Храм был полновластным хозяином государства. Барлар прекрасно помнил те годы, годы детства, казалось бы, не такого уж и далекого, но все равно затерявшегося там, за грядой годов и событий. Так или иначе, но Барлару очень легко представить то время, когда был он простым базарным воришкой; легко вернуть на несколько мгновений вид окраинного ланкарнакского рынка, шумного и безалаберного, громкоголосого, наполненного запахами съестного, пряностей, тяжелым смрадом дубленых кож, назойливыми и грубоватыми ароматами вин и приправ, в которые тяжелой струей втекает запах человеческого и лошадиного пота, разогретого железа, дыма и чего-то еще, чему зеленый Барлар еще не знает названия… Базар: смесь говоров, калейдоскоп лиц, нелепые палки стражников, следящих за порядком, а на деле вносящих еще большую сумятицу своими дурацкими действиями и наглыми поборами. Иногда гремят кованые сапоги мелкопоместных эрмов, служилой знати; нет-нет да и мелькнет голубое облачение жреца или алый пояс брата-Ревнителя, и тогда словно огромная рука пережимает громкоголосое горло базара, затирает такие разные лица торговцев и покупателей в одну безликую маску, напитанную боязнью и злобой. Храм!.. Еще недавно всемогущий, он ведал всем, вникал в каждую подробность существования всех этих людей, великих и малых. Храм держал на коротком поводке правителей и знать, Храм выдавал лицензии на строительство и крупную торговлю, Храм писал законы — жестокие и смягчающие, мудрые и нелепые, и среди последних попадалась такая откровенная чушь, как Закон семи слов (запрещающий низшему сословию употреблять больше семи слов в одной фразе) и Закон пятирукого Маммеса, бога воров. Все, что украдено в день Маммеса, нельзя искать, и жрецы Храма наверняка имели свою долю от соблюдения этого замечательного (особенно для воров) закона.

Детство Барлара, пахнущее травяной похлебкой, базаром, сапогами старого вора Барки, которыми он имел обыкновение охаживать своего ученика. Детство, напоенное теплом кипящего обогревательного котла, возле которого все тот же старый Барка, отойдя от гнева, рассказывал мальчику удивительные истории о богах, славных королях, о Благолепии и Великой пустоте. О древних жрецах и заклятиях, о Язвах Илдыза и о червях-гареггах, благодаря которым человек становится великим и непобедимым воином, но все равно умирает молодым. Детство… Оно кончилось, верно, тогда, когда на ланкарнакском базаре появился человек в сером плаще. Лен-нар… Как много он дал Барлару и как много у него отнял… Леннар, которого только что предали, выдали головой предводителю сардонаров.

И теперь, находясь в стане врага, Илам продолжал служить Обращенным. Он знал, на какую жертву идет, согласившись стать гареггином, но это согласие сразу же ставило его вне сферы подозрений в пособничестве Леннару. Акил не верил, что любой Обращенный пойдет на такой шаг! Илам-Барлар делал свое дело. Через него Леннар своевременно узнавал о том, что делается у сардонаров. Через него Леннар подбросил Акилу идею о том, что, дескать, уродливый труп на площади Двух Братьев инфицирован амиацином, и все помнят, какой взрыв вызвала эта весть. Дезинформация, как выразились бы в Академии… Илам был полезен, но сейчас, чувствуя на себя взгляд Акила, он вдруг глубинным своим нутром почувствовал, что дни его в стане врага сочтены. Раскрыт?.. Его выдали?.. Впрочем, до таких четких и осознанных вопросов самому себе Илам еще не вызрел.

— Ты не слышишь меня, Илам? Что ты встал? — донесся до гареггина голос Акила.

У Илама (пусть он зовется так) были мутные глаза, невидящие, словно у новорожденного. Но он тряхнул головой и, вернув себе ясность взгляда и восприятия, ответил:

— Я понял, многоустый Акил. Отдам соответствующие распоряжения.

— Иди.

