home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


VI

Пока Прейзинг спал, Англия шла ко дну. Первые симптомы появились накануне, за ночь положение дел ухудшилось. Межбанковский валютный рынок в империи уже прекратил свою деятельность. В Лондоне еще стояла глубокая ночь, а страны, где рынки были открыты, сбывали свои запасы английских фунтов на отчаянно невыгодных условиях, и кабинет министров во главе с премьером, заседая до раннего утра на Даунинг-стрит, наблюдал за историческим полетом со снижением, который молниеносно перешел в пике, когда в девять утра местного времени открылась Лондонская фондовая биржа, где в этот день торги вообще не следовало начинать. Но пока не было договоренности, кто возьмет на себя ответственность за эдакую напасть, не хотелось вселять неуверенность в европейских и заокеанских друзей; промедление это обернулось фатальными последствиями, так как программы, самостоятельно проводившие или же не проводившие основную часть транзакций и, как оказалось, вовсе не рассчитанные на подобный случай, благо дотоле он не представлялся возможным, вошли в петлю обратной связи и принялись подталкивать друг друга к повышению показателей, уничтожив миллиарды за те считаные минуты, когда никто еще не успел вмешаться. В пять минут десятого по лондонскому времени торги остановили. Тогда же английский министр финансов выступил первым с сообщением о том, что и так было очевидно: в данных обстоятельствах страна на долгий срок лишается возможности отрабатывать свой чудовищный государственный долг. Марк и Келли спали в бедуинском шатре, у них часы показывали пять минут одиннадцатого. В этот момент счет за свадьбу, выставленный в тунисских динарах, превысил в английских фунтах стоимость их лондонского домика, пока еще на восемьдесят процентов принадлежавшего банку, тому самому банку, чьи представители как раз объявили о банкротстве и сочинили электронное письмо к сотрудникам с предложением уже сегодня прихватить на рабочее место пустые картонные коробки.


Когда английский премьер-министр обратился к прессе с заявлением о государственном банкротстве, Саида уже несколько часов была на ногах и вместе со своими работниками, не спавшими всю ночь, приводила в порядок отель-люкс. Они выбирали бутылки и битые стаканы из цветочных клумб, лопатой сгребали в тачку рвотные массы, еще Саида заставила Рашида залезть в бассейн, чтобы выудить оттуда садовый шезлонг и разбудить Вилли, брата Келли, который дрейфовал в своем желтом плавательном круге, запрокинув голову.

В то самое время, когда министры финансов европейских стран собрались на телеконференцию, довольно-таки паническую и хаотичную, у Саиды нашлась наконец минутка, чтобы проверить подготовку шведского стола, с чашкой кофе уединиться в своем кабинете и, по сложившейся привычке, ознакомиться с международным положением, изучив электронную версию газеты Tribune de Gen`eve, заодно и в надежде найти в сводке новостей муниципальной политики Женевы упоминание имени того члена городского совета, коммуниста, к кому она испытывала со времен учебы в Школе гостиничного менеджмента одностороннее, то есть неразделенное, чувство.

Но сегодня до этого не дошло. Испытав короткое потрясение и перепроверив важнейшие факты на сайтах ВВС и CNN, она схватила калькулятор, подсчитала стоимость свадьбы, включая проживание семидесяти двух гостей, и вышла на сумму приблизительно в шестьсот тысяч динаров, что — это уж она посчитала в уме — еще несколько часов назад равнялось четверти миллиона фунтов. Сняла трубку и позвонила в Тунис, дав указание бухгалтерии в отцовском офисе списать с кредитных карт молодоженов абсурдную сумму в миллион двести пятьдесят тысяч британских фунтов — сумму, которая едва ли покрывалась, это уж ясно, обеими их блестящими черными карточками, но Саида надеялась хотя бы исчерпать кредитный лимит. Затем она поспешила в кухню и распорядилась остановить подготовку к завтраку, а также убрать из зала всю еду, кроме корзинки с лепешками и миски хумуса.

Саида не удивилась, когда из Туниса пришло сообщение, что обе карточки уже заблокированы; ей также не удалось добраться до средств на кредитных картах других гостей, которые в баре поили всех налево и направо, оставляя номера карточек. Похоже, на тот час были заблокированы все карты, выданные английскими банками, но ведь рушилась и вся международная система расчетов.

Слим Малук, как сообщила отцовская секретарша, недоступен, в том числе и для дочери. Саида в очередной раз прокляла ту квартирку в новостройке среднего класса на краю Туниса, о которой ей знать не полагалось, но в которой, она полагала, отец и находится. Что ж, в ближайшие часы ей придется рассчитывать только на себя. Пора действовать.


Санфорд проснулся от настырного трезвона колокольчика и сначала не понял, где находится, потом заметил отсутствие жены, потом очень долго выпутывал тощие свои ноги из простыни и брюзжал в поисках халата. Саида не отпускала язычок латунного колокольчика — таким способом персонал оповещал о приходе, что, кстати, было одним из множества недостатков палаточного городка в резорт-отеле, ведь полотнище не дверь, в него не постучишь, — и напряженно прислушивалась к признакам жизни внутри, а услышав шаркающие шаги англичанина, разгладила рукой брюки и для верности поправила фалды пиджака, готовясь ко встрече с отцом жениха, который избран был ею партнером для переговоров в щекотливой ситуации, чтобы сообщить ему как о том, что премьер-министр у него на родине объявил государство банкротом, так и о том, что его сын по причине стремительного падения британского фунта задолжал отелю такую-то сумму — она назвала цифры, для Санфорда совершенно фантастические, хотя он, как и все, за последние три года привык к большим числам, — и оплатить этот счет будет мучительно трудно. Увы, она считает своим долгом сообщить также, что карточки английских банков, судя по всему, заблокированы, надо полагать — и его собственная тоже, но нет ли у них с сыном где-нибудь счетов в другой валюте, сейчас бы они очень пригодились, смягчив неизбежные, к ее глубокому сожалению, неприятности.

Санфорд, облаченный в просторный махровый халат и бирюзовые домашние туфли из козьей кожи, внутренне тотчас занял боевую позицию. Он давно знал, что этим кончится. Он готов. Он давно говорил. Он нисколько не удивляется. Впрочем, его все-таки изумили те непосредственные последствия, о которых нехотя — ведь она уже не скрывала своих корыстных интересов под благолепным покровом гостеприимства, — но очень твердо предупредила его Саида.

