home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


V

Итак, в назначенное время Прейзинг вновь облачился в костюм из жатого ситца, вспоминая при этом неправдоподобно зеленую лужайку в Хэмптоне, где устроили тогда летний праздник и где подруга, которую он сопровождал и которая по такому случаю купила ему этот самый костюм, поила его мятным джулепом из запотевших серебряных бокалов в таком количестве, что он напился допьяна. От подруги с ее недвусмысленными авансами со всеми их непредвиденными последствиями Прейзингу удалось унести ноги только благодаря тому, что там кто-то из ребятишек, столь же переутомленных, сколь и перевозбужденных, а именно восьмилетний озорник со стрелочкой на брючках и в лоферах тридцать второго размера, промахнувшись, раздробил ей крокетным молотком два пальчика на ноге.

От белой рубашки с пятнами розовой воды на спине несло довольно крепко, и все потому, что Прейзингу, когда он пытался пробудить в Саиде интерес к лепидоптерологическим прогулкам Набокова по-над берегом Женевского озера, пришлось изрядно попотеть. Теперь он предпринял вялую попытку противодействия, сбрызнув подмышки немалым количеством одеколона. Сложный вопрос с пуговицей на рубашке, второй сверху, ему удалось обойти следующим путем: застегивая рубашку, он пытался подсчитать в уме количество диакритических знаков в оригинальном тексте того пассажа у Пруста, где говорится о пирожных «мадлен», того пассажа, который Прейзинг потрудился выучить наизусть, потому что на протяжении своей жизни не раз замечал, что эти печеньица, а возможно, и вообще воспоминания детства, связанные с продуктами питания, в обществе нередко становятся темой для разговоров.

Вот так нарядившись, он покинул свой шатер, распрямил плечи и пошел через пальмовую рощу на шум, который несся со стороны бара у бассейна, где гости перед свадебной церемонией подкреплялись шампанским и креветками-темпура под соусом харисса. Даже издалека в многоголосой болтовне и в общем хохоте выделялся какой-то блекочущий смешок; его Прейзинг безошибочно приписал человеку, которого и ранее приметил, человеку чуть постарше остальных, которого с самого первого взгляда выделил из всех из-за намечающегося лишь у него брюшка, самоуверенно выставленного напоказ под широкой грудью. Прейзинг слышал, что молодежь обращается к этому человеку «Квики», и у него сложилось впечатление, что, несмотря на всю нелепость этой клички, другие оказывают ему некоторое уважение, не пытаются дружески хлопнуть по плечу и, даже наоборот, принимают за поощрение что-нибудь вроде шуточного хука по печени, а уж такие показательные удары Квики раздавал направо и налево. А персоналу отеля он раздавал отрывистые приказания на плохом арабском языке. Лицо у Квики — по оценке Прейзинга, ему не было и сорока — выражало крайнее утомление, когда никто его не видел, но в остальном он выступал с эдакой агрессивной маскулинностью, что Прейзингу казалось неподобающе сексуальным и даже грязным. «Гиена среди тигрят», — подумала Пиппа. «Всем дерьмовщикам дерьмовщик!» — сказал Санфорд. Они видели, как Квики демонстрировал прыжок задницей в воду, сгруппировавшись с двумя бутылками пива в руках.


— Кэжуал, — просвещал меня Прейзинг, — в тех кругах означает отсутствие галстука и расстегнутый пиджак. Молодые люди одеты были в узкого кроя костюмы, шитые на заказ, и светлые рубашки — так они ходили каждый день на работу, если не считать галстуков и застегнутых пуговиц. Девушки одеты были в платьица немецких модельеров, с широким вырезом, так что легкий шелк, будто случайно соскальзывая с костлявых плечиков, обнажал их ключицы, а мне сразу вспоминался остов жареной курицы. Подол, как правило, — не унимался Прейзинг, — заканчивался высоко над коленками, почти у всех острыми, но зато покрытыми нежным солнечным загаром.

