home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


III

— На другое утро я встал вовремя, как обычно — ну, ты знаешь мои привычки. А уж когда завтрак — шведский стол, я из опаски просыпаюсь даже раньше. Прохлада ночи еще ощущалась в утреннем воздухе пустыни. Вижу, за накрытым столиком — чай и яйца-пашот — сидит в одиночку Санфорд.

«Добром это не кончится, — пророчествовал он над страницей вчерашней английской газеты. — Уж эти дети… Всех нас столкнут в пропасть, Дженни для "порше" даже на бензин не хватит…» Капля яичного желтка угодила прямо в толпу посреди идиллического Ильфракомба, Санфорд сокрушенно покачал головой. И подтвердил свое намерение осмотреть сегодня руины подземных поселений берберских племен. Не хочу ли я отправиться с ним вместе?


Прейзинг, сомневаясь, попытался уйти от прямого ответа заинтересованным вопросом относительно характера этих таинственных мест. «Вырытые в земных недрах жилища, куда доступ ведет лишь через длинные туннели, объекты многовековой древности, почти не исследованные. Все на грани обрушения. Так сказать, последняя возможность: через несколько лет их поглотит земля», — распинался Санфорд.

Воодушевление вконец оставило Прейзинга. Все это отдает непредсказуемостью и авантюрой, а он — полагая, что обладает чутьем на такие вещи, — подозревал, что за культурной и образованной личиной Санфорда скрываются лихачество и склонность к спонтанным, необдуманным решениям. Как тут не обеспокоиться? «Поедемте, — пытался уговорить его Санфорд, — нас ждет настоящее приключение». Вот именно, думалось Прейзингу. С другой стороны, откуда ему знать, что понимает под приключением английский профессор социологии? Возможно, приключение того самого типа, что предпочтительно и для него, Прейзинга? Приключение, до некоторой степени интеллектуальное. Смелое освоение герменевтических целинных земель. Но зачем тогда у Санфорда на штанах столько накладных кармашков? Не нужны они тому, кто намерен лишь мысленно направиться из автомобиля на поиски неизведанного.

Ход его размышлений прервала Саида, в прекрасном настроении она налила себе кофе у стойки и тотчас справилась о самочувствии Санфорда в этот важный день. Ведь сегодня Марк и Келли торжественно празднуют свадьбу. Санфорд, нарочно пропустив слова Саиды мимо ушей, сообщил, что отправляется в сопровождении Прейзинга осматривать последние подземные жилища берберов. Саида приняла озабоченный вид. Она даст им в сопровождение Рашида. Санфорд отказался. Саида настаивала, он упрямился. Последние три дня он сам по себе катался по окрестностям, да еще у него в наличии отличный картографический материал, да еще и автомобиль оснащен GPS-навигацией, хотя это излишество. Саида стояла на своем. Санфорд возражал против опеки. Прейзинг мягко вмешался, мол, не так и плохо иметь рядом человека, знающего здешние края. А Санфорд ответил, что это, мол, даже прекрасно, однако Рашид — смотритель бассейна в отеле и приятный молодой человек, но только родом он из предместий Сфакса и чрезвычайно болтлив. Саида стояла на своем. Рашид отправится с ними, иначе она не позволит им взять пикап, принадлежащий отелю. Санфорд возмущался, он-де в состоянии сам за себя отвечать. Но Саида ему даже договорить не дала: «I do not care what you do, Professor, but Mister Preising is in my responsibility. Take Rachid with you or join you family at the pool»[11]. Санфорд на секунду утратил дар речи, но этого времени Саиде хватило, чтобы пожелать Прейзингу хорошего дня и удалиться.

Швырнув газету на стол, Санфорд в порыве раздражения договорился до шовинистского тезиса о том, что западную точку зрения на традиционную роль женщины в мусульманском обществе следует пересмотреть. Прейзинг же находился под большим впечатлением. Какое умение настоять на своем, какая строгость! И она чувствует за него ответственность. Даже как-то приятно. В эту авантюрную поездку с англичанином и смотрителем бассейна из Сфакса он отправится с сознанием того, что Саида, целый день занятая подготовкой к свадебному пиршеству, будет где-то в глубине души чуточку беспокоиться о нем. Уже теперь он радостно предчувствовал ее облегчение, тщательно прикрытое строгостью, когда он, припорошенный пылью, в вечерних сумерках предстанет ее очам.