Поставила его перед выбором: либо они совместными силами немедленно и с подтверждением оплачивают счет, например, удобная возможность — перевод в швейцарских франках на счет семьи Малук в Женеве, и в этом случае можно даже обсудить возможность существенной скидки, либо она вынуждена настаивать на том, чтобы вся группа покинула отель не позднее двух часов пополудни. Скромный завтрак для них накрыт, в остальном же она обязана проследить, чтобы до прояснения неприятной ситуации не возникали новые расходы, и, таким образом, все услуги отеля, спа-комплекс, теннисные корты, бассейн отныне им недоступны, как и, разумеется, гастрономические заведения, а также она просит свести потребление электроэнергии и расход воды до необходимого минимума.

Тут до Санфорда дошло, что к новому положению дел он совершенно не подготовлен и никакого значения не имеет, о чем он там давно говорил. Но именно те же слова он повторил своей жене, которая с самого рассвета сидела на излюбленном своем месте в мрачнейшем настроении и, против обыкновения, никак не могла сосредоточиться на чтении и порадоваться впечатляющему восходу солнца и поднимающемуся столбику термометра. Пиппа смиренно приняла к сведению дурное известие, заметив, что знала обо всем этом заранее. Но ведь неизвестно, грядут ли перемены в мире, станут ли оттого некоторые вещи — как, например, чтение стихов вслух — более значительными. Она отказалась сопровождать мужа на трудном пути к новобрачным, которым следовало сообщить о постигшей их катастрофе и грозящей безработице, потому что место ее в эту минуту здесь, под нещадно палящим солнцем Африки, здесь она и останется, чтобы прояснить для себя некоторые вещи, не имеющие совсем, ну, совсем никакого отношения к колебаниям курса и рынка. В других обстоятельствах Санфорд, возможно, и удивился бы ее патетическому тону, но тут ему ничего не оставалось, кроме как небритым Меркурием в спортивных сандалиях отправиться к сыну с вестью о том, чего он и сам пока не понимал в полном масштабе.


— Я стоял, — рассказывал дальше Прейзинг, — возле шатра, в купальном костюме, с полотенцем под мышкой, собираясь поплавать перед завтраком, а мимо — Санфорд, целеустремленно, видимо, торопясь в шатер-сьют к Марку и Келли. «Бассейн закрыт! — крикнул он мне через плечо. — И в душе долго не мойтесь!» Он не мог знать, а сам я тогда вообще ничего не знал, что новый распорядок, установленный Саидой, на меня не распространяется. Предположив, что бассейном нельзя пользоваться вследствие вчерашнего бурного празднества, я оделся, пошел прямо на завтрак и тут же оказался в странной и неловкой ситуации. Против ожиданий я не увидел в ресторанном зале роскошного, как всегда, шведского стола: вместо пышных фруктовых корзин, кувшинов со свежевыжатыми соками, охлажденных блюд с французским сыром, ростбифом, испанской ветчиной, вместо этажерок с пирожными и досок с хлебом, обернутым белой салфеткой, на длинном столе стояли лишь корзинка с лепешками, миска горохового пюре и два-три термоса кофе, а единственный официант как раз собирал неиспользованные фарфоровые тарелки и серебряные приборы да снимал, широко взмахивая руками, камчатные скатерти с пластмассовых столиков. Саида не позабыла, хотя уж, наверное, были у нее дела и поважнее, отдать распоряжение, чтобы мне в конце зала накрыли небольшой столик, и тот буквально ломился от яств. Невзирая на то, — говорил Прейзинг, — что я вовсе ничего не знал об изменениях в мире и о непосредственном значении таковых для нашего маленького оазиса, а следовательно, не мог и верно оценить смысл произошедших перемен, я не испытывал никакого желания занять место за этим столиком и уж собрался было ретироваться, как вдруг меня заметил официант и повел, беспрестанно что-то приговаривая и удерживая в руках гору камчатных скатертей, прямо к этому столику, действительно накрытому для меня одного.

Вскоре появилась Саида, принеся мне кофе с молоком, плохие новости и несколько распечаток из интернет-версии Figaro, ведь сайты Times и Financial Times уже теперь были пугающе недоступны. Не стану утверждать, что я был потрясен, я всегда знал, что однажды такое произойдет — может, и не так быстро, фактически за одну ночь, но я и ранее не сомневался: это лишь дело времени.

Саида сообщила мне, что уже распорядилась о трансфере в аэропорт, ведь на родине мне несомненно предстоит принять ряд судьбоносных решений. Правда, пока еще не известно, когда подадут машину. Затем она оставила меня наедине с завтраком, но, как ты понимаешь, вкус его меня не радовал.

Между тем зал постепенно стал заполняться взволнованными молодыми людьми; ужасное известие быстро передавалось из уст в уста, но еще, что называется, до них не дошло. Глядя на телефонные экраны, они наперебой зачитывали новости, не верили и в ответ громко возмущались, требовали подать им свежие газеты и обеспечить нормальный доступ в Интернет, принялись ругаться с обслугой из-за скупого завтрака, не забывая, впрочем, прихватить про запас треугольный кусок лепешки и ложку хумуса, потому что втайне каждый из них уже понял, что наступили другие времена. Я ушел потихоньку, чтобы не показаться невежливым. Позади два официанта не подпускали выпускника Тринити-колледжа, аналитика хедж-фонда, к оставленной мной тарелке с мясным ассорти, на которую тот нацелился. Я подозревал, что дело дойдет и до других неприглядных сцен.


Итак, Прейзинг мне хотел представить вариант рассказа о том, «где я находился, когда Англия объявила о банкротстве», этот жанр сменил рассказ на тему, «чем я занимался 11 сентября»: каждый вспоминает ту минуту, когда впервые — а потом ведь еще сотни раз — увидел на телеэкране самолет, врезающийся в одну из башен, или вот премьер-министра с невинным по-детски лицом, в голубом шелковом галстуке, что и теперь мне помнится неуместно оптимистичным и фривольным, премьер-министра, который начал речь со слов: «Thir-teenhundredfortyfive, when King Edward the Third told his florentin bankers…»[19] — иконографически картинка далеко не такая сильная, но также отпечатавшаяся в коллективной памяти.

