home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


IV

Вопреки чаяниям, возвращение в отель оказалось бесславным. Саида при виде Прейзинга, кажется, вовсе не испытала облегчения.

На счастье, она усердно занималась подготовкой к свадебному пиршеству и смогла уделить ему лишь минутку-другую. Но и того хватило, чтобы Прейзинга окончательно посрамить. Посрамить и лишить иллюзий, ибо Саида, отвергнув его робкую попытку сослаться на Санфорда, четко объяснила, что несолидное его поведение принесло ей не столько беспокойство о нем, сколько кучу неприятностей, но самое главное — она старательно подчеркивала и колола ему глаза тем, что и само его пребывание здесь, и все здешнее гостеприимство есть не что иное, как статья бюджета, и тут налицо значительный перерасход. А еще дала понять, что дочь Слима Малука всегда может попросить об услуге органы государственной безопасности, но подобные услуги в итоге небезвозмездны, даже наоборот: их нельзя оплатить чистой монетой, зато они на долгое время обязывают к оказанию ответных услуг в виде какой-нибудь эдакой помощи, то есть процентная ставка всегда непомерно высока.

Проклиная Продановича, бывшего специалиста-метролога, который, собственно, и загнал его в этот угол, Прейзинг пытался прокрасться домой на значительном расстоянии от бывшего чемпиона мира по плаванию, а тот в тенечке у стены играл с худющей борзой и четырьмя ее резвыми щенками, в отместку демонстративно не обращая на Прейзинга никакого внимания.


— Приняв освежающий душ — впрочем, далеко не такой холодный, каким меня только что окатила Саида, — я взял своего Мессади, да кувшин лимонной воды, да корзиночку фиников и полез по ступеням на «террасу бея», где нашел Пиппу, погруженную в изучение какого-то листка бумаги. При виде меня она вроде бы очень обрадовалась. Только что сюда заходил Санфорд и, по ее словам, с восторгом отзывался о нашей поездке. Как она рада, что я езжу с ним вместе на экскурсии и немножечко за ним приглядываю, ведь ее мужу отчасти свойственно легкомыслие. Уж не знаю, справился ли я с задачей настолько, чтобы заслужить ее одобрение. По-моему, ни от каких легкомысленных поступков мне уберечь его не удалось. Правда, я подстраховал Санфорда на земляном валу, держа за ремень, пока он фотографировал.

Пиппа предложила мне присесть рядом с нею; я поинтересовался, как она провела день. Показывая зажатый в руке листок, она рассказала, как пыталась выучить наизусть вот это стихотворение. Вечером она собирается зачитать его на свадьбе, таков ее вклад в предстоящее мероприятие, но учить стихи ей становится все труднее, и это, видимо, возрастное. «Увы, увы!» — не приняла она мою попытку увещевания. Это-де за пределами ее возможностей, и никакие любезные слова тут не помогут, раньше она на удивление легко учила стихи наизусть и с той же легкостью читала их на публике, а теперь уже редко способна на такой поступок, да и вообще у нее сложилось впечатление, что теперь редко бывают такие минуты, когда чтение стихов уместно. С ее наблюдением я тотчас готов был согласиться. «Однако, — все же заметил я, — с этим следует решительно бороться. Поэзия и публичное чтение стихов очень важны, лишь так человек становится истинно человеком».

Следовать за ходом моей мысли столь далеко Пиппа была не готова, но зато вспомнила некоего обреченного на смерть американского философа (увы, имя его я позабыл), который описал дар чтения стихов такими странными, но, как казалось нам с Пиппой, меткими словами: «to be able to rattle off some old chestnuts» — «умение потрещать старыми каштанами». Притом «rattle off» означает «трещать» в смысле «быстро говорить», но заодно напоминает мягкое постукивание, треск, какой издают каштаны, если потрясти их между двумя ладонями. Как сказала Пиппа, образ удачен во многих отношениях, ведь «треск» не отменяет того, что ты понимаешь, как нелепо иметь про запас стишок на любой случай, а сами каштаны явно указывают на осень жизни, которую и переживал философ, чье имя выпало у меня из памяти, когда писал эти строки, зная о смертельном диагнозе. Конечно, чтение стихов вслух соотносится скорее с осенью жизни, нежели с цветением юности. Тяжко вздохнув, она устремила меланхоличный взгляд вниз, на пальмовое море у нас под ногами.

Я искренне пожалел Пиппу, переживающую осень жизни лишь из-за того, что ее сын намерен вступить в брак. Но надо признать: эти молодые люди обладали особым талантом внушить тебе сознание того, что ты старик.