Когда Прейзинг, облаченный в панаму рыболова-нахлыстовика и в штаны песочного цвета — для надежности он выбрал те, где больше всего карманов, несмотря на красующиеся на обеих коленках неприглядные пятна от розовой воды, — подошел к пикапу «тойота», узкобедрый и широкоплечий юноша Рашид как раз устанавливал портативный холодильник в грузовой отсек. Он явно пребывал в чудесном настроении и радовался предстоящей вылазке. Санфорд, с недовольным видом принимая у него ключи, вопросительно посмотрел на холодильник. «Провиант», — пояснил Рашид и откинул пластиковую крышку так, будто собирался продемонстрировать народившихся щенков. Ящик был доверху набит лепешками со всякой начинкой, салатами и сладостями в пенопластовых упаковках, водой в бутылках. Хватило бы и на большую экспедицию. Санфорд, который за завтраком сунул в рюкзак две собственноручно намазанные булочки и две бутылки воды, презрительно фыркнул, садясь за руль. Прейзингу с Рашидом на узком двойном сиденье пришлось потесниться.


— Только Санфорд стал трогаться с места, — продолжал он рассказ, — как Рашид попросил подождать минутку: он забыл солнечные очки. Пока Рашид бегал за очками, Санфорд, не выключая двигатель, мрачно глядел в окно. Вдруг в его глазах сверкнула шальная молния. «Закройте дверь!» — скомандовал он. Не успел я выполнить это требование, как он, к моему изумлению, нажал педаль газа и рванул за служебные ворота на прямую песчаную дорогу. «А как же Рашид?!» — воскликнул я, увидев через плечо в узком окошке кабины, что оторопелый Рашид скрылся в поднявшемся облаке пыли. Санфорд повел себя как подросток. Вопил, горланил и победно бил кулаком в крышу кабины. Должен признаться, я поддался его настроению и тоже бурно радовался нашей озорной проделке, хотя почувствовал все-таки укор совести, бросил взгляд назад и изрядно испугался, когда за нами возник и стал явно увеличиваться в размерах бегущий Рашид — грудь вперед, раскинутые руки рассекают пыль как ножами. «Газу, газу прибавить! — вскричал я. — Он нагоняет!» Санфорд изрыгнул проклятие, напомнив мне того острого на язык этнографа, моего знакомого, глянул в зеркало заднего вида, переключился на повышенную передачу, и мотор взревел. Похоже, Санфорд принял происходящее очень близко к сердцу. Ровно то же впечатление производил и Рашид, который, не снижая скорости и раздувая грудь, прорывался вперед через клубы пыли. Наконец мы вроде бы от него оторвались, во всяком случае, он совсем исчез в пыльном вихре. Санфорд долго истерически смеялся, потом вдруг резко оборвал смех и три раза подряд объявил, что он способен проследить за собой сам и не нуждается в проводнике. Мне же было как-то не по себе. Может, и проводник бы пригодился, да и бросить вот так Рашида не очень-то красиво. К тому же, сознаюсь, я несколько опасался реакции Саиды. Самовольничанье наше вряд ли ее порадует. Правда, сидеть в кабине стало существенно удобнее, ты ведь знаешь, как я не люблю тесноты.


Целых три километра бежал за машиной Рашид, незамеченный ими обоими, скрытый в гигантских облаках пыли, которую Санфорд поднимал в воздух своей возбужденной ездой. Рашид, тут Санфорд не ошибался, действительно был смотрителем бассейна в отеле, но — смотрителем с историей. История эта началась аварией на подъезде к автостраде близ Тулузы, после которой восьмилетнего Рашида, единственного уцелевшего из всей семьи, отправили назад в Тунис, где его далее воспитывали бабка с дедом, проживавшие в Сфаксе.

Дед, маленький человек, чья выдубленная солью кожа обвисла, как почерневшая гофрированная бумага, был последним из знаменитых лоцманов-пловцов в порту Сфакса, но ко времени прибытия малыша Рашида в дом он давно уже вышел в отставку. На смену ему явились молодые люди с государственными лоцманскими дипломами и стальными лоцманскими катерами, они-то и ходили теперь встречать грузовые суда, вместо того чтобы плавать, как всю жизнь плавал Рашидов дед, в любую погоду, даже если над ним вздымались валы в человеческий рост, до буя с большим колоколом, который покачивался на расстоянии нескольких миль в открытом Средиземном море и за который он крепко держался, порой и много часов дожидаясь судна, оповестившего о прибытии. А когда наконец в темноте перед ним вырастала стальная громадина, он подгребал к борту, нащупывал веревочную лестницу, ловко карабкался вверх и стоял — мокрый, хоть выжимай, — рядом со штурманом, уверенной рукой показывая ему путь через коварные мели в гавани Сфакса.