Перед маленьким телевизором в комнате заседаний экспедиционного агентства в Байройте, где собрались все сотрудники, и перед плоским экраном в кафетерии Люцернского университета — таковы мои ответы. А у Прейзинга: дома, в кухне, у телевизора экономки — самолеты и башни, а премьер-министр — в прохладном бедуинском шатре, где «я уединился, чтобы отдохнуть от накаленной атмосферы ресторанного зала и составить представление о происходящем, переключаясь с одного спутникового канала на другой». Но на любом — сплошь взволнованные лица. Ведущие спецвыпусков новостей, наскоро припудренные комментаторы, вспотевшие эксперты. Говорили об угрозе тотального пожара, об эпидемии. Как ты знаешь, и то и другое распространилось вовсе не в тех масштабах, что предрекали нам телестудии и специальные выпуски мировой прессы.

Очень скоро мне опостылела вся эта терминология. Эксперты козыряли друг перед другом — кто безальтернативностью, кто неотвратимостью мер, которые предлагалось принять. Авгуры поочередно возвещали то о всеохватном мировом пожаре, то о великом катарсисе. Политики, в зависимости от задач партии, объявляли о крахе неолиберализма, ордолиберализма, рыночной экономики в целом, финансового рынка в частности, социального государства, а некоторые — заодно и демократии. Наконец я зацепился за один новостной канал, посреди всеобщего пустословия запустивший передачу в единственно подходящем, на мой взгляд, формате и с красноречивым названием No Comment: с одной точки, общим планом, снимали происходящее на оживленном перекрестке в лондонском Сити. В левой части экрана громоздилось облицованное зеленым зеркальным стеклом здание, которое какими-то непонятными конвульсивными движениями, будто мучимое приступами надрывного архитектурного кашля, через неравные промежутки времени выплевывало целыми группами молодых людей, нагруженных картонками, а в них фоторамочки, трофейные кубки, цветы в горшках, и те, отчаянно сопротивляясь резким порывам ветра и едва не сбивая друг друга с ног, выскакивали под дождь, прямо в объятия возмущенно размахивающей зонтиками и самодельными транспарантами толпы, явно готовой возложить вину за несчастье на эти жалкие плевочки мокроты.


Прейзинг, непривычно утомленный после той ночи, под это гротескное и чрезвычайно ему неприятное зрелище снова заснул и потому не мог описать развитие дальнейших событий в отеле.

А там в зале ресторана открылось кризисное заседание, причем Санфорду естественным образом досталась ведущая роль, ведь почти все присутствующие до выступления на сцене Сити учились в лучших университетах мира и теперь, когда занавес упал, вспомнили годы, проведенные у груди альма-матер, и выбрали себе в вожди того, кто посвящен в высший академический сан. Санфорд не упустил случая мигом превратить ресторан в аудиторию и прочитать лекцию об альтернативных вариантах, освещая главным образом те две возможности, какие предлагала ему Саида, однако донося их до слушателей не столь сухо и однозначно. Тем не менее зал взорвался негодованием, и лишь благодаря красноречивым призывам к спокойствию и благоразумию, — впрочем, не исключено, что также и благодаря головной боли с похмелья, которой мучились большинство присутствующих, — не прозвучало первое заявление о правах, то есть не состоялся наметившийся было штурм кухни. Фатальным образом пресечение этой акции, способной сплотить ряды, имело следствием то, что призыв Санфорда к единству и солидарности в трудный час не нашел отклика, и, как только на телефоны стали приходить первые мейлы об увольнении, коллектив раскололся на мелкие ячейки, отныне искавшие разные пути и способы справиться с крушением их мира.


Вилли и Квики, оба обладавшие безошибочным чутьем на социальные барьеры, сразу сообразили, что те рухнули, и вступили в роковой мезальянс. Единодушно они придерживались мнения, что к этому делу надо подойти спокойно, а именно: обосноваться у бассейна, глотнуть пивка, а то и прыгнуть в холодную воду, чтобы преодолеть последствия вчерашней ночи. Да, а уж потом, на свежую голову, забеспокоиться. Санфорд предупреждал, что относительно бассейна Саида высказалась недвусмысленно, но на это внимания не обратили, так что к Вилли и Квики присоединился отряд из тридцати голов. На самом-то деле проведение в жизнь запрета на купание Саиде подкрепить было почти нечем. Рашид, имевший на вооружении лишь сачок, а по флангам — ласковую собаку да неуклюжих ее щенков, получил к исполнению приказ не допускать в бассейн и на пляжные лежаки никого, кроме Прейзинга, но перед лицом превосходящих сил противника он благоразумно отказался от прямого сопротивления, а после краткого словесного поединка по-над бассейном, сверкающим на солнце, когда Квики прибегнул к тому лающему арабскому, что освоил в Басре и Умм-Касре, Рашид отступил в близлежащую пальмовую рощу и принялся было постреливать оттуда зелеными финиками, но ни разу не попал в цель.

Тем временем деятельная Саида, глядя вперед, занялась сокращением убытков на период неуклонно приближающихся лишений, то есть рассчитала и на неопределенный срок отправила назад в деревню у дальнего конца оазиса почти весь персонал, наказав припомнить прежние — освоенные до знакомства с семьей Малук — способы выживания, а лучшие времена, дескать, не заставят себя ждать. Покорная прислуга в белоснежных шароварах и кителях цвета бычьей крови, зажав в руках тонюсенькие желтые конверты, потопала по домам, а в баре у бассейна ее отсутствие уже ощутил на себе Вилли, со всей мочи горланя, чтоб дали пива. Но поскольку никто не появился и не ответил на его зов, он шарахнул теннисной ракеткой по стеклу запертого холодильного шкафа для напитков и завоевал популярность среди новых друзей щедрой раздачей бутылок.

Почти синхронно многоголосый звон, писк и треск оповестили о следующей волне увольнений. На этот раз она охватила Квики и почти всю молодежь у бассейна, ведь за ним сюда последовали главным образом те, которые в Сити и так вились вокруг него целыми днями, правда, в составе возглавляемой им команды аналитиков и продавцов, команды, которая своими смелыми и хладнокровными действиями за последние годы принесла банку сотни миллионов, а теперь, когда все рухнуло, наверное, убытки во много крат выше. В то же самое время на Gracechurch Street, на шестнадцатом этаже, девушка в темно-синей узкой юбке, та самая практикантка, что сшила костюм туарега в тщетной надежде получить приглашение на свадьбу, лазила под столами в операционном зале и выдергивала, как велели, компьютеры из сети, позволяя растерянным мужчинам в дорогой одежде для досуга и с картонными коробками под мышкой пялиться на ее попку.

Приказы об увольнении оказались последними вестями с родины, достигшими пустыни. Вскоре мобильники отказались служить по назначению, потому что в свете новейших событий руководство тунисского оператора связи сочло взаимодействия по роумингу с английскими телекоммуникационными компаниями высоким риском. Обрыв каналов связи вызвал у отныне безработных разнообразнейшие чувства. Кто утирал слезы с глаз, кто разразился неудержимым истерическим смехом, кто — столь же неудержимой похабной бранью, а вот у одной худенькой брюнетки между лопатками пробежала легкая дрожь, какая в других обстоятельствах даже могла бы показаться прелестной, но то была судорога ужаса, ведь в далекой пустыне ее, считай, живьем закопали в песок. Квики — он скинул всю одежду, кроме мятых штанов, и развалясь отдыхал на лежаке — принял новость спокойно и быстрым движением, не глядя, швырнул в переливчатую синь воды ненужный уже телефон, что привело к первому на тот день кровопролитию, ибо телефон не пошел камнем вниз, а в силу плоской своей формы стал весело скакать по поверхности воды и на третьем или четвертом прыжке настиг в заплыве воспитательницу частного детского сада, до той минуты внешне чуточку напоминавшую Роми Шнайдер, и выбил ей передние зубы.

Оценив сопутствующий ущерб, Квики готовился выступить с речью, но именно в этот миг у бассейна появился бодрый и отдохнувший Прейзинг.


— Бог весть с каким трудом пытался я разобраться в этой сцене, она слилась для меня с той сценой на лондонской улице, под которую я задремал, хотя и во сне она продолжала меня преследовать. Впрочем, здесь-то солнце палило нещадно и стояла невыносимая полуденная жара. Все вокруг было залито странным, как будто ртутным светом: резко вырисовывались любые контуры, красивое и уродливое представало глазам с безжалостной ясностью и, главное, неподвижностью, напомнив мне Tableaux Vivants — живые картины во время представления Страстей Христовых в Обераммергау. На краю бассейна плакала молодая женщина, и, хотя она прижимала к губам окровавленный платок, я узнал в ней ту самую, что мне и раньше запомнилась разительным сходством с Роми Шнайдер. Две подружки хлопотали вокруг, гладили ее по мокрым волосам, уговаривали, успокаивали. Тем временем на дно бассейна нырял ее будущий жених, брокер, из английских дворян, ощупью пытаясь найти выбитые резцовые зубы; жидкие волосы липли к его вискам.

Подружки бросали сердитые взгляды в сторону Квики, но он и бровью не повел, зато произнес речь, смысл которой сводился к тому, что приближаются великие времена, и уж в одном он уверен — по всем признакам будет война, война неизбежна, а уж когда начнется, надо вновь взять в руки оружие, в крайнем случае — под знаменами Ее Величества, но еще лучше — частной охранной фирмы, а тут никому беспокоиться не надо, он всем им знает цену, он готов выступить с ними в поход, со всеми до единого. Когда требуют обстоятельства, надо выйти из операционного зала в узкие переулки Басры, на нефтепромыслы Эль-Курны, а если хотите знать его мнение — так пройти и по лесам Фландрии, и по улицам Берлина! Мы команда — раз и навсегда! Этим боевым кличем завершил он свою речь и вскинул руку с бутылкой пива. И многие вслед за ним вскинули руки и вторили его кличу, но все-таки, наверное, ради забавы. Мне хотелось на это надеяться.


Дженни далеко не столь воинственно, зато более целеустремленно отозвалась на перемену обстоятельств, приняв решение расстаться со своим кодексом ценностей — тот вдруг показался ей и устарелым, и бесперспективным — и заменить его новым, где в центре будут такие понятия, как любовь и семья: любовь, в которой она призналась обалдевшему Санфорду, и семья, которую она планирует с ним создать, о чем и сообщила, утомленная первым безудержным актом в постели, куда он после недолгой внутренней борьбы позволил себя затащить, лежа в его потных объятиях и перебирая скудные седоватые волоски на его груди.

Дженни и сама удивлялась тому, сколь вожделенным стал для нее вдруг этот тощий интеллектуал, ровесник ее отца, ведь лишь несколько часов назад его жадные взгляды и нелепую попытку пуститься в пляс она приняла к сведению, забавляясь, и не более. Совершенно иным предстал Санфорд в свете нового дня, когда так естественно и так авторитетно взял на себя руководство, — он, который поставил в жизни на верную лошадку и не позволил блеску быстрых денег — как оказалось, преходящему блеску — выманить его из прочного мира духа. Кафедра в университете, который вот уже пять столетий сопротивляется бурям истории, выплаченный дом и жена — ну, ее-то можно вывести из игры одним движением упругого бедра. Пока не объявилась какая-нибудь другая, Дженни схватила быка за рога, а Санфорда — за руку, затащила его под пальму, прижала спиной к шершавому стволу, расстегнула ему рубашку, призналась в любви, безоглядной, воспользовалась его нарастающим смятением, подогрела его похоть, проведя его рукой по своей упругой груди — прием, взятый скорее из устарелого каталога ценностей, но узаконенный тем, что это ведь рука ее будущего супруга, отца ее детей, — и тем самым она заложила камень в строительство нового будущего, хотя и двух часов не прошло с тех пор, как старое будущее стерли в прах жернова рынков.


Санфорд, на первый раз весьма удовлетворенный и постепенно обретающий вновь свой аналитический дар, вдыхал ненавязчивый аромат дорогого шампуня в волосах Дженни и пытался сопоставить смехотворное с упругим. Конечно, он выставляет себя на посмешище, тут он не обольщался. В его кругах смеются над стареющими мужчинами при подругах в возрасте их дочерей. Да он и сам всегда готов обозвать коллегу, если тот крутит со студенткой — тут он бросил на чашу весов тот факт, что Дженни давно уже вышла из студенческого возраста, — старым козлом и дураком. И уж совсем, наверное, смешон тот, кто на свадьбе собственного сына влюбился в подружку невесты, а Санфорд уже не сомневался, что влюблен. И смешон даже по собственным своим меркам. С другой стороны — Дженни с ее упругостью. Упругая Дженни. Упругость весит немало. Тем более что события на родине он счел провозвестием нового начала, однако не быть этому началу без подобных ему людей, которые на протяжении всей жизни знали, на чьей стороне стоять, и лучшие годы провели в размышлениях о том, как должно быть устроено общество. Взгляни в ином свете, и поймешь, что упругость ему по праву полагается for the greater good, ради блага в целом, — так он себя уговаривал. Мысль, на миг показавшаяся ему логичной, но позже не сыгравшая никакой роли, потому что он уже выбрал для себя и смехотворность, и упругость.


— С ужасом отвернулся я от этой сцены у бассейна и отправился на поиски Саиды, нашел ее в кабинете позади ресепшн и поинтересовался, как обстоят дела с трансфером, ведь я уже понял: следует покинуть это место поскорее. Саида — ее уверенность в себе все больше казалась мне маской — сообщила, что машина заказана и, по последним сведениям, водитель уже в пути, однако ей неведомо, когда он сможет сюда добраться. Новости поступают все реже, она подозревает, что в столице, а то и во всей стране происходят какие-то перемены, но их непосредственные последствия она пока не в состоянии оценить. К сожалению, и отцу — уж он-то всегда в курсе любых, даже малейших, сейсмических толчков в стране — она вот уже несколько часов не может дозвониться. Конечно, мол, она могла бы предложить мне место в автобусе, который увезет англичан. Но на ее транспортной фирме все еще не завершены ремонтные работы по ликвидации последствий аварии с верблюдами, она теперь надеется найти автобус на замену, пока англичане не узнали, что и British Airways, и другим английским авиакомпаниям запрещены полеты в Тунис-Карфаген из-за неоплаты счетов. Последнее, мол, строго по секрету, ведь иначе есть опасность не избавиться от этих англичан вовсе. Вспомнив Квики с его отрядом у бассейна, я понял ее обеспокоенность, но с другой стороны — сколь жестоко было бы вывезти в аэропорт людей, когда они и не подозревают, что там, в зале под кондиционером, окажутся как на острове после кораблекрушения.

Мой разговор с Саидой прервал Рашид, он появился в кабинете с транзисторным приемником возле уха и в сопровождении борзой со щенками, чтобы сообщить Саиде: вот уже два часа, как по радио передают только музыку. Тут мне и подумалось, что пора хотя бы собрать чемодан. Выйдя из главного корпуса, я увидел, как норвежка — помнишь, та, которая торгует зерном, у которой руки так приятно пахли, — решительно проволокла чемодан на колесиках, куда легко поместилась бы и сама, по всей пальмовой аллее и через каменную арку ворот ушла в пустыню. Эта картина меня попросту ошеломила, мне помстилось на миг, будто она ринулась на своих двоих и с чемоданом до самого Туниса. Из любопытства, но еще и в надежде, что она вдруг смогла организовать отъезд и мне удастся присоединиться, я пошел следом, миновал арку ворот в окружавшей отель стене и взглянул на бесконечно длинную ленту асфальта, рассекавшую пустыню. Норвежки не было. Растворилась в дрожащем горячем воздухе. Испарилась на раскаленном асфальте. Поздно я пришел, нельзя было выпускать ее из отеля. Такая крошечная. К тому же норвежка. С другой стороны, тут же одумался я, даже мелкие норвежки, торгующие зерном, обладают некоторой сопротивляемостью и не склонны к тому, чтобы растворяться в воздухе пустыни. Не померещилось ли мне? Фата-моргана. Не повредился ли я рассудком? Я обернулся, и вот она! Сидит в тени под белой стеной на чемодане и болтает ножками. Я подошел и, как делаю всегда, попытался завязать разговор, полагая, что ей не повредят несколько ободряющих слов, но она пребывала в прекрасном настроении. Говорит, поступило указание до пятнадцати часов освободить номера, покинуть территорию и на выходе ждать автобусов в аэропорт. Вот она и выполняет это требование. Почему же не вести себя цивилизованно? Теперь ведь самое главное — добраться до дому как можно скорее. Я чуть было не сказал, что воздушное сообщение с Англией прекращено, но она сама меня прервала, поведав, что не собирается возвращаться в Лондон, а летит прямо в Осло, она рассматривает кризис как шанс начать все заново, ведь давным-давно мечтает в районе Грюнерлокка открыть кафе и выпекать капкейки, это такие маленькие американские кексы с цветной глазурью.

— Как видишь, — сказал Прейзинг, — люди по-разному вели себя в этой ситуации, и мне стало любопытно, как дела у моей приятельницы Пиппы, хотя я и не сомневался, что она ведет себя спокойно, мудро и осторожно. Тогда я еще не знал о позорном предательстве Санфорда.


Да, Прейзинг и понятия не имел, сколь роковым оказалось слияние реагентов смехотворности и упругости: теперь они хладнокровно, что и присуще первой поре влюбленности, намеревались столкнуть в пропасть невезучую жену социолога через тридцать пять лет совместной жизни.

Санфорд после очередного слияния с Дженни, когда она вновь продемонстрировала преимущества своей упругости, внутренне восстановился настолько, что все-таки убедил ее отказаться от идеи вместе уведомить жену о новом положении вещей, о нет, этим трудным путем ему придется идти в одиночку. Дженни неоднократно подчеркивала, сколь тяжелы для нее укоры совести, она мучается из-за распавшегося этого брака. Ни при каких обстоятельствах не хотелось бы ей выглядеть скотиной — правду говоря, она, поскольку в свое время семестр-полтора изучала биологию и вот уже три четверти часа придавала особое значение академическому стилю речи, употребила, может быть и не к месту, греческое слово Schizomycetes — «скотобактерии», тем самым несколько снизив экспрессивную силу своего высказывания. Санфорд рад был ее успокоить. После смерти дочери, вот уже три года, брак его висит на волоске, так что появление Дженни подобно, так сказать, гильотине, которая рассекла последний лоскут кожи между головой и туловищем — метафорически выражаясь, конечно. Разрыв в данном случае есть лишь подтверждение статистического прогноза, ведь девять из десяти пар, потеряв ребенка, разводятся в течение последующих сорока восьми месяцев. А это доказывает, вступила Дженни, что даже и любовь подчиняется власти цифр, подобно тому, как овца подчиняется пастушьей собаке, а та, в свою очередь, пастуху — понятно ли она выражается? «Конечно, это ведь causal chains», — заверил Санфорд и поцеловал ее в темечко. «Да, — обрадовалась Дженни, — причинная цепочка, такая же крепкая, как та, что связывает нас». Тут уж у него голова совсем пошла кругом, и он, с облегчением вылезая из этой семантической засады, натянул песочного цвета шорты на голую задницу, напялил сандалии и отправился ставить точку в супружеской жизни.

Широко расставляя ноги, наслаждаясь приятной опустошенностью внизу живота, он поднялся по ступеням на «террасу бея», где нашел свою жену в том же положении, в каком оставил ее несколько часов назад: глаза закрыты, лицо обращено к солнцу Африки.

Но ничто не изменилось лишь для такого невнимательного наблюдателя, каким был в ту минуту Санфорд. На самом же деле Пиппа уже прошла часть рискованного пути к настоящему солнечному удару, пути, которым она наслаждалась шаг за шагом, уж до того ощущения, связанные с ним, как-то: прогрессирующая дегидратация, пляшущие перед закрытыми глазами пятна, легкое головокружение, — отвечали состоянию ее психики, ее шатаниям и колебаниям.


Разговор состоялся кратчайший. Санфорда обидел ее звонкий смех.


— Пиппа, как я увидел, — рассказывал Прейзинг, — сидела с прямой спиной на самом краешке восточного ложа. Взгляд устремлен вдаль. Попросила меня присесть рядом. Не ведая о только что произошедшем, я поинтересовался ее самочувствием. Она попробовала выдавить из себя улыбку, но внезапно разразилась потоком слез. С самыми лучшими намерениями я взял было ее за руку, все еще связывая этот плач с экономическим положением Британии. Резким движением скинула она мою руку, поднялась, покачнулась, сделала неуверенный шаг в сторону обрыва, и не стоял бы там вычурный резной столик, на котором она замерла — полусидя, полулежа, — так лишь мое решительное вмешательство могло бы спасти ее от полета к пальмовым верхушкам. По моему настоянию пришлось ей признаться, что она сидит здесь с раннего утра, изгнанная из постели бессонницей, и ни капли не пила, ни крошки не ела. Я выразил намерение незамедлительно проводить ее до семейного шатра, и тут она сказала, что именно туда отныне не ступит ни ногой, зато просит моего разрешения отдохнуть в шатре у меня. Пожелание это я немедленно исполнил, привел ее, поддерживая на ходу, в роскошное свое жилище, там она глотнула воды и рассказала мне о постыдном и — тут мы были едины — смехотворном, невыносимом для Пиппы поведении Санфорда. По ее просьбе, я прикрыл ей разгоряченный лоб охлаждающей влажной салфеткой, а когда потихоньку выскользнул из шатра, она уже уснула.


Обойдя подальше бассейн, откуда несся мятежнический шум, Прейзинг отправился искать Саиду, чтобы попросить у нее какой-нибудь еды и разделить трапезу с Пиппой. Вместо Саиды ему попался смотритель бассейна: прилипнув к телевизору, он глазел на какого-то человека с прокламацией в руке. Прейзинг терпеливо выждал, пока человек замолчит, и узнал от Рашида, что неожиданный альянс — отколовшаяся группа братьев-мусульман и марксисты-ленинцы из «Фронта 14 января» — воспользовался удобной минутой, то есть кризисом капитала, чтобы привести арабскую весну ко второму расцвету. На сей раз решено дойти до конца, железной метлой вымести всех этих толстосумов, всех прислужников и баловней режима, которые безболезненно пережили его свержение и жили в Тунисе при демократии чуть ли не лучше прежнего, потому что поделили между собой теплые местечки тех, кого свергли, но теперь-то их имущество перейдет в руки законного владельца, а именно тунисского народа. Сочтены дни могущественных и богатых семейных кланов. Прейзинг догадался, причем верно догадался, что к последним относятся также и Малуки, не на шутку перепугался, забеспокоился как о Саиде, так и о себе самом, все-таки он в гостях у Малуков, и тут его не смог утешить даже смотритель бассейна, хотя и уверял, что Малуков лишат имущества, а не головы, все-таки мы в Тунисе живем не при Бен Али.

Прейзинг нашел Саиду — она курила, размахивала руками, кричала в телефон — в песчаном дворе позади хозяйственных построек, где в тени под пальмой изнывал вчерашний верблюд. Саида не скрывала своей озабоченности, но и не распространялась об истинной серьезности положения. О том, что ее отец вовсе не ночует у любовницы, как она предполагала, а уже арестован. О том, что Интерпол с ордером на арест разыскивает ее брата во Франции, но тот, к счастью, проходит практику у одного крестьянина в горах, в Вогезах, чего не знает даже отец. О том, что сыщики наверняка уже на пути к резорт-отелю Thousand and One Night. Обо всем этом она умолчала, но заверила Прейзинга, что ее машина с шофером прибудет с минуты на минуту. Прейзинг все-таки спросил, не лучше ли на первой же попутке уехать в Тунис, да как можно скорее. Но, оказалось, на последней попутке только что сбежал повар из Каринтии, причем он забыл оставить ключи от кладовых и холодильников, поэтому Прейзинг отправился назад к Пиппе с полными руками орешков в меду и картофельных чипсов в пакетиках.

Но эта диета — жирные кислоты, углеводы, электролиты — подошла учительнице английского как нельзя лучше и придала ей сил. Пока Прейзинг тщательно собирал чемодан, Пиппа вскрывала пакетик за пакетиком, большими глотками запивала содержимое лимонной водой из кувшина, стоявшего на столике у кровати, на глазах становилась бодрее, пришла в возбужденное состояние и теперь казалась явно более здоровой, чем на грани обезвоживания и перегрева, но заодно она лишилась, увы, того достоинства, с каким молча сидела на солнце. В выражениях, которые Прейзинг счел шокирующими, хотя и отчасти понятными ввиду обстоятельств, она принялась потешаться над смехотворным поведением мужа. Попытка чересчур примитивная, чтобы сделать честь такой умной женщине, как Пиппа, особенно когда она принялась поносить бывшую сотрудницу банка с ее немецким спортивным авто. Тут Пиппе лучше бы промолчать. «Величественно промолчать, быть выше!» — так подумал Прейзинг, с легкой грустью отправив в мусорное ведро протекающий флакон розовой воды. Такой уж он был, Прейзинг. Ведь она, Пиппа, терзаемая противоречивыми чувствами, оскорбленная, обиженная, одержимая жаркой ревностью и холодной ненавистью, твердила теперь про юный возраст своей соперницы, прекрасно зная, что на этом поле игра на равных невозможна по биологическим причинам, и пытала Прейзинга вопросом, бросилось ли ему в глаза, какая та гибкая и упругая. Он подтвердил, молча кивнув головой, хотя вопрос носил риторический характер и ответ его не имел значения. Но вообще-то, продолжала Пиппа, она ревнует вовсе не к Дженни, той придется теперь возиться со старым занудливым дураком, нет, она ревнует к Санфорду — из-за этой самой упругой Дженни. Кулаком нанося удар за ударом по мягкой подушке, она договорилась до того, что, мол, если б было чем трахнуть, так она бы трахнула эту упругую Дженни! При этих словах Прейзингу пришлось, проклиная силу воображения и утирая потный лоб, вступить в борьбу с потоком картинок, вдруг замелькавших в его мозгу, так что у него не осталось сил сопротивляться англичанке, которая вдруг обвила его ногами и крепкой рукой схватила за шею. Дошло бы и до крайнего — может, вовсе не на радость им обоим в смятении чувств, — когда бы их не спугнул душераздирающий предсмертный крик верблюда.


Тут Прейзинг вновь остановился посреди дорожки. Я сделал несколько шагов вперед в надежде побудить и его двигаться дальше, но он стоял неподвижно, уперев руки в боки. И продолжал свои рассуждения:

— Пустое дело, ни к чему оно… Пиппа искала не меня. Был бы у нее фаллос, а ей только того и хотелось, она бы пронзила им упругую Дженни.

С таким видом, будто эти слова внесли какую-то ясность в его рассказ, он снова двинулся вдоль желтой ограды, и я за ним.


Шум, который Прейзинг слышал и старательно обошел, когда искал Саиду и хоть какую-то пищу, исходил от той группы, что сплотилась вокруг Квики да Вилли, и причиной имел истощение пивных запасов, к тому же нехватка пропитания, ведь, кроме куска лепешки на завтрак, никому ничего не досталось, постепенно портила настроение. Забота о хлебе насущном, о которой все умалчивали, чтобы не разочаровать Квики, в конце концов вылилась во взрыв общего негодования. Квики, руководитель с большим опытом, быстро сообразил, что пора принимать меры, поэтому отряд во главе с ним двинулся в сторону кухонного узла, и на пути им не попалась ни одна живая душа из прислуги, еще вчера ненавязчиво заполонявшей территорию. Зато они столкнулись с вереницей печальных существ, включая жениха и невесту, которые во исполнение приказа Саиды об эвакуации тащили за собой чемоданы, чтобы составить компанию маленькой норвежке, за стенами отеля устремившей взор в бесконечные дали пустыни и мечтавшей о витрине с цветными кексами. Обменялись словечком-другим, но без всякого интереса, слишком далеко они разошлись, и сказать уж было нечего. Как два разных народа, исполняющие собственные обряды, миновали они друг друга.

Захватнический отряд Квики беспрепятственно ворвался в кухню, но даже с помощью тяжеленной колотушки для мяса не сумел сломить оборону массивных стальных дверей холодильной камеры. Тогда, решил Квики, придется отправиться на охоту. И тут же занялся вооружением своего отряда, достав самые острые ножи из большого шкафа. Именно в эту минуту Вилли вспомнились его жена и дети, и он незаметно удалился.


Далее произошли два случайных и нелепых события, они-то и привели к неразберихе, кульминацией которой стала катастрофа — огонь и кровь.

Во-первых, там находился хозяин верблюда, он же поклонник Руни и поддельный туарег. Вообще-то по плану он должен был после выступления привязать верблюда к пальме за хозяйственными постройками, постелить рядом принесенную с собой циновку, улечься и ждать рассвета, чтобы уже тогда с жалким своим гонораром за участие в мероприятии и предоставление верблюда отправиться восвояси. Однако он, не сумев избежать соблазна, прихватил целое блюдо креветок-темпура под соусом харисса, оставшееся в баре, когда все общество удалилось на банкет. Правда, он надеялся осчастливить этим блюдом Рашида, но тот вместо благодарности выпустил лишь несколько колечек гашишного дыма из своей трубки. Тот ведь не знал, что Рашид, переселившись в пустыню, отрекся не только от плавания, но и вообще от моря и его продуктов. Короче, ничего ему не оставалось, как только слопать в одиночку незнакомую еду, которая поначалу пробудила в нем прекраснейшие мечты о далеких мирах. Бедолаге этому, непривычному к белковой пище, всю ночь казалось, что он вот-вот отдаст концы, фонтанами его рвало на циновке рядом с верблюдом, а тот, очень довольный поднесенными дарами, ловко вылизывал блевотину в песке. На рассвете Рашид, сжалившись над обессилевшим вконец человеком, уложил его в собственную постель, где тот метался в жару весь следующий день, пока верблюд стоически дожидался его под пальмой.

Во-вторых, там были еще двое: занудливый социолог, не терпящий вмешательства в свои планы, и швейцарец-бизнесмен; и как-то раз они вместе сидели за металлическим столиком на площади в тунисской деревне и попивали сладкий чай, но бизнесмен в заляпанных пятнами штанах отвлекся, увидев жирного чиновника с сигаретой «Бусетта» в окне жандармерии, и тогда англичанин пустил в ход тяжелую артиллерию и рассказал ему историю про верблюда с начинкой, но Прейзинг не принял эту историю за чистую монету, распознав в ней обычную байку, а вечером об этом уже и не вспомнил, когда решил покрасоваться перед хмельной компанией молодежи и в точности ее пересказал.

Очень скоро вооруженному ножами войску Квики попался на глаза верблюд под пальмой, а поскольку сам Квики соображал на удивление быстро, но литературу знал плохо и накануне слушал Прейзинга лишь вполуха, он при виде верблюда решил испробовать тот самый рецепт, вдохновив своих приверженцев перспективой отведать подлинное тунисское свадебное блюдо. Верблюда — тот легонько постанывал — отвязали от пальмового ствола и на веревке повели к бассейну. На упреки некоторых из отряда, что, дескать, нету у них ни барана, ни козы, нету и куропаток, Квики отвечал следующим соображением: чрезвычайные обстоятельства требуют проявить дар импровизации в полной мере, и уж как-нибудь, да найдется, чем начинить верблюда. Рашид, привлеченный верблюжьими стенаниями, появился у бассейна в сопровождении своей собаки с четырьмя игручими щенками поистине в неурочный час, и уж совсем глупо было связываться ради защиты животных с этой сворой пьяных людей, которые в чужой стране чувствовали себя ненужными обломками кораблекрушения. Вообще-то Квики хотел просто пошутить, ведь собаками он не питался: с оголенным торсом, закатав штаны, театрально перекидывая нож из одной руки в другую, он надвигался на смотрителя, но тот встал грудью за собак и выставил кулаки. Тот самый юноша-блондин, что накануне ночью подставлял свое плечо Квики с преданностью новичка студенческой корпорации, сзади подкрался к Рашиду и той самой теннисной ракеткой, которая помогла Билли добраться до пива, со всей силы стукнул его по голове. Удар подкосил бывшего смотрителя как свежий пальмовый росток, и он рухнул в бассейн лицом вперед. Пока могучие его легкие заполняла вода, ему слышались удары колокола с желтого буя.

Теперь, когда пролилась кровь, когда гибель смотрителя в воде встретили победным ревом, Квики понял, что дело вышло из-под контроля, а еще он понял, что из этого безумия нет пути назад, ухватился за веревку, силой заставил верблюда упасть на колени, под визг бывших своих сотрудников придавил ему ногами шею — стонущий верблюд устремил на него невинный взгляд огромных глаз — и сильным, точным ударом вонзил длинный нож прямо ему в сердце.

Протяжный, хриплый стон умирающего животного, донесенный ветром через пальмовую рощу и плотную ткань в белый шатер, спугнул тех двоих и прекратил их жаркую борьбу.


— Колотится сердце, и мы стоим друг против друга в моем шатре, между нами опрокинутый кувшин. Инстинктивно мы оба поняли, что слышали предсмертный вопль живого существа. Я предлагал никуда не ходить, Пиппа жаждала ясности. Неохотно потащился я за ней в сторону бассейна, откуда неслись хаотические крики и громкий собачий лай. Спрятавшись за низкой каменной стенкой и цепляясь друг за друга так, будто вот-вот потонем, мы стали свидетелями ужасного зрелища. Мертвого верблюда общими силами подтащили за веревку и подвесили задними ногами к креплению пляжного зонта, устройством напоминавшего гильотину, сильным ударом рассекли ему живот, так что внутренности изверглись на глазурованную плитку. Худенькая брюнетка в бикини по самый локоть засунула руки в мертвое тело и ковырялась внутри, остальные пытались отодрать от мяса мягкую шкуру. Квики точным ударом заставил умолкнуть борзую, ведь та с бортика в панике тявкала на своего хозяина, чье бездвижное тело покачивалось на воде. Затем Квики решил разобраться со щенятами — они ведь скулили — и по очереди перерезал им глотку. Онемевшие при виде чудовищного зрелища, неспособные даже пошевелиться, неспособные вмешаться или даже сбежать, хотя это было бы самым разумным, мы с Пиппой так и прятались за нашей стенкой. А те совсем разошлись: одни складывали костер из пляжных лежаков в песке под пальмами, другие потрошили борзую, чтобы набить тощий материнский живот ее же собственными щенками, убитыми предательской рукой, и разбухший ее труп запихнуть в зияющий кроваво-красный провал в тулове верблюда. Деревянные лежаки вспыхнули ярким пламенем, когда верблюда с начинкой потащили к костру, но до дела не дошло: огонь перекинулся на пересохшую внизу кору пальмы и в секунду сожрал ее высокий стройный ствол, и в ту же секунду огонь охватил верхушку, и вот уже вся пальма затрещала и захрустела, горящим факелом освещая наступающие сумерки.


Когда огонь, подпитанный горячим воздухом пустыни, перекинулся на соседние пальмы, когда горящие и тлеющие пальмовые ветви дождем посыпались сверху и вся свора разбежалась, Пиппа и Прейзинг тоже пустились в бегство, но разбушевавшийся пожар преградил им дорогу, в чаду и пламени искали они выход, дым застил глаза, и они потеряли друг друга из виду. Англичане в панике носились среди пальм, кричали. Над их головами лопались от жара и трещали пистолетными выстрелами финиковые косточки. Шатры вспыхнули и медленно опустились, подобно подбитым птицам, на дорогую мебель. Прейзинг бежал, стараясь описать как можно более широкую дугу, к главному корпусу и выкрикивал имя своей спутницы. Позади полыхала огнем добрая половина оазиса. И вдруг перед ним спасительный яркий луч автомобильных фар прорезал дымовую завесу. Он услышал, как его зовут по имени. Саида затащила его на заднее сиденье внедорожника, который ее шоферу удалось вовремя провести на территорию через задние ворота. Кашляя, задыхаясь и почти ослепнув от едкого дыма, с подпаленными волосами и тлеющими угольками под воротничком рубашки, он почувствовал, как мощный внедорожник срывается с места. Дорогу впереди перегородили горящие бревна — стволы пальм. Водитель подал назад, обогнул здание, пронесся по цветочным клумбам, объехал фонтан — только резина задымилась, — не глядя на гостей отеля, пытавшихся остановить его автомобиль, свернул в полыхающую огнем аллею, обогнал бегущих в панике людей — те бросились врассыпную, — с треском раздавил брошенные твердые чемоданы и вырвался через арку ворот с территории резорт-отеля. Бесконечным караваном англичане, подобно древним израильтянам, тянулись по прямой как стрела дороге, волоча за собой багаж, отбрасывая неверные тени на песок, отливающий огненным цветом. Прейзинг промчался мимо них в мощном и надежном внедорожнике, прижавшись измазанным сажей лицом к стеклу и пытаясь в отсветах полыхающего пожара отыскать среди беженцев свою спутницу. Долго еще смотрел он в заднее окошко на адский пожар, озаривший пустыню мерцающим светом, окрасивший небеса огненными всполохами.


предыдущая глава | Весна варваров | cледующая глава



Loading...