Илам исчез. Коротким кивком головы подозвав к себе рослого гареггина с тусклыми, металлически поблескивающими глазами и лоснящейся смуглой кожей, Акил произнес:

— Вот что, Борк, глаз с него не спускай.

— С Илама? — спросил догадливый Борк, и в его мутных глазах вяло затрепыхались огоньки.

— Да. С Илама. Да, а где Грендам, мой на диво красноречивый соправитель? Опять пьет или глотает этот серый дурманящий порошок, «пыль Ааааму»? Не нужно было доверять ему осмотр подземелий Первого…

Борк доложил:

— Славный прорицатель Грендам отдыхает у себя в покоях. При нем охрана: три гареггина.

— Все, поди, бабы? — насмешливо спросил Акил. — Ладно, можешь не отвечать. Знаю я… Вот что… Убери эту падаль.

И носком ноги он поддел труп доносчика, убитого сразу же после того, как тот выдал Леннара.

…То, что именовалось «гликко», ведет свою историю из далеких времен, от одного из легендарных основателей древних сардонаров, свирепого и сладкоголосого Аньяна Красноглазого. Это действо отмечается в хрониках Храма как одно из самых завлекательных и впечатляющих зрелищ, выдуманных людьми Корабля. Акил не стал мудрить и добавлять что-то свое, а просто взял и представил гликко в его первозданном древнем виде, во всей его свирепости и зрелищности.

Для отправления этого кровавого ритуала требуется ступенчатая пирамида с площадкой на самой вершине. На площадке ставится большой ароматный факел, в котором сгорают дорогие дурманящие благовония. На площадке и по ребрам ритуальной пирамиды, по обе стороны ступеней, на столбах стоят отправители-жрецы. Если точнее — жрицы. По ритуалу на них не должно быть ничего, кроме вплетенных в наплечную сеть амулетов и еще ярких металлических нитей в волосах. Смеясь, эти девушки наблюдают за казнью, и последнее, что видит обреченный на смерть, — это молодые смеющиеся девичьи лица и прекрасные обнаженные тела. Сначала казнь даже некоторым образом милосердна: осужденному подносят ковшик напитка, который сардонары помпезно именуют «кровь бога», а потом бедолагу привязывают к ребристому, особым образом обтесанному бревну и сбрасывают с пирамиды вниз по ступеням. Когда бревно с привязанным к нему пленником, одурманенным «кровью бога», скатывается и падает с самой нижней ступеньки, в теле несчастного не остается ни одной целой кости, а его собственная кровь заливает ступени на всем пути падения бревна. Но он не чувствует боли. Осужденному даже нравится это увлекательное действо, его захватывает падение, он видит, как мелькают вокруг прелести юных жриц и сверкают их улыбки, он слышит, как ревут ритуальные трубы и приветственно гудит толпа. Осужденный чувствует себя ребенком, которому неожиданно дали поучаствовать во взрослой игре, и он счастлив, совершенно счастлив. Одурманенный мозг не принимает сигналов неистовой боли… Самое же пикантное состоит в том, что осужденный в девяти случаях из десяти остается жив и, достигнув подножия, вместе со своим бревном составляет частокол вокруг ритуальной пирамиды. И вот когда действие наркотического напитка начинает ослабевать…

Ломаются даже самые стойкие. Самые мужественные враги сардонаров, придумавших гликко, молят о смерти. Прекрасные лица жриц расплываются перед глазами в уродливые багровые лики смерти, а контуры обнаженных женских тел подтекают и искривляются, словно на полотне безумного храмового живописца. [34]

Толпа зевак в полном восторге…

Согласно распоряжениям, отданным расторопным Иламом, строители тотчас же стали возводить на главной площади Горна, все той же площади Двух Братьев, внушительную ритуальную пирамиду. Собственно, сама казнь и воздвигаемая для ее совершения пирамида были только частью весьма продолжительного и колоритного церемониала, изобиловавшего завлекательными зрелищами, от которых невозможно оторваться. Сардонары прекрасно знают, как увлечь толпу.