Пиппа — она выглядела обворожительно в льняном платье без рукавов, удачно повторяющем цвет ее глаз и выразительно контрастирующем с сединой ее волос, — представила меня чудной супружеской чете Ибботсонов, и с ними я в тени большого зонта, чуть в стороне от суеты, вступил в оживленную беседу про Ливерпуль, причем Мери Ибботсон пила много «Перрье» и мало говорила, а муж ее, молчаливый профсоюзный деятель старой школы, вконец доведенный жарой, потихонечку прихлебывал шампанское-розе и уговаривал бледную свою супругу отведать креветок-темпура, заботливо очищенных им от пикантного соуса. Со здоровым прагматизмом, типичным для рабочего класса, он заверял, что это, дескать, просто Fish & Chips, рыба с картошкой, но только без картошки. И наконец, мне выпала честь познакомиться с Марком, который под ликование друзей появился у бара возле бассейна в темном костюме и рубашке с непринужденно распахнутым воротом. Увы, мало он взял от приятной внешности Пиппы, зато много от долговязой, непривлекательной в своей худобе, пуританской фигуры отца. Тем не менее, признаюсь, он показался мне обаятельным и безупречно вежливым молодым человеком, я с первого взгляда разглядел, сколь многое сделано Пиппой во всех отношениях правильно, сколь многое он унаследовал от приветливого ее существа. Данное наблюдение побудило меня высказаться в том смысле, что и мерка снята правильно, и строгание удалось, при этом Санфорд, не посвященный в наши темы, иронически поднял брови, но на сей раз я намеренно оставил это без внимания.

Я всячески благодарил Марка за любезное приглашение, а он, похоже, обрадовался, что мать с отцом нашли в моем лице интересного собеседника, ведь, как он догадывался, с родителями Келли отношения у них не сложились. Впрочем, все заинтересованные лица клятвенно уверяли, будто дело лишь в слабом желудке бедной Мери Ибботсон и, как тем вечером попозже мне сообщила Келли, в недостаточной способности ее отца к потоотделению, в этом смысле приравнивающей его, по словам Келли, к грызунам. А известно ли тебе, — поинтересовался Прейзинг, — что грызуны не потеют, и свиньи тоже нет, а у большинства хищников потеют только подушечки лап? Зато уж верблюды! Верблюды обладают несметным числом потовых желез, этот факт для меня поразителен, ибо я всегда думал, будто они заполняются водой наподобие мешков и умеют расходовать свои запасы лишь в случае необходимости.


— Нет, — ответил я, — не знал я этого, а теперь вот знаю, но неужели подробности потоотделения у различных млекопитающих что-либо добавляют к твоей истории?

— Нет, — признал Прейзинг.

Однако речь-де идет о примечательных и даже поразительных фактах, к тому же верблюды в его истории выступают в качестве лейтмотива.


И действительно, скоро на сцене снова пришлось появиться верблюду. После аперитива с шампанским гости двинулись в наступающих сумерках через пальмовую рощу на небольшую поляну, где по образцу Карфагена из грубо обтесанных камней и обломков цементных колонн возвели руины амфитеатра, включая небольшую сцену, там для гостей отеля время от времени устраивали фольклорные представления. Мощные юпитеры цветными лучами с земли освещали стволы и раскидистые кроны пальм, окаймлявших поляну. Прожекторы, целой батареей прикрепленные над сценой к забранной в гипс траверсе, бросали яркие световые пятна и на саму сцену, и на полукруг зрителей. Металлические жаровни, отбрасывая неверные тени, дополняли иллюминацию, ради которой из Туниса был вызван специалист, успевший, впрочем, жутко поцапаться со знаменитой бирманской флористкой из Антверпена, когда та пыталась нарушить его цветовую концепцию заявлением, что лиловые фильтры будто бы не сочетаются с нежной розовой альстромерией. Дженни, любительница немецких спортивных авто, подружка невесты и организатор церемонии, рассаживала гостей по местам на каменных ступенях и на приставных стульях под белыми льняными чехлами. Приглушенно звучали таинственные барабаны и бубны с диска под названием Winds of the Desert[16], который Дженни переписала у своего частного тренера по пилатесу.