Человек этот, Рашидов дед, имел несчастье жениться на очень злой женщине, так что ему не составляло труда болтаться часами, как пробка на воде, у желтого буя, цепляясь то одной, то другой рукой за ржавую скобу, чтобы только удержаться на плаву. Он любил заплывать в открытое море, подальше от своего домишки на утесе. Хотя именно там, у буя, ему хватало времени поразмышлять, отчего жена у него такая злая. Порой он думал, что она просто грустит, а когда корабля приходилось ждать очень долго или волны вздымались слишком уж высоко и колокол бил совсем громко, он думал еще, что сам ее и огорчает. Не раз он собирался, вернувшись домой, спросить, отчего она так грустна.

Приняв решение, он всякий раз себя сдерживал, чтобы тотчас не поплыть назад со своим вопросом. Но никогда он не плыл назад и никогда ни о чем не спрашивал, ибо очень боялся ответа.

Когда единственный его сын погиб на автостраде во Франции, оставив в наследство внука, ему давно уже ни к чему было плавать в открытом море, но и с женой слаще не стало, и работы другой не нашлось, так что он проводил целые дни на портовом молу в обществе других пожилых безработных мужчин, однако если вдруг чуял, что надвигается белый домишко, ближе, ближе, вот уже дышит в затылок, то он бросался в воду и плыл к желтому бую. Рашиду у бабки тоже приходилось несладко, вот так и вышло, что он стал проводить время со стариками на молу, выглядывая седоволосую дедову головушку в морской пене.

Рашид быстро выучился плавать. Дед с ним занимался. Рашид стал заплывать с дедом все дальше, а назад плыл один. Жена умерла, но старый портовый лоцман не распрощался с морем, ибо часто испытывал потребность подумать, отчего она так грустила, да обозвать себя трусливым старым дураком, ведь он так и не решился ее расспросить. Когда Рашиду исполнилось десять, они впервые поплыли вместе к бую. Побарахтались в теплой воде, держась за ржавые скобы. Но на обратный путь сил у Рашида не хватило. Он уцепился за морщинистую дедову шею, и тот проплыл с ним все расстояние до берега. В тот день они вернулись, когда давно уже стемнело. Такое с Рашидом повториться не должно! Два дня спустя они снова направились в открытое море, и весь путь назад Рашид преодолел сам. С тех пор они плавали к бую каждый день, иногда даже дважды. Вскоре Рашид стал плавать быстрее деда.

Однажды на него обратил внимание кто-то из федерации спорта. Рашиду дали тренера, под чьим руководством он часами без устали наматывал круги в большом бассейне спортивного общества. И тем не менее он каждый день плавал с дедом до буя. Шестнадцати лет Рашида взяли в тунисскую национальную сборную. Он участвовал в двух Олимпиадах, во многих крупных международных состязаниях. Но на престижных соревнованиях в бассейне он никогда не занимал первые места. Его призванием оставалось море, длинные дистанции, двадцать пять километров и больше. Что и принесло ему местную славу. Рашид стал чемпионом Туниса, чемпионом Африки и даже взобрался на пьедестал мирового первенства. Дед сопровождал его почти на все состязания. Вместе они ездили по миру — Швебиш-Халль, Фукуока, Рим, Санта-Фе, Хельсинки. Старый лоцман с продубленной солью кожей умер у бортика городского бассейна в Самаре, на расстоянии трех тысяч километров от открытого моря.

Рашид вернулся в Сфакс. Продал белый домишко. С морем он навсегда распрощался. Нанялся сборщиком фиников в оазис Чуб. Когда власть над оазисом взял Слим Малук, Рашид устроился садовником в отель. Но из всего персонала он единственный умел плавать, поэтому вскоре его вырядили в белые плавки и отправили на бортик бассейна. Рашид испытывал к нему отвращение. Но к пустыне он привык и уезжать никуда не хотел. Скоро он понял, что бассейн в отеле — это тебе не море, а поскольку за все три года ни один турист даже не подумал тонуть и не случилось ни единого происшествия, которое заставило бы его войти в воду, то есть работа сводилась к тому, чтобы поутру длинным сачком вылавливать из воды потонувших ящериц, он признал свою новую роль смотрителя бассейна. Но очень обрадовался, когда Саида поручила ему сопровождать двух туристов по пустыне.