«Он странно смотрел на меня, — думал Илам, наблюдая за тем, как закипает на площади работа по возведению ритуальной пирамиды, а из соседнего квартала слышится визг обтесываемых бревен, — Акил никогда не смотрел на меня так… Я чувствую… Неужели этот предатель раскрыл и меня?.. Отчего тогда я жив?.. Или они ждут, что я захочу предупредить Леннара, что я выдам себя при попытке предупредить его… Они хотят поймать меня за руку? Зачем, если эту руку можно отсечь сразу?.. Значит, Акил не уверен… или… или что-то иное, чего я пока не могу уразуметь. Пирамида, ритуальная пирамида… Он дорожил пленниками, которые принадлежат к высшему жречеству… Он не давал указания убить их, хотя Грендам и даже этот проклятый слюнявый Гаар, жирная тварь, предатель от рождения, — они не раз настаивали на казни Сына Неба и всех тех, кто был пленен вместе с ним при захвате Первого Храма… Акил готовит нечто особенное… Наверное, он полагает, что венчать большое гликко должен труп Леннара. Сейчас у него, клянусь всеми дряхлыми и плесневелыми богами Арламдора, появилась такая… такая редкая возможность. Или еще нет?.. Как же мне быть?»

…С того момента, как многоустый Акил (тот, кто шествует рядом с пророком, предводитель славных сардонаров, и проч., и проч.) отдал приказ о подготовке большого аутодафе-гликко, прошло несколько дней. За это время на площади Двух Братьев выросла величественная ритуальная пирамида, к которой приложили руку лучшие строители Горна и всей Ганахиды. Среди них было немало пленных храмовников, потому что, это известно всем, именно под эгидой Храма воспитываются почти все лучшие мастера своего дела.

Горн затих в ожидании… Все подходы к Двум Братьям и пирамиде были оцеплены постами сардонаров, и мало кто мог в эти дни полюбоваться тем, что происходит на центральной площади столицы Ганахиды. По городу потекли зловещие слухи… Рыжеволосый Акил, чье имя не сходило с уст столичных жителей и тех, кого угораздило в эти грозные времена попасть в Горн, не появлялся на людях. Поговаривали, что первого соправителя сардонаров нет в городе. Какие-то темные личности сеяли смуту в душах людей… Вести о том, что Акил может свершить предначертанное и привезти наконец в Горн разрушенную темницу бога — труп Леннара, вызвали сумятицу в умах. Тем более что Акил действительно куда-то исчез. Кто-то предположил, что учение сардонаров предписывает в связи с таким событием умертвлять каждого второго. Что строящаяся на площади Двух Братьев пирамида — только начало великого и ужасного празднества. Другие болтуны утверждали, что Акил и Грендам дадут свое высокое позволение на ЛЮБЫЕ преступления, будь то убийство, насилие, грабеж, самое страшное надругательство над ближним, и будет этот пир духа и плоти длиться три ночи и два дня, до самого восшествия дня третьего. Дескать, так велит вера сардонаров, ибо грех свершенный — грех, освободивший душу от своего мерзостного предвкушения…

Многое, многое гнездилось и вызревало в умах жителей и гостей огромного несчастного города, ждущего больших удовольствий и большой крови… Улицы были полупустынны и днем и ночью, и только в нескольких подвальных кабаках, где засели наиболее разбитные из последователей учения сардонаров за столами с разного рода прихлебателями, веселье и вина текли рекой. В одном из них, как то повелось, ораторствовал Грендам. Несмотря на то что у него были теперь собственные роскошные покои, он любил, как встарь, выбираться из нового своего жилища и потрясать неистовым красноречием чернь последнего разбора. Бывшего горе-плотника и бродягу всегда тянуло к изысканному обществу негодяев и отщепенцев. При соправителе сардонаров, однако, всегда были двое телохранителей-гареггинов. Перед исчезновением многоустый Акил повелел убрать от пророка гареггинов-женщин, а взамен дал ему двух новых стражей. Причем самых верных и надежных. Тех, что раньше находились неотлучно при его собственной особе, — Илама и Борка.