Квики выступал церемониймейстером. Выкатив грудь, он забрался на сцену, тигриной поступью смерил ее раз и другой, а после того раскинул руки и поприветствовал гостей на торжественном бракосочетании Келли Ибботсон и Марка Раджани Грейлинга. Затем он попросил на сцену Марка, а тот, к удивлению Прейзинга, снял ботинки с носками и стоял теперь, несколько растерянный, в темно-синем костюме и босиком меж гипсовых колонн. Дженни включила музыку погромче. На заднем плане во тьме пальмовой рощи вдруг нарисовался высоченный силуэт верблюда. На этом великолепно наряженном верблюде по-турецки восседала Келли, опять-таки босая, и пыталась, невзирая на болтанку и качку, изобразить из себя горделивую, но вместе с тем и обольстительную невесту.

Дженни заставила погонщика, который вел верблюда под уздцы, сменить майку Руни, номер 8, на костюм, который сшила в тщетной надежде получить приглашение на свадьбу одна практикантка из операционного зала, руководствуясь фотографиями наездников-туарегов в каталоге туристической фирмы. Дженни была довольна. Скромненькое белое платье Келли великолепно смотрелось рядом с тканью цвета индиго — тот самый эффект, какого она добивалась и какой с самого начала заставил ее отмести за несущественностью замечание практикантки о том, что в Тунисе никаких туарегов нет.

Лжевоин пустыни, у которого обзор был ограничен непривычным платком на голове, при попытке завести верблюда по двум ступенькам на сцену споткнулся, запутавшись в собственном подоле цвета индиго, и напугал верблюда так, что тот отказывался сделать хотя бы шаг, и уж тем более он не желал опуститься на колени обычным своим манером, чтобы позволить невесте с достоинством сойти с корабля пустыни. Погонщик уговаривал животное, все нетерпеливее дергал за уздечку, а Квики принялся бить верблюда ногой под колени. Келли положила конец недостойному зрелищу, храбро спрыгнув с высокого горба прямо в объятия стоявшего наготове жениха, и минутная эта сценка, пусть и не запланированная, но чрезвычайно романтическая, заставила даже Кеннета Ибботсона взметнуть руки и взреветь: «Bring her home, son!»[17]

Квики разразился длинной речью, но я почти ничего не понял. Однако последнее, — рассуждал Прейзинг, — меня вовсе не удивило, поскольку в точности этот дискурс мне известен по консалтинговым презентациям, на которые наша фирма по требованию Продановича тратит немалые деньги, хотя я всегда с трудом их воспринимаю. Квики упоминал слияния и поглощения, ситуации «выигрыш — выигрыш», прибыль и бонус, работу в команде и инвестиции в будущее. Красноречивым дополнением стали бодрящая военная метафорика и расхожие сентенции восточных мудрецов. Мужество и решимость, инь и ян, воля и смирение, сила текущей воды, мудрость камней.

Затем ближайшие друзья брачующихся зачитали патетически сформулированные пожелания, в них немало говорилось о здоровье и счастье, однако и владение недвижимостью, и ведущие позиции в Сингапуре играли немаловажную роль; далее они предали записочки со своими пожеланиями огню. Квики объявил молодую пару мужем и женой. Они поцеловались. Обменялись кольцами. За этим последовал еще один обряд: все мы взялись за руки и кольцом окружили новобрачных. Ты знаешь, как я не люблю подобные вещи. Мы им что-то кричали, я уж позабыл что именно, зато мне запомнилась сухая ладонь какого-то молодого человека, он вопил чудовищно, и крохотная ручка одной крохотной норвежки, она сколотила состояние благодаря колебаниям цен на зерно, а на моих пальцах оставила легкий аромат календулы и авокадо. Длилось все это довольно долго, мне показалось, что даже Мери Ибботсон обрадовалась, когда мы наконец проследовали к столу.


— Повар, молодой и неистовый уроженец Каринтии, учился в Токио и Сиднее…

Такими словами Прейзинг попытался было начать описание ужина, но я тотчас перебил его, потому что на свежем воздухе нагулял аппетит и не жаждал подробного отчета о переменах блюд. К тому же я примерно могу себе представить, какими яствами потчевал молодой и неистовый уроженец Каринтии, обученный в Токио и Сиднее, гостей тунисского резорт-отеля на английской свадьбе, где деньги значения не имели — или, наоборот, имели решающее значение. Луизианские раковые шейки в желе из зеленого чая и кускус с финиками; пахлава на акациевом меду; белые трюфеля из Альбы; фуа-гра и тасманские орехи макадамия или тафельшпиц из японской говядины вагю и бататовый рёсти; прочие подобные международные деликатесы. Прейзинг, видимо, расстроился, но пожелание мое исполнил, уж как смог.