В первую секунду он помчался за «тойотой», потому что сработал рефлекс. Но, увидев, как англичанин победоносно выбрасывает вверх кулак, он решил вступить с ним в состязание. Три километра пробежал Рашид за облаком пыли. То он нагонял, то вдруг они чуточку вырывались вперед. Но нипочем им не удавалось от него оторваться. Он чувствовал, что может бежать бесконечно, его могучие легкие втягивали горячий воздух пустыни, и столько у него было сил, столько упорства, и вспоминался дед, старый лоцман, и как они цеплялись за ржавую скобу и смотрели на проходящие мимо большие корабли, и как над ними бил колокол в такт бегу волн, так громко, что они умолкали. Он мог бежать бесконечно. Тем двоим нипочем не оторваться. Но тут Рашиду вспомнилась его грустная бабка, и такая великая тоска овладела всем его существом, что он остановился. «Суки поганые!» — крикнул он вслед двум туристам и трусцой вернулся в отель.


— Вскоре, — продолжал Прейзинг свой рассказ, — мы снова выехали на грунтовую дорогу, но путешествие наше комфортабельнее не стало. Правда, Санфорд прикладывал все усилия к тому, чтобы выглядеть приятным и занимательным спутником, стараясь обогатить меня разнообразными сведениями из берберской истории. После двух часов пути я не без радости приметил деревеньку, вдруг показавшуюся на горном склоне, а мой попутчик предложил выпить там по стакану чаю. И действительно посреди запыленных лачуг обнаружилось нечто вроде главной площади, а там и кафешка с металлическими столиками и табуретами в тени расположенной напротив жандармерии.


В то время как Санфорд докладывал о структуре берберской деревни и о роли женщин — причем Прейзингу удавалось вставить и свое, ведь он кое-что подчитал про чужие народы, а Санфорд, размякнув от сладкого травяного чая, без особых возражений принял предложенное Прейзингом сравнение традиций наследования у гватемальских горных кланов с кровавыми обрядами инициации у западноафриканских племен (или все-таки у суринамских аборигенов?) и невнятную попытку увязать все это с берберами, — в то самое время на фасаде жандармерии, прямо над остатками сбитых инсигний Французской Республики, открылось окно и показался лысый чиновник с густыми усами и золотым аксельбантом, прижимавший к уху телефонную трубку. Прейзинг посмотрел вверх, их взгляды встретились. Прейзинг всегда придерживался мнения, что с местными авторитетами имеет смысл быть на дружеской ноге, и приветливо помахал рукой. Чиновник в ответ по-военному приложил два пальца к лысой голове, закончил телефонный разговор, вытащил из нагрудного кармана пачку «Бусетты», закурил и уютно устроился у окна, положив живот на подоконник.

Санфорд, стараясь вновь овладеть вниманием Прейзинга, теперь потчевал его обзором традиционных берберских свадебных яств, среди которых важнейшее место отводилось жареной верблюжатине с кускусом. «Верблюда, зажаренного целиком, — наставлял он Прейзинга, — изысканным образом начиняют наподобие русской матрешки: внутри — целый баран, и тот начинен козой, а коза, в свою очередь, начинена дрофой, а дрофа — дюжиной куропаток, начиненных барбарисом и финиками». Прейзинг не поверил. Он вроде бы уже слышал не то саму эту историю, не то ее вариацию, причем скорее в юмористическом контексте.

Не успели они допить чай, да и усатый не успел докурить сигарету, как к зданию подкатил черный вездеход. Открылась правая передняя дверь, молодой человек в темном костюме направился в жандармерию. Прейзинг глянул наверх, но курильщик уже скрылся. Зато человек в темном костюме почти сразу вышел, опять уселся в машину к своему сотоварищу и устремил взгляд сквозь темные очки прямо вперед. Мотор не выключали.

Санфорд расплатился, и они выехали из деревни в сторону гор по узкой щебеночной дороге.


— Мне сразу показалось, — рассказывал дальше Прейзинг, — что за нами следует автомобиль. Должен признаться, от одной только мысли об этом на лбу у меня выступили капли пота. Достаточно я наслушался о похищенных туристах. — Даже сейчас глаза у него расширились от ужаса при воспоминании о тогдашнем гнетущем чувстве, и для пущей наглядности он крепко сжал мое запястье. — Повернувшись, я заметил, что Санфорд то и дело посматривает в зеркало заднего вида. Очевидно, и он заметил автомобиль.