Грендам был повсюду. Его видели в разграбленной Этериане; в подвалах громадного Первого Храма, откуда по его приказу сардонары вытаскивали бесчисленное количество трофеев; в публичных домах Борго-Лисейо, злачного предместья Горна; в оружейных складах, мастерских, в цехах ткачей и ювелиров, да и мало ли где… Отовсюду можно было слышать его напоенный силой и уверенностью голос, и даже не всегда верилось, что этот вдохновенный и зычный голос принадлежит бывшему бродяге и вору, человеку с жалкими обломками зубов в кривом рту и с разноцветными глазами, одним мутно-серым, безжизненным, и другим, темно-карим, цвета дряхлого изоржавевшего железа… Власть так меняет человека! Конечно, у пророка Грендама закружилась голова, когда он в отсутствие Акила получил единоличную власть над Горном, городом, где до последнего времени находилась высшая во всех восьми землях власть.

Гареггинам не нужен сон или иной отдых, так что стражам пророка даже не пришлось устанавливать друг для друга смены службы и отдыха. Поэтому Илам и Борк следовали за Грендамом неотлучно. Последний, впрочем, смотрел не столько за соправителем Акила, сколько за Иламом. Приказание Акила выполнялось донельзя тщательно и аккуратно. Илам-Барлар держал себя в руках, но, боги, чего стоило ему притворяться старательным телохранителем пьяного самодура, вместо того чтобы любой ценой предупредить — Леннара о грозящей ему опасности!.. Ибо после исчезновения Акила стало ясно, что опасность близка. У Илама было необоримое желание плюнуть на все, на необходимость до последнего хранить легенду о верности сардонарам, выхватить клинок и вогнать его в брюхо сначала Борку, потом Грендаму, а при необходимости — и всем тем, кто захочет этому воспрепятствовать! Однако существовали моменты, из-за которых не следовало поступать так, как жаждал Илам: во-первых, существовало личное распоряжение Леннара не выдавать себя при любых обстоятельствах, ну а во-вторых, Акил знал, кому поручать присмотр за молодым гареггином, ибо Борк был старше, мощнее, опытнее и, наверное, мастеровитее Илама в воинском искусстве. Напасть на него и убить можно было только исподтишка, со спины, а Борк был начеку, и Илам отлично это осознавал. Да и поведение Грендама, ублюдка, которого молодой Илам знал еще с Ланкарнака, с тех времен, когда был базарным воришкой, а Грендам — плотником-пропойцей, поведение Грендама не способствовало тому, чтобы Илам хоть на мгновение расслабился. Грендам напивался ежедневно и еженощно, собственно, процесс употребления горячительного был непрерывным действом; напившись, Грендам самодурствовал и бесчинствовал. Вернее, он старался, пользуясь отсутствием Акила, как можно сильнее укрепить свою власть и авторитет и заслужить преданность масс пирующих на трупе столицы сардонаров. На пятый день своего единоличного «правления» в Горне он, окопавшись в центральном зале разграбленной Этерианы, додумался до гениального: созвал с улицы первых встречных и, рассадив их в кресла убитых столичных законодателей, зычным голосом прокричал:

— Я щедр! Я не только ваш правитель, но и слуга! Тот, кому ничего не жалко для своего преданного народа! Ничего, даже жизни!..