— Ладно, — ответил он, — ужин я пропускаю. Ужин был, ну да, как бы это сказать… безудержный, вот точное слово. Кушанья со всего мира. Только деликатесы. Только необычайное. Ну, в подробности вдаваться не буду. И подавали великолепно. Однако я предпочитаю бюргерскую кухню, хотя и в лучшем смысле слова, даже можно сказать — кухню буржуа, а не бюргера. А вино, скажу я тебе, вино… Ну, да ты не хочешь слушать, — перебил он сам себя, предварительно бросив в мою сторону испытующий взгляд. — Так вот, — продолжил он, — я оказался за круглым столом в конце зала вместе с пятью молодыми людьми, не входившими в круг приближенных. Место несколько в стороне от центральных событий, но я этим, разумеется, удовлетворился, ведь я почти чужак, степень моего знакомства с родителями жениха иначе как порой первого цветения не назовешь, — место это, с одной стороны, имело преимущество, ведь мы сидели так далеко, как только возможно, от сцены, где группа музыкантов на электроинструментах исполняла танго, вполне сгодившееся бы для дискотеки, и я все-таки мог сосредоточиться на оживленной беседе с молодыми людьми, но, с другой стороны, я оказался буквально на обочине истории, когда перед десертом — фисташковое семифредо с померанцевым повидлом, к нему крепкий сотерн — Пиппа, собравшись с духом, поднялась на сцену и до того прекрасно «затрещала каштанами», что после двух-трех строк в ее исполнении зал охватила благоговейная тишина и на лицах всех окружающих отобразилось волнение. Пиппа держалась великолепно. Целую вечность мог бы слушать я ее с закрытыми глазами, и лишь аплодисменты, точнее — буря аплодисментов, разразившаяся следом за выступлением, внезапно заставила меня вернуться издалече…


Буря аплодисментов носила характер инстинктивной попытки замещения, психологической потребности нарушить то самое воцарившееся молчание, принятое Прейзингом за благоговейную тишину.

Хотя все начиналось многообещающе. Пиппа сидела за одним столом с мужем, с четой Ибботсонов, с новобрачными и со свидетелями, это были Дженни и Роб, молодой человек все из тех же финансовых сфер, с ним Марк много лет разделял жилье, пока они с Келли не подарили себе на тридцатилетие домик в Бернсбери. Дженни, довольная тем, что церемония прошла почти без запинок, развлекала общество долгим рассказом про технические несовершенства, обнаруженные ею на новом рабочем месте в только что отстроенном центральном офисе крупного банка: попытка заранее отвоевать ему место в ряду архитектурных символов лондонского Сити привела к поискам необходимых для закладки в проект малых различий, что выразилось главным образом в необычном, выходящем за пределы возможного соотношении статики и динамики, а это, в свою очередь, обусловило необъяснимые феномены в поведении воздушных потоков. При определенных погодных условиях револьверные двери на главном входе, невзирая на автоматику, начинают жить своей жизнью и крутятся все быстрее и быстрее. Если задует восточный ветер и одновременно понизится давление, то не войдешь и не выйдешь, доступны только аварийные выходы в узкий грязный переулок, короче, вращающиеся двери заменили раздвижными. Но все равно, по словам Дженни, бывают дни, когда покинуть здание удается лишь между двумя порывами ветра, поэтому в обеденный перерыв сотрудники банка кучкуются в холле перед дверью, чтобы в нужный момент ринуться вон, в панике чуть ли не сбивая друг друга с ног. А в сильный дождь, бывает, двери откроются, и грязные пенные волны с улицы заливают зеленый мрамор холла, забрызгивают монументальное панно Герхарда Рихтера, выполненное в уникальной технике — ракелем, его уже пришлось за большие деньги отреставрировать и прикрыть гигантским антибликовым стеклом.