«Нас преследуют!» — воскликнул Прейзинг. «Да, — отвечал Санфорд, — у меня складывается такое же впечатление». — «Вот видите, вот видите, — запричитал Прейзинг, — послушались бы мы Саиды, так теперь бы с нами был Рашид. Боже ты мой, зачем мы его бросили! Вот был бы с нами Рашид…» Санфорд перебил: «Простите, но чего ждать от смотрителя бассейна?» Прейзинг и сам не знал, но все-таки заметил, что присутствие местного жителя в случае похищения может оказаться полезным. «Похищение? Кто сказал? Кто кого похищает?» — удивился Санфорд. «Это либо Аль-Каида, либо борцы за независимость Туниса!» — не сдавался Прейзинг. «Тунис получил независимость в 1956 году, — спокойно возразил Санфорд. — Не наделайте в штаны, мой друг, это те двое в штатском на вездеходе, они нас точно не похитят».

«Кто же эти люди?!»

«А я почем знаю? Наверное, TSWBS».

Ти, эс, дабл-ю, би, эс? Такие звуки ничего доброго не предвещали. «Что же это значит?» — попытался уточнить Прейзинг.

«Tunisian State Wankers in Black Suits[12]», — загоготал Санфорд.

Не будь Прейзинг объят страхом, он бы, наверное, возмутился, уж ему ли не знать английских интеллектуалов с их юмором — сухим, как сухарь, и черным, как ночь, но хотя бы изысканным.

«Бросьте, дружище, — Санфорд слегка толкнул его в бедро, — расслабьтесь, они из государственной безопасности, из внутренней разведки — SFNP, или как тут у них называются эти органы?..»

«SFNP?» — с сомнением переспросил Прейзинг.

«Sadistic Fingernail Pullers!»[13] — Санфорд заржал и хлопнул ладонью по рулю.

«Что им нужно? — Прейзинг едва не поперхнулся. — При чем тут пещерные жилища? Разве запрещается осматривать эти объекты?»

«Они тут из-за вас, — ухмыльнулся Санфорд. — Полагаю, смотритель бассейна доложил о нашей мелкой шалости, а ваша приятельница посадила нам на хвост госбезопасность, чтобы вы не потерялись. Для этой женщины вы, как видно, немало значите. И связи у нее, как видно, имеются».

Оба они поглядели в зеркала заднего вида. На неизменном расстоянии за ними следовал автомобиль.

«Ну что, оторвемся?» — предложил охочий до приключений англичанин.


— Я почел себя обязанным напомнить ему о родительской ответственности, которая никак не допускает падения в грузовичке на дно тунисского ущелья за несколько часов до свадьбы сына, заметим — единственного. Лучше бы мне тогда промолчать, так как Санфорд буквально принял к сведению, что машину хорошо бы сбросить с крутого склона — то ли ради того, чтобы уберечься от надвигающейся вечерней церемонии, то ли оттого, что я неосмотрительно напомнил ему об утрате Лоры, дочери, и пробудил в нем тоску по смерти.


— Потеря ребенка может, — Прейзинг очень старался произнести это вроде бы мимоходом, — как я недавно читал, правда, не помню, где именно, у постигнутых несчастьем даже спустя годы вызвать в минуту обострения непредвиденную реакцию.

Демонстративно я сложил руки на коленях и легонько пошаркал ногами по гравию с целью дать ему сигнал, что я, мол, далек от подобных порывов чувств и надеюсь, что он закроет эту тему и продолжит рассказ.

— Во всяком случае, — напоследок озабоченно на меня покосившись, он возобновил повествование, — Санфорд нещадно давил на газ, так что задние колеса при любом повороте буксовали в щебенке, и мы несколько раз оказывались на волосок от гибели.


Прейзинг облегченно вздохнул лишь тогда, когда горная дорога, выведя их на узкое плато, пошла вперед почти прямо. Санфорд, избежав близкой смерти, похоже, перестал испытывать удовольствие от погони и теперь ехал по суровой, но восхитительно красивой местности не спеша и поглядывал налево и направо в поисках подземных жилищ. Темный вездеход следовал за ними на неизменном расстоянии, а когда Санфорд затормозил, соглядатаи тоже прижались к обочине.