Насчет «жизни» Грендам конкретизировать не стал, хотя, бесспорно, он имел в виду не свою жизнь, а жизни вверенных ему людей. Собственно, окружение нового правителя Горна недолго маялось в неведении: все тем же прекрасно поставленным басом Грендам велел пяти сардонарам с оружием в руках выйти против двух телохранителей пророка — Илама и Борка. Хитроумный Грендам не бывал на Земле и не знал, что гладиаторские бои вообще-то давным-давно придумали в Древнем Риме, и потому считал себя гениальным изобретателем. Зеваки в креслах взвыли от восторга. Только пять сардонаров, которым велели противостоять дуэту гареггинов, были вовсе не в восторге от придумки хмельного правителя: они прекрасно понимали, против каких страшных противников им сейчас стоять насмерть. Но оспаривать приказ вождя было еще опаснее.

Они вышли в середину большого овала, традиционного места выступления докладчиков Этерианы. Но легитимные податели законов были мертвы или же, в лучшем для себя случае, находились в застенках; и теперь в центре зала стояли пятеро сардонаров, вооруженных короткими кривыми саблями, и двое гареггинов, при которых были хваны— боевые шесты из твердейшего манггового дерева, с двух сторон оснащенные острыми металлическими наконечниками. В умелых руках хван представлял собой страшную силу. Пятеро сардонаров это прекрасно знали, но спорить было бессмысленно. Иначе их убили бы просто так, без всякой схватки. Да и в конце концов, разве любой правоверный сардонар не жаждет освобождения?

Две противоборствующие стороны стали сходиться.

— Бейтесь! — вскричал Грендам в совершенном восторге от собственного великодушия и изобретательности.

…Одного сардонара Илам убил первым же выпадом: он легко ушел от сабельного удара и тычком боевого шеста пропорол сопернику правый бок. Тот только охнул и тяжело упал на белоснежный каменный пол. Борк тоже не терял времени даром. Двумя касаниями парировав удары противников, он высоко и мощно подпрыгнул и вонзил шест в горло еще одного несчастного сардонара. Зеваки торжествующе заревели. Послышался звон монет — зрители делали ставки. Речь о том, что победят противники Илама и Борка, не шла: ставили лишь на то, какой из гареггинов убьет больше соперников и сколь долго смогут продержаться обреченные на смерть сардонары.

Между тем Борк сразил еще одного противника, и стороны уравнялись в численности. Двое уцелевших сардонаров сопротивлялись отчаянно. Они были несравненно медленнее, чем гареггины, но жажда жизни заставляла их отбивать даже те удары гареггинов, которые они ни за что не парировали бы при иных обстоятельствах. Однако же мастерство и молниеносная скорость Илама и Борка брали свое: натолкнувшись на отчаянную защиту, вторым темпом Илам все-таки нашел брешь в обороне соперника и, качнувшись сначала вправо, а потом влево, вогнал шест в солнечное сплетение сардонара. Почти в то же мгновение Борк оглоушил «своего» ударом хвана по голове, а потом, прянув на противника, вонзил шест точно в сердце несчастного. Он выпустил шест, оставив торчать его в теле жертвы, и поднял руки в победительном жесте. Зрители восторженно прыгали из кресел и вопили. Грендам опрокинул чашу с вином и, поднявшись со своего места, заорал:

— Довольны ли вы?!

— Да!

— Да!!!

— Еще!..

— Еще? Вы хотите еще?

— Да!

— Хотим!

— Во имя Леннара, да!

— Клянусь кишками Илдыза, хотим продолжения!

— Ну что же, пусть будет так! Грендаму ничего не жаль для своего верного народа! Но я не пожелаю дальнейшего избиения младенцев! Пусть победители выступят друг против друга! Вот это будет настоящий бой!

— Даешь битву гарегтинов! — закричали зеваки. Пара полуголых пьяных девиц в знак приветствия такого решения Грендама стала экстатически раздирать на груди одежду.

Тут подал голос даже молчаливый сумрачный Борк. Он вырвал боевой шест из тела убитого сардонара и произнес:

— Но, мудрый Грендам, мы — твои телохранители и отвечаем за тебя перед всеми сардонарами и великим Акилом. Если я и Илам убьем друг друга, кто будет оберегать тебя?