И дело не в том, что сами они выглядели до неприличия молодо, тут Прейзинг заблуждался. И не в густых шевелюрах, не в плоских животиках, не в узких бедрах. И даже не в развязных манерах, шумном их поведении, игривости их жестов, иронических нотках, сопровождающих любое их высказывание. А в том дело, что им удавалось выдавать за правду ту игру, которую они разыгрывали. Удавалось, разумеется, лишь потому, что та игра обладала безмерным могуществом. И сила той игры была в деньгах, в чудовищных суммах, которыми они оперировали изо дня в день, в непристойных их окладах. Как же можно обращать в игру то, что имеет решающее значение для общества?

Бессмысленность этих потуг осознал после третьей бутылки пива «Хейнекен» даже Вилли, покачиваясь на волнах в желтом надувном круге. Где деньги — там и истина. «Потому, — думала даже Мери Ибботсон, ощущая во рту пыльный привкус угольной таблетки, — нет и в народе единого мнения о том, что же находится по ту сторону радуги». Жители Нормандских островов — это она доподлинно знала, так как на острове Гернси проживала ее кузина, — придерживаются мнения, что по ту сторону радуги находится истина. А дома у нее, в Ливерпуле, исстари поют детскую песенку про радугу, по ту сторону которой вроде бы спрятан клад. Впрочем, Мери Ибботсон, не совсем полагаясь на собственные аналитические способности, так и не дошла в своих размышлениях до конца, она удовлетворилась смутной мыслью о том, что по ту сторону радуги обретается и одно, и другое — то бишь и деньги, и истина. А еще вероятнее, что они суть одно и то же, а именно: деньги и есть истина, а значит, ее кузина права. Есть в этом смысл, уж что-что, а в деньгах там, на Гернси, знают толк. Однако и эту мысль Мери удалось прогнать, не случайно же она всегда недолюбливала ту кузину.

Подобными вопросами задавались не только Ибботсоны. Даже Санфорд, всецело полагавшийся на свои аналитические способности, не смог уйти от тревожной мысли, что извращенное общество освоило тезис Уильяма Джеймса о наличной стоимости истины в его извращенном и вульгарном варианте, и от такого вывода мурашки побежали у него по спине. Ведь если Джеймс прав — а он, Санфорд, пока еще далек от сомнений в том, что критерием истины является польза, — то проблема с ножницами доходов, со времен Маргарет Тэтчер расходящимися все шире, оказывается не только проблемой неравного распределения денег, но и проблемой неравного распределения истины. Вывод, который в смысле общественном вселил в него страх, а в смысле личном оставил чувство, что его жизнь, его профессия, его убеждения ныне маргинализуются, деградируют до пустой игры, но поскольку он молодым себя вовсе не чувствует, то игры не детской, а стариковской, до уровня никчемных пенсионерских забав: социология, гольф, петанк, коммунитаризм, бинго — все одно. Короче, в присутствии сына и его друзей он казался себе стариком, точно как и его жена, менее склонная к анализу, явно чувствовала, что широкоплечий и узкобедрый финансовый рынок признал бесполезными ее уроки английского, ее кружок любителей чтения, ее страсть к поэзии.

Что касается Прейзинга, то картина складывалась иная. Если истина в деньгах, то масса этой истины на его стороне. С такими финансовыми возможностями ему бы и распоряжаться, что считать игрой, а что реальностью. Почему же Прейзинг допустил, чтобы его там запугали самонадеянные торговцы дериватами и организованные разработчицы четких стратегий?


«Да просто потому, — подумал я, набрав целую пригоршню гравия, — что Прейзинг не умеет обращаться с деньгами. Нет, деньги он не транжирит и не пускает на ветер, даже наоборот — он их почти не тратит, но именно потому он обращается с деньгами безответственно».

Он боялся своих денег так же, как боялся любого другого инструмента. Не оттого, что мог бы порезать палец или что-нибудь там защемить. Прейзинг боялся действенной силы денег, как и любых инструментов; он с содроганием вспоминал, как катался на лыжах в Ле-Дьяблере и однажды увидел, что двое мужчин рассекают толстенный кабель для новой канатной дороги с помощью крошечной, как ему показалось, машинки, обладавшей немыслимой силой, — так вот, он думал, что деньги есть не что иное, как особо действенный инструмент, не что иное, как инструмент для осуществления больших целей, даже высоких целей. Это мне объяснил Проданович, который в прошлую пятницу навещал Прейзинга, и по такому случаю меня ему представили.

Прейзинг, конечно, даже и не думал задаваться вопросами о больших и высоких целях, даже и не думал брать на себя такую ответственность, он сводил на нет связанные с ним ожидания, просто довольствуясь тем, что богат, я даже думаю — баснословно богат, но сам живет, как обычный гражданин, если не считать экономки, которую он позволял себе держать ради решения множества бытовых вопросов.