Тем самым они вышли на благодатную тему, не ведающую классовых и возрастных различий. Про современную архитектуру с ее полным отсутствием функциональности каждому за столом нашлось бы что сообщить, кроме, пожалуй, Мери Ибботсон, ведь она об архитектуре никогда не задумывалась. А так — даже муж ее оживился и всем рассказал, какие неудобные писсуары установили на новом стадионе его футбольной команды.

В приподнятом настроении, уверенная в себе, разгоряченная алкоголем и все еще помня ободряющие слова Прейзинга, сделала Пиппа знак музыкантам и целеустремленно направилась к сцене. Встала перед микрофоном, спокойно подождала, пока совсем умолкнут разговоры, и ровным голосом, не заглядывая в рукописный листок в левой руке, начала читать стихи. Она сразу завоевала безраздельное внимание слушателей. Как щенки нацеливаются на смачную косточку, как верующие упиваются мудростью из уст проповедника, так смотрели они на Пиппу. Благодаря силе поэзии, как решила она, ибо не ведала, что эти молодые люди специально обучены слушать тех, кто уверен в себе и знает, что сказать миру. Директоров банка с сообщением о плановой прибыли, лидеров команд с их присягой лозунгу дня, инвестиционных гуру в наушниках с их рецептами успеха, невзначай подкинутыми аудитории, профессоров с разъяснением их математических моделей, тренеров для персонала с их призывами к выдержке и советами насчет бодрости тела и духа. И неважно — кто, и неважно — что, важна лишь манера держаться у того, который сейчас говорит. Самоуверенность, включенность, настойчивость, победительная улыбка и хороший костюм тоже не помешают. Тогда они готовы слушать и бурно аплодировать. Даже если им преподнесли стихи старого битника-буддиста, основателя глубинной экологии. Даже тогда.

Но вдруг Пиппа потеряла над ними контроль, потому что на миг она утратила уверенность в себе. Трудно сказать, что послужило тому причиной. Может, даже и Санфорд. Бывают такие мгновения, когда вдруг увидишь ближайшего своего спутника с другой точки обзора — и он вдруг покажется тебе совершенно чужим. Шея тощая, кадык дергается, и вдруг оказывается, что ты и сам себе чужой. Всего-то доля секунды.

Мигом на лицах отобразилось страдальческое нетерпение. Волной прокатилось оно по залу, да так явно, что задело и Пиппу, столкнуло ее вниз по той спирали, из витков которой ей суждено будет выбраться лишь через два года, когда с площадки входной лестницы в английской гимназии, на новой работе, она увидит внизу молодого практиканта, небрежно прислонившегося к ее «тойоте-приус», руки в карманах свитера с капюшоном, и поймет, что лучше бы этой любви не жить, но откроет ему дверцу автомобиля. Той спирали, чьи первые витки сопровождались вращением светофильтров, включенных то ли злым духом электричества, то ли дружелюбным служащим отеля и вдруг превративших теплый свет, в котором сияли ее короткие седые волосы и легкие золотистые отсветы ложились на ее щеки, в мертвенно-синий, погасив весь блеск. Той спирали, что ускорила вращение вниз, когда Пиппа стала запинаться и искать на листочке слова, написанные кобальтово-синими чернилами. Когда строчки, выведенные ее ровным и округлым учительским почерком, никак не захотели обрести резкость, хотя она и попыталась отвести руку с листком как можно дальше. Той спирали, что пошла неудержимо закручиваться вниз, когда Кеннет Ибботсон вдруг вскочил и поспешил на помощь Пиппе со складными очками для чтения, купленными в мини-маркете на углу улицы в ливерпульском предместье, тем самым дав еще один толчок стремительному падению. Пиппа, в синеватом освещении бледная, оцепенелая, в очочках Кеннета Ибботсона теперь уже похожая на старую деву, все быстрее «трещала каштанами», но стихотворение не кончалось и не кончалось. Ужас, парализующий ужас.

Даже раздевшись догола и выставив напоказ растяжки после беременности, дряблый живот и лобок с редкими седыми волосками, она не смогла бы оголиться больше, чем сейчас, когда лишилась уверенности в себе. Утраченная ею внутренняя независимость в том мертвенно-синем свете обернулась непристойностью и испортила праздник тем, кто уверен в себе.