— Не сметь перечить пророку! — завопил Грендам, который давно подозревал, что Акил приставил к нему этих телохранителей в качестве соглядатаев. — Или ты станешь указывать тому, кто видит будущее куда лучше тебя, презренная скотина с гадиной в брюхе?

Видно, Грендам в самом деле отлично провидел будущее, если осмеливался разговаривать таким замечательным манером. Борк, уроженец Дайлема, полагал, что за такое оскорбление священного червя — «гадина в брюхе», полагается немедленно умертвить болтуна и святотатца. Борк стиснул зубы так, что на скулах заиграли крепкие желваки. Заговорил Илам:

— Но позволь, мудрый Грендам! Я выражаю надежду, что это была только шутка. Как мы можем поднять оружие друг на друга?

— А-а-а! — закричал Грендам, перестав ощупывать массивную задницу стоявшей перед ним девицы и воздевая к потолку обе руки. — Ты струсил, проклятый гареггин? Что, ваши твари в кишках высосали из вас остатки смелости? Или ты, Илам, посмеешь оспаривать мой приказ? Как вы можете поднять оружие друг на друга? Что-то в вас не проснулись угрызения совести, когда вы несколько минут назад преспокойно завалили пять человек, между прочим, ни в чем не повинных… таких же товарищей по оружию… таких же сардонаров, как вы сами! А теперь отчего-то ропщете? Или вы опасаетесь за свои жалкие жизни? Бейтесь, я повелеваю! Мы желаем видеть настоящий бой!

«Может, и к счастью, — промелькнуло в голове Илама, — судьба все решила за меня. Если я одержу победу, ничто не помешает мне бежать из Горна, хотя, верно, уже поздно… Если я проиграю, то все вопросы отпадут сами собой…»

— Ну что ж, — сказал он, — я согласен. Борк, ты как?

Борк колебался. Он то поднимал глаза попеременно на Грендама и на Илама, то прятал взор, словно ища что-то на окровавленном полу, который устилали пять трупов. Наконец он ударил наконечником хвана в напольную плиту так, что она треснула, и вымолвил:

— Хорошо же! Я буду драться. Но если произойдет непоправимое, ты, Грендам, сам будешь говорить об этом с Акилом.

— Ты угрожаешь? Полагаешь, я боюсь Акила? Даже если вы поубиваете друг друга, не думаю, что мой соправитель будет сильно гневаться. Клянусь гнилой пастью Илдыза, вы не смеете мне перечить!

— Защищайся, Илам, — сказал Борк. — Защищайся!

— Отчего же мне защищаться, если я намерен нападать? — парировал Илам. — Защищайся ты!

Посыпался сухой треск боевых шестов, которыми с неимоверной скоростью орудовали гареггины. Хваны вращались так быстро, что зрителям казалось, будто они раскрываются черным веером. Атаковал Илам. Он шаг за шагом теснил Борка, несмотря на то что его противник был много мощнее и опытнее его. Иламу-Барлару было за что драться… Борк умело ставил защиту, раз за разом отбивая стремительные наскоки соперника. Первоначально казалось, что это не стоит ему никакого труда, однако через несколько минут подобных действий Илама на лбу Борка выступил пот, дыхание стало учащенным, а движения помалу утрачивали свою отточенность и, главное, скорость. Держать феерический темп, предложенный Иламом, в продолжение длительного времени было нереально. Впрочем, и более молодой гареггин стал заложником взятого им наступательного стиля, он очень скоро почувствовал, что переоценил себя. Предательское утомление расходилось по телу, немели руки… Одним из выпадов Борк сломал боевой шест Илама, и тому пришлось совершить рискованный кувырок по окровавленному полу, чтобы, встав на ноги возле тела одного из убитых сардонаров, вырвать из его еще теплой руки саблю.

— А-а, — процедил Борк, — а кстати, не напомнишь, что произошло с предыдущим владельцем этого оружия?

— Шутник!

— Деритесь, деритесь, что же вы остановились?!