Еще я подумал, что ведь с поставленными целями дело не так просто. Сомневаюсь, что Проданович вкладывал в постановку целей особые усилия. Таково мое предположение, хотя Проданович мне знаком только по рассказам Прейзинга, да еще мы мельком виделись под сенью желтой стены. И ведь не сказать, что я к нему несправедлив, я просто ставлю его в один ряд с тем множеством ему подобных, кто создает ценности, принимает важные решения и зарабатывает кучу денег, но поди спроси их, так они ответят, дескать, деньги для них совсем и не стимул, нипочем они не станут зарабатывать деньги ради денег, как будто их заподозрили в том, что они собираются в деньгах купаться, а пока что сносят монеты в хранилище и макают в них хвост. Нет, нет, деньги для них — лишь средство для достижения цели, с ними открываются возможности, да, возможности совершить что-нибудь великое, хотя величина деяния обычно выражается в квадратных метрах жилой площади на мысе Кан-Ферра или в корпусной длине судна у острова Сен-Барт, в лучшем случае — в покупке фабрики по производству косточек для бюстгальтеров в Бангладеш, а это принесет еще больше денег, чтобы «шел процесс», как они любят выражаться. Деньги не самоценны, в этом весь смысл, вот в чем глубинная идея. Только почему они пытаются нам запродать ее как собственное открытие, почему думают этим хоть что-то, да улучшить?


Тут уж я по-настоящему разозлился и не сумел усидеть на садовом стуле.

— Давайте-ка вперед! — грубо скомандовал я, выбросил камешки и пошел.

Прейзинг, отнеся мой призыв не к продолжению прогулки, а к продолжению рассказа, постарался вновь нащупать его нить.


— В общем, — заговорил он, — Пиппа пребывала в некоторой меланхолии, и я попробовал развеять ее настроение вопросом о том, какие же стихи она выбрала для прочтения на свадьбе сына. Оказывается — длинное стихотворение незнакомого мне тогда и, на мой вкус, несколько сомнительного американского поэта по фамилии Снайдер, битника, последователя дзен и одного из основателей американской глубинной экологии. Сплошная эклектика, согласись. Тем не менее я попросил Пиппу, поскольку и не слыхивал про это стихотворение, меня с ним ознакомить, сначала она долго ломалась, но потом все же прочитала стихи на великолепном британском английском.

Несколькими шагами вприпрыжку он обогнал меня, перегородив дорогу, глубоко вдохнул и торжественно провозгласил:

— Axe Handles by Gary Snyder. Да, я знаю эти стихи наизусть, потому что в неразберихе последующих дней, о чем пойдет речь позже, я в какой-то миг не растерялся, присвоил тот листок и тем самым спас его от огня. Листок — единственное, что сохранилось у меня после всех приключений, я часто в него заглядывал и запомнил стихотворение наизусть.

Прейзинг раскинул руки — то ли он преграждал мне путь к бегству, то ли хотел добавить своим словам выразительности — и с сильным акцентом, выговаривая все «the» как «зе», но все-таки отчасти подражая учительнице английского, начал декламировать:

One afternoon the last week in April

Showing Kai how to throw a hatchet

One-half turn and it sticks in a stump.

He recalls the hatchet-head

Without a handle, in the shop

And go gets it, and wants it for his own.

A broken-off axe handle behind the door

Is long enough for a hatchet,

We cut it to length and take it

With the hatchet-head

And working hatchet, to the wood block.

There I begin to shape the old handle

With the hatchet, and the phrase

First learned from Ezra Pound

Rings in my ears!

«When making an axe handle

the pattern is not far off».

And I say this to Kai

«Look: We'll shape the handle

By checking the handle

Of the axe we cut with» —

And he sees. And I hear it again:

It's in Lu Ji's Wen Fu, fourth century

A.D. «Essay on Literature» — in the

Preface: «In making the handle

Of an axe

By cutting wood with an axe

The model is indeed near at hand». —

My teacher Shih-hsiang Chen

Translated that and taught it years ago

And I see: Pound was an axe,

Chen was an axe, I am an axe

And my son a handle, soon

To he shaping again, model

And tool, craft of culture,

How we go on[14].