Пиппа все-таки сделала свое дело — строчка за строчкой, слово за словом. И поспешила прочь со сцены под спасительные аплодисменты, настигавшие ее ударами плети. Ударами плети, которые она заслужила тем, что согрешила против верности самой себе и подвергла гостей на свадьбе испытанию этим зрелищем.


От столика в конце зала Прейзинг вполне мог бы все разглядеть, если бы хотел видеть то, что есть, а не то, что ему хочется. Но он лишь вторил тому, что позже назвал бурей аплодисментов.

Однако дар наблюдения подводил Прейзинга не всегда. Он верно подметил, что праздник в дальнейшем его течении немногим отличался от всех других свадеб, на которых ему довелось побывать. Много болтали, много пили, много танцевали. Правда, Прейзингу бросилось в глаза следующее: всё — ровно на грани пристойности, как обычно и бывает, но с удивительно ясным осознанием происходящего. Пили до потери рассудка и облегчались рвотой в пальмовой роще, как будто отрабатывая какую-то схему. Так просто, между делом, совали друг другу язычок в рот, и это Прейзинг отметил с возмущением. Танцевали без меры чувственно и без меры стильно, похохатывали коротко и иронично.

Вскоре он в баре возле бассейна присоединился к мужской компании, где Квики выступал заводилой, и не возражал, когда тот предлагал ему охлажденную до вязкости французскую водку — по одной рюмочке, по другой. Санфорд проводил этнологическое исследование по методу «включенного наблюдения» Бронислава Малиновского, исполняя нечто вроде танца аборигенов вокруг Дженни. Прейзинг обратил внимание, до чего Дженни гибкая, до чего она упругая и безупречно гладкая, будто целиком выполнена из какого-то незнакомого и превосходного материала. Он отметил это скорее с удивлением, нежели с интересом.

Пиппа и Ибботсоны вскоре ушли. Прейзинг попытался произвести впечатление на каких-то молодых людей, блеснув рецептом жареного верблюда, услышанным от Санфорда, в ответ две дамочки стали обращаться к нему не иначе как «мистер Мунго Парк». Правда, он не мог взять в толк почему. Зато завязал разговор с Квики; тот, чтобы не качаться, опирался на плечо раскрасневшегося юнца, который свою роль подставки выполнял с блаженной улыбкой, явно принимая за особое поощрение. Беседуя с Квики, Прейзинг наблюдал удивительный и необъяснимый феномен. Тот едва ворочал языком, поливая Прейзинга, тесно прижатого к стене, мелкими брызгами слюны. Но такие названия, как Умм-Каср, Эн-Насирия или Эр-Румайта, он выговаривал ясно и четко. Произносил, как заветные слова. Это — те места, где он служил в Ираке. Сначала в батальоне спецназа международных коалиционных сил, потом — там ведь платили «way better», на порядок лучше, как он не уставал повторять, — в частной охранной фирме, которую без обиняков называл вонючим отрядом наемников. Еще поделился целым рядом солдатских баек, но Прейзинг все-таки надеялся, что они либо выдумка, либо немыслимое преувеличение. Но как не поверить рассказу Квики, что от наемнической службы до устройства на работу в операционный зал банка путь оказался недалек, когда уже Квики, как он выразился, совсем обрыдли и вонючий песок, и дерьмовые носители сандалий. «Спросите про имя, спросите, почему его зовут Квики!» — подбивал Прейзинга краснорожий юнец. Прейзинг сделал, как велели, и Квики поднес правую руку к его лицу, согнув указательный палец, будто спуская курок. «Вот почему, — пробухтел он, — quick trigger finger[18]. Вот почему меня все хотят — и армия, и банк». И рассмеялся блекочущим смехом. На заднем плане упругая Дженни исполняла свой танец.

Ветер шумел в верхушках пальм, когда Прейзинг возвращался к себе в шатер. Обрывки смеха и музыки звучали у него в ушах, когда он рухнул на кровать в одних трусах, да еще в носках. Костюм плантатора комком валялся на берберском ковре. Прейзинг поднял руку, прицелился из воображаемого пистолета в ту точку наверху, где сходились крепежные дуги шатра, и согнул указательный палец, но тут же опустил руку на грудь, чувствуя боль в пищеводе, и провалился в глубокий сон без сновидений.


предыдущая глава | Весна варваров | cледующая глава



Loading...