Широким жестом Борк отбросил хван и, подцепив ногой валяющуюся на полу саблю, подбросил ее вверх и ловко поймал за рукоять.

— Приступим, — сказал он. — Потешим публику, товарищ!

Подробности боя не были видны зрителям. Они увидели только, как с потрясающей скоростью замелькали сверкающие клинки, а потом Илам упал на одно колено…

…вытянув перед собой руку с саблей в атакующем выпаде, направленном вверх, и клинок пронзил Борка насквозь и вышел из спины. Не поднимаясь с колена, Илам выдернул саблю и коротко, казалось — почти без замаха, разрубил противнику правый бок. Борк выронил свою саблю и некоторое время даже удерживался на ногах, хотя каждая из двух ран, нанесенных Иламом, была, безусловно, смертельна.

Борк рухнул на тело одного из убитых им сардонаров и замер. В разрубленном боку что-то шипело и копошилось: это агонизировал гарегг, которого тоже зацепил смертоносный клинок Илама-Барлара.

Как только Борк испустил дух, а Грендам поднялся со своего места, чтобы произнести подобающую моменту речь, послышался топот множества ног и знакомый голос прогремел на весь зал, так удачно превращенный Грендамом в ристалище:

— Что тут происходит, сожри меня Илдыз?

Акил в длинном походном плаще и в сопровождении отряда гареггинов вошел в зал Этерианы и, всмотревшись в эту дивную картину Грендамовых развлечений, произнес:

— Я вижу, тут у вас интересно. Что, гуляете? Много поводов для веселья? Это что же, Грендам, никак не можете справиться с одним мальчишкой-предателем?

— С каким еще предателем? — недоуменно выговорил бывший плотник, по тону Акила уразумевший, что его всевластию приходит конец. — Ты… про Илама?

— Его вообще-то зовут несколько иначе, но это не меняет сути. Он подлый шпион. Отдай оружие добровольно, Барлар, иначе мои люди изрешетят тебя дротиками. Впрочем, ты человек технически подкованный и, возможно, предпочитаешь, чтобы тебя убили плазмоизлучателем? Разван, Гербих, отберите у него саблю.

Двое названных Акилом гареггинов тотчас отделились от отряда и обезоружили Илама, который не предпринял попытки к сопротивлению. Да и есть ли в этом смысл, когда прямо на тебя наставлен прицел самого смертоносного оружия на Корабле? Причем оно находится в руках гареггина, обладающего такими же способностями, как и он сам. Он же не сардонар, жаждущий освобождения…

— Мы привезли пленников, — сообщил Акил. — По моему приказу их отвели в тюрьму при Храме. Но одного я покажу вам сейчас же. Самого важного. Хоть и мертвого. Подведите его сюда, — кивнул он гареггинам и указал на обезоруженного Илама. — Смотри!

Люди Акила расступились. Илам увидел небольшую колесную тележку, на которой лежало нечто, накрытое отрезом полосатой черно-белой ткани. Акил откинул ткань:

— Смотри, Обращенный!

Барлар взглянул…

Лицо, обезображенное длинным рваным шрамом. Шрам оплыл темной кровью и походил на уродливый овраг, пробороздивший ровную долину лба, аккуратную впадину переносицы, разваливший надвое стройную гряду носа и грубо смявший полуоткрытый рот, темный, с потрескавшимися губами, словно пересыхающее от жары озерцо. К этому мерзкому шраму налипли какие-то металлические чешуйки, иззубренные, синеватые. На щеках, под глазами, на губах проступала удушливая синева.

Конечно же Илам, он же Барлар, узнал это мертвое лицо.

Лицо Леннара.


За несколько дней до описанных событий оператор навигационной рубки Центрального поста Эдер, Обращенный, засек два небольших неопознанных летающих объекта, взявших старт по направлению к Кораблю с орбиты голубой планеты.


предыдущая глава | Леннар. Тетралогия | Глава одиннадцатая, она же последняя НЕМНОГО О БОЖЕСТВЕННОМ:



Loading...