Англичанин-социолог, нацепив рюкзачок, настаивал на продолжении пути пешком. Прейзинг, которому никто не сказал, что может понадобиться рюкзак, сунул в карманы две бутылки холодной воды, а за пазуху — две лепешки с начинкой, и те вскоре заявили о себе жирными серыми пятнами, составившими замечательный контраст пятнам розовой воды на штанах. Нелегко было Прейзингу поспевать за размашистым шагом англичанина, тем более что бутылки с водой били по ногам и оттягивали штаны, а солнцезащитный крем, поспешно нанесенный на ходу, жег глаза. Однако он счел нецелесообразным просить своего английского товарища замедлить шаг, ведь того и так раздражало присутствие людей в штатском, коим он был обязан Прейзингу. Он уже и без того не на шутку разгневался, когда обернулся к спотыкающемуся Прейзингу и заметил позади соглядатаев, которые не стали утруждать себя пешим ходом, а съехали с дороги на своем тяжелом вездеходе и теперь, обходя скалы и подминая колючие кустарники, вели его враскачку, как большого буйвола на выпасе.

Прейзинг отчасти пришел в себя, когда на легком подъеме у края плато разглядел пять кратерообразных возвышений, в которых Санфорд тотчас распознал верхнюю, видимую часть подземных жилищ. Поджарый социолог ускорил шаг, только сандалии зашлепали; Прейзинг поспешал за ним.


— В конечном счете, — сказал Прейзинг, — полное разочарование. К чему все эти волнения, брошенный смотритель бассейна, возможное похищение, гонки по краю обрыва, мучительный пеший поход? Пойми меня правильно. Ты ведь знаешь, я всегда готов восхищаться чужой культурой, но после всех бедствий и волнений эти подземные жилища оказались чистым разочарованием. Дело, возможно, в том, что данный комплекс мы смогли осмотреть лишь снаружи, точнее сверху, так как все пути к подземным помещениям и дворам оказались либо засыпаны, либо заколочены грубыми досками, заперты на навесные замки и снабжены предупредительными табличками, по-арабски и по-французски настоятельно запрещавшими проход из-за опасности обрушений. Впрочем, я уверен, что вовсе не таблички, а присутствие господ из государственной охраны, наблюдавших за нами в бинокль из вездехода, помешало Санфорду сбить каменюкой ржавые замки и обследовать полуразрушенные ходы и помещения.


Санфорд вовсе не выказал разочарования. Напротив, он впал в эйфорию. Заглядывал через щели в темные ходы, спешил от провала к провалу и заставлял изнуренного Прейзинга взбираться на четвереньках по насыпям вокруг дворов, ложиться ничком и вглядываться в глинистые ямы, где будто бы открываются ниши и комнаты, а сам без умолку излагал про берберские кланы, некогда населявшие те глиняные жилища. Вот они, отдельные кухонные ниши, для каждой женщины клана своя, вот комната для мужчин, а вот помещение для скота. При этом он неустанно щелкал камерой и просил Прейзинга подстраховать его, держа за ремень, чтобы найти лучший ракурс для съемки и пониже наклониться над стеной двора.


Что ж, пришлось ему ухватить англичанина за липкий ремень: тот, напирая животом на осыпающийся край земляного вала, с риском для жизни тянулся вперед, а Прейзинг столь же завороженно, сколь и негодующе пялился на его совершенно безволосый и тощий, поразительно бледный зад, который сантиметр за сантиметром выпрастывался из походных штанов. И вот, глядя на полуобнаженную задницу этого мужа, он волей-неволей представил себе ягодицы Пиппы. За этим занятием у него едва не закружилась голова, ибо кровь прилила к его чреслам — и оттого, что воображение рисовало ему ягодицы учительницы английского очень даже ладными (а ведь рядом муж!), и оттого, что напряжение при попытке удержать социолога привело к задержке дыхания и напомнило ощущение от занятий гимнастикой с шестом для лазанья, но главное — оттого, что оголившаяся под североафриканским солнцем мужская задница не оставила его совсем равнодушным. Эти непривычные и противоречивые ощущения усилились, когда он осознал, что все это происходит на глазах у людей из тунисской госбезопасности, оснащенных биноклями, и уж тут усиленное пыхтение его попутчика с фотокамерой взревело ураганом у него в ушах.


На обратном пути разговаривали мало. Недалеко от отеля обогнали какого-то местного: в майке «Манчестер Юнайтед» с номером 8 и фамилией Руни на спине, тот вел под уздцы великолепно наряженного верблюда. «Для моей невестки, — пояснил Санфорд. — К алтарю она поедет верхом». — «На верблюде?» — удивился Прейзинг. — «Да, верхом на верблюде».


предыдущая глава | Весна варваров | cледующая глава



Loading...