home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Лихорадка

Разве могли мы предположить, что у тети Триш поднимется температура и она придет домой пораньше? Повернув ключ в замке, тетя услышала, как из ее собственной спальни доносится громкий вокал Глэдис Найт, а через секунду ее взору предстала следующая картина: я стою на четвереньках, прикованная наручниками к кровати, Шелли, задрав пышную юбку моего платья, хлещет меня по попе, а Кэт нас фотографирует. «Здорово! Классно! Стоп! Не шевелитесь!» — командовала она.

Подняв голову, я увидела тетю Триш, бледную, дрожащую то ли от лихорадки, то ли от ужаса.

В тот вечер тете пришлось вызвать полицию и смотреть, как возлюбленная спасается бегством. Когда Триш, обессилев от гриппа и страданий, заснула, я собрала вещи и потихоньку ушла. Ждать ее пробуждения я просто не могла: было слишком стыдно.

Кроме тети Триш в огромном городе у меня имелся всего один знакомый — диабетик Джим с ампутированным мизинцем на ноге. Он жил в Бруклине на цокольном этаже дома с небольшим садом. Квартиру он снимал практически бесплатно, потому что его старинный приятель Рой, наркодилер возрастом чуть за пятьдесят, хранил часть зелья среди метел, стоявших в чулане Джима, и в других укромных уголках квартиры. Время от времени Джим и сам приторговывал наркотиками Роя. Кэт несколько раз приводила меня к нему в гости. Джим угощал нас черным кофе и песочным печеньем, а перед самым уходом вручал Кэт коричневый бумажный пакетик. Такой заработок и пособие по инвалидности позволяли ему заниматься искусством и посещать светские тусовки. Возможно, до прожиточного минимума он не дотягивал, но без денег не сидел и принял меня в своем скромном жилище как королеву.

Опуская спортивную сумку на блестящий, выкрашенный в гранатовый цвет пол, я понимала, что срываюсь с обрыва знакомого мне мира в опасный вакуум. Тетя Триш была членом семьи, родным человеком, а Джим — чужой территорией, новой жизнью. Вот Сьюки взбесится, если узнает! Однако эйфория смешивалась с чувством вины. Я позвоню ей, обязательно позвоню! Потом… Сейчас же я сидела за кухонным столом, пила крепкий кофе, сваренный на забрызганной краской плите, и ела песочное печенье. От горячей жидкости сладкие кусочки таяли во рту. Сквозь стеклянную дверь черного хода виднелся сад, обнесенный забором из старых разноцветных дверей.

Каждая мелочