home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Ага!

Бабушка Салли была толстухой. Мы ее почти не навещали, в основном потому, что она вызывала омерзение у Сьюки. Однако сейчас я понимаю: проблема заключалась вовсе не в лишних килограммах бабушки, просто она знала мою мать как облупленную. Помню, в один из наших приездов Салли, хлопая отекшими глазами, тенью ходила за Сьюки, которая порхала по кухне, вытирала столы, готовила для каждого из детей разные бутерброды (ни у кого из нас пятерых предпочтения не совпадали), подметала пол и болтала без умолку. У бабушки были темные, блестящие глаза, двойной, колышущийся при любом движении подбородок и седые, заколотые на затылке косы. Устав, она опустилась на стул и скрестила руки на груди.

— В детстве ты так не суетилась, — прогудела она, растягивая слова, как умеют только жители Миссисипи.

— Естественно, мама! — приторно улыбаясь, Сьюки едва не скрипела зубами. — В детстве у меня не было пяти собственных отпрысков!

— Я помню тебя ленивой, мечтательной девочкой, — не унималась Салли. — Разве можно настолько изменить свой естественный ритм? С каким рождаешься — с таким умираешь. В характере человека это основное!

— Просто мы с тобой по-разному относимся к материнству, — холодно улыбнулась Сьюки, вытирая ладони о фартук. — Мне вот нравится все успевать.

— М-м-м… — с подозрением промычала Салли и, поудобнее устроив на стуле грузное тело, принялась за пирог. Я не понимала, что конкретно имеет в виду бабушка, но чувствовала: Сьюки бесится. От ее гнева у меня заныл низ живота. В надежде избавиться от дискомфорта я выскочила на улицу.

В декабре бабушкино состояние резко ухудшилось, и, решив, что умирает, она пригласила на роль сиделки гиперактивную дочь. Сьюки уехала в Делавер, оставив в холодильнике месячный резерв супа и лазаньи, хотя планировала вернуться через четыре дня. Первая половина «каникул» прошла замечательно.

Мы с братьями вместе возвращались из школы, заглядывали в холодильник, ели что вздумается и включали телевизор. Дес послеобеденное время проводил в кабинете: готовил воскресную проповедь или выслушивал страждущих прихожан. Одну из прихожанок, на той неделе оказавшуюся особенно страждущей, звали миссис Герберт Оршлер. Встречая миссис Оршлер, я всякий раз вспоминала полное имя, потому как однажды из ее сумочки выпал конверт и мне пришлось его поднять. Прежде чем вернуть, я успела прочитать крупно напечатанные слова: «Миссис Герберт Оршлер». Решив, что Герберт не самое подходящее имя для женщины, я принялась гадать, не прячет ли она под обтягивающим платьем маленький аккуратный пенис. Эми, настоящий кладезь информации, объяснила: некоторые люди одновременно являются и женщинами, и мужчинами. Испытывая восхищение вперемешку с гадливостью, я подумала, не ходит ли миссис Герберт Оршлер к отцу делиться расстройством по поводу гениталий.

В первый же вечер после маминого отъезда я, поднявшись на второй этаж, заметила: дверь в кабинет Деса приоткрыта — и украдкой заглянула внутрь. Миссис Оршлер сидела на диване, а папа тянулся к ней, чтобы взять за руку. Сцена немного удивила, однако я списала все на пастырские обязанности, «разнообразные, а порой невероятные», как всегда говорил папа.

Сьюки пришлось ухаживать за матерью на неделю дольше, чем первоначально планировалось. Бабушка угасала так же размеренно и неспешно, как вела хозяйство (в итоге она пережила Сьюки на целых пять лет). Тем временем в доме царило «благотворное невмешательство». Каждый вечер мы заказывали пиццу и ели в гостиной перед телевизором, начисто игнорируя забитый едой холодильник. Однажды я не сделала уроки, да и мылась не слишком часто. Мы с папой заключили безмолвное соглашение: он не докучает нам, мы — ему.

Темно-желтые бутылочки с мамиными таблетками, стоявшие в ванной и на полке со специями между мускатным орехом и гвоздичным маслом, воспринимались как часть детства, часть интерьера, вроде грубых штор или царапины на коричневом линолеуме кухни. Я не думала о таблетках, которые Сьюки ежедневно глотала утром и после обеда, открывая рот, словно птичка клювик, до тех пор пока не услышала слово «декседрин» в документальном фильме о битниках, сидящих на стимуляторах: его мы со старшим из братьев, Честером, дождливым вечером смотрели по телевизору. Слово вызвало смутные воспоминания. Прокравшись на кухню, я проверила янтарную бутылочку. Действительно, активным компонентом оказался декседрин. Стимулятор, «спид»! В одну секунду неестественной веселости, гиперактивности, внезапным приступам подавленной отрешенности, подозрениям бабушки Салли — всему нашлось пугающее объяснение. Схватив бутылочку, я понеслась с гостиную. Честер развалился на диване, вытянув длинные ноги, и с отсутствующим видом пялился в экран. Нужно показать ему ярлычок!

— Мама принимает это вещество! — заявила я, махнув рукой в сторону телевизора.

Брат медленно повернулся ко мне, явно раздраженный тем, что его побеспокоили:

— Зачем ты взяла мамино лекарство?

— В нем декседрин, понимаешь?

— И?

— Вот почему она всегда такая возбужденная!

— Слушай, замолчи! Мама не наркоманка. А те люди в фильме глотают колеса, чтобы закайфовать.

— Ив чем разница?

— Думаешь, в аптеках стали бы продавать напичканные «спидом» таблетки? В маминых того вещества совсем немного. Поверить не могу, что ты задаешь такие вопросы!

Я продолжала стоять перед Честером, пока он просто не оттолкнул меня в сторону. Возможно, брат и был прав. Возможно, мама действительно принимала таблетки лишь для снижения веса. Поэтому, решив проверить, я выпила сразу десяток.

Пш-ш-ш! Вот так прилив энергии! С полчаса я скакала на кровати, потом скатилась по ступенькам на первый этаж и, заявив Честеру: «Мамины штуки очень прикольные!», принялась изображать соседей, истошно хохотать и кататься по полу. Когда в гостиную спустился Дес, я буквально сходила с ума.

— Что, черт возьми, с ней случилось? — спросил он.

— Наверняка мамины таблетки для похудения попробовала! Она про них спрашивала.

— Почему сразу мне не сказал? — загремел Дес и, мгновенно активизировавшись, схватил меня за руки и уложил на диван, поближе к свету. — Открой глаза! — потребовал он, но я продолжала истошно хохотать. — Открой глаза, мать твою! — Он силой разлепил мне веки, и я увидела его смуглое лицо: синеватую от миллиметровой щетины кожу, кустистые брови, выбивающиеся из носа волоски; вблизи было ясно, что оно буквально дышит тревогой. — Придется отвезти ее в больницу! — объявил он, и я, вырвавшись из объятий, взлетела по лестнице, шмыгнула в комнату и заперлась.

Потом испуганно забилась в угол: мозги взрывались, словно хлопушки, ноги дергались. Честеру пришлось взламывать дверь… В конце концов Дес решил не отправлять меня в больницу. Я ведь согласилась спуститься вниз и вскоре уже плакала, не в силах сдержать рвоту.

Следующим утром я проснулась в половине десятого. Дом будто замер; спустившись вниз, я нашла Деса в гостиной с чашкой чая и раскрытой газетой.

— Ну как, выспалась? — поинтересовался он.

— Почему ты не разбудил меня к первому уроку?

— После вчерашнего тебе лучше отдохнуть. Милая, то, что ты сделала, очень опасно!

— Если таблетки вправду, опасны, зачем мама их принимает?

— Для мамы опасности действительно нет, она ведь пьет их в небольших количествах, к тому же она взрослая, а не ребенок.

— Но для чего она вообще их пьет?

— Твоя бабушка в свое время очень поправилась, — пояснил Дес. — Вот мама и испугалась, что с ней случится то же самое.

— Так у нее… зависимость? — спросила я, вставив услышанное по телевизору слово.

— Ради бога, Пиппа, садись за стол и ешь свой корнфлекс! Мама зависима не больше чем… чем та белочка.

Я выглянула в окно. Крупная серая белка лихорадочно грызла семя подсолнечника, выпавшее из птичьей кормушки. Зверек суетился точно так же, как Сьюки!

На следующий день, вернувшись из школы, я застала маму в ванной. Ворвавшись к ней, я распахнула аптечку и вынула пузырек с таблетками. В кулаке я сжимала еще два: один принесла из кухни, второй нашла в кладовой за банкой томатной пасты. С перекошенным от злобы лицом Сьюки смотрела, как я аккуратно расставляю бутылочки на полке.

— Так кто ты на самом деле? — поинтересовалась я. Последовала долгая пауза. — Хочу узнать, кто ты есть без этих колес!

— Не глупи, — велела она холодным, рассудочным голосом, которым со мной почти никогда не говорила. — Это таблетки для похудения, а ты выпила столько, что могла умереть.

— А если ты перестанешь их принимать?

— Тут же растолстею, — без колебаний ответила Сьюки, изогнула спину — над пеной показались соски, — а потом снова улеглась поглубже.

— Мне все равно, как ты выглядишь, — мягко проговорила я.

Сьюки подняла ноги на край ванной и принялась рассматривать блестящие розовые ногти.

— Ладно, отлично, — легко согласилась она, продолжая изучать ногти с каким-то упрямым интересом до тех пор, пока я не ушла.

На следующий день темно-желтые бутылочки исчезли. В доме не осталось ни одной таблетки. Вот как Сьюки ответила на мой вызов! Она стала сосредоточеннее, внимательнее, спокойнее. Я была вне себя от счастья, а то, что, пылесося, мама украдкой утирала слезы и апатично смотрела в окно, занимаясь глажкой, с готовностью выбросила из головы. По крайней мере, я узнала настоящую маму! Я любила ее без памяти и без устали целовала и обнимала. Сьюки слабо улыбалась и трепала меня по плечу.

Прошла неделя, и мама снова оживилась. Я ни разу не видела, чтобы Сьюки пила таблетки, но она целыми днями казалась бодрой, будто после шести чашек кофе. Я догадалась: лекарство где-то спрятано, — и при первой же возможности устроила обыск. В результате тайники с пакетиками обнаружились по всему дому: приклеенные к днищу дивана, в ящике с бельем, в морозилке. Поначалу я смывала находки в унитаз, но толку от этого было чуть: с каждым днем мама лишь увеличивала дозу. Запретный плод, как известно, сладок, а необходимость скрываться еще сильнее разожгла пагубную страсть. Сьюки превратилась в настоящую сумасбродку, на любой звук, даже обычный звонок телефона, реагировала неестественно бурно, словно бездарная актриса заштатного театра, и совершенно без повода закатывала истерики.

Я пыталась обсудить это с Десом, но он раздраженно отмахнулся. Нет, поведению родителей имелась конкретная причина, и со временем я ее увидела, точнее, решила, что увидела. Пока Сьюки глотала колеса, Дес мог вдоволь исполнять пастырский долг, утешать миссис Оршлер или кого еще он брал за руку в своем кабинете. Сейчас я корю себя за несправедливость. Наверное, папа по доброте душевной принимал Сьюки такой, как она есть, и не хотел оскорблять горькой правдой, которая добила бы ее окончательно. Или же Дес сам боялся снять розовые очки, ведь одно признание автоматически вело к другому. Если Сьюки — наркоманка, значит, его брак, да что там, вся жизнь — сплошной обман. В общем, папа правду не замечал. Или же он просто был патологически ленив. До истины теперь не докопаться…

Годам к пятнадцати я уже не могла смотреть на Сьюки, любое ее прикосновение причиняло боль. Та, видя мое отвращение, опускала глаза, словно признаваясь в грехах. Я наблюдала за маминым поведением с холодным вниманием, а она отвечала резкими, пронзительными взглядами. Мы с ней всегда умели читать мысли друг друга. Поэтому я, не говоря ни слова, возмущалась ее предательством, а она так же безмолвно давала мне отпор. Ужины превратились в настоящую пытку. Сьюки без умолку болтала о разных пустяках, хохотала или билась в истерике, а я молча следила за ней, мечтая проломить ей голову. Но нервы у подростков не железные, и, не выдержав, я закрывалась в ванной, рыдала и хлестала себя по щекам. Вернувшись к столу с остекленевшими, как у зомби, глазами, я заставала мирную картину: отец и братья обменивались короткими фразами, передавали друг другу соль и булочки. Словно ничего не случилось… В общем, мы со Сьюки были одни и, скованные невидимой цепью, танцевали нескончаемое безумное танго.


Куклы и мужья | Частная жизнь Пиппы Ли | Еще кое-что