На «террасе бея» Прейзинг, завороженный метафорической мощью стихов американского поэта, утопал в замечательной синеве глаз английской учительницы и не видел, как все резче обозначались морщины на ее челе. Она дочитала. На время воцарилась тишина. Лишь пальмы легонько шелестели верхушками, но тут Пиппа нарушила тишину кратким и крепким английским словцом, напирая на букву «F». Прейзинг — за время экскурсии с мужем Пиппы он вроде бы попривык к суровой манере выражаться, явно присущей английским интеллектуалам, — решил, что таким способом она хочет подтвердить свое согласие с прочитанными стихами, и попытался также подыскать слова, но все они казались ему неточны, а может, таковы они и были, ведь он изъяснялся на чужом для него языке. Наконец, он попробовал начать с «Да, действительно…» (Yes indeed…), оборвал сам себя, начал заново и, уж как сумел, сообщил, that the apple does not fall so far from the stem[15] — так, мол, у нас говорят, но эта общеизвестная истина выражена здесь неподражаемым образом.

Пиппе эта попытка анализа показалась несколько поверхностной, она мрачно смотрела мимо него в пустоту. Не будет она ставить себя в дурацкое положение. Как ей такое в голову пришло? Ясно, она при изготовлении рукояти плохо сняла мерку и теперь не может рассчитывать на то, что ее сын проникнется тонким смыслом стихов и уж тем более разделит ее восторг, ведь они никогда не разделяют ничьих восторгов. Да и поздновато уж теперь заниматься воспитанием. Слишком многое, и к Санфорду это тоже относится в полной мере, сделано было неверно. Не удалось поделиться, не удалось передать то, что самим казалось важным. Прейзинг молчал. А вообще-то — так она рассуждала — сложившееся положение вещей можно интерпретировать двояко: либо сама она плохо строгала, либо сама она не была достойным образцом. Первое, правда, вероятнее, потому что в сыне своем она себя почти не узнает. И уж чтением стихов на его свадьбе теперь ничего не изменить — так она считала.

Прейзинг почуял, что не надо бы оставлять Пиппу с этим чувством горечи. И принялся уверять ее, мол, пусть и тяжело ей сейчас осознать, что она могла бы дать сыну больше, нежели дала, однако дело тут и в обстановке, и в обстоятельствах.

«Пиппа, не забывайте: это стихотворение восходит к далекому прошлому, к глубинам истории, к истории многих поколений, но обращено в будущее, к поколениям новым. В нем отображаются, — Прейзинга воодушевляла его собственная речь, — звенья единой живой цепи. Ваш сын однажды тоже станет отцом, и тогда ему вспомнятся ваши слова. Стихотворение — как это важно! Прочитайте его сегодня вечером, Пиппа».

Пиппа покосилась на него с сомнением: «Вы и вправду так думаете? Я же выставлю себя на посмешище».

«Нет! — вскричал вдохновенный Прейзинг, хотя он слабо разбирался в отношениях между взрослыми детьми и родителями. — Вам надо потрещать каштанами».


«Ей надо потрещать каштанами?» Англичанин-социолог, нежданно-негаданно возникший на скальной террасе, смотрел на Прейзинга с веселым любопытством, как будто тот обратился к его жене с каким-то предложением, одновременно и неприличным, и несерьезным. Прейзинг пустился в долгие объяснения, причем ему весьма недоставало имени философа, уже им позабытого к тому времени, но Пиппа скоро его перебила, обратившись к мужу с просьбой не пугать их нового общего друга.

Санфорд же пришел на террасу с просьбой к Пиппе: Саида считает необходимым обсудить некоторые последние мелочи, однако миссис Ибботсон по-прежнему дурно себя чувствует, а с рассадкой гостей все еще нет ясности, но такое дело Саида готова обсуждать только с семьей. Пиппа поначалу отказалась: отчего бы Санфорду не взять это на себя? И тут уж ему пришлось поведать жене, что Саида не особенно жаждет вступать с ним в разговоры, а вот почему — откуда ему-то знать, да и вообще эта Саида такая непростая, да, именно непростая и по-своему обидчивая. Пиппа скептически взглянула на мужа. Прейзинг сосредоточенно пытался выудить лимонный ломтик из стакана и очень обрадовался, когда Пиппа на том и закрыла тему. Она встала, поцеловала мужа в свежевыбритую тощую шею, а перед уходом пригласила Прейзинга стать вечером их гостем, они с Санфордом будут рады, а уж Келли с Марком точно не будут против. Прейзинг запротестовал. Для такого случая у него нет подходящего костюма. Но те двое убедили его, что дресс-код сегодня кэжуал, и Санфорд заверил, что плантаторский костюм подойдет отлично. Ведь если чего и не хватает на английской свадьбе в тунисской пустыне, так это швейцарского бизнесмена в костюме землевладельца из южных штатов.


предыдущая глава | Весна варваров | cледующая глава



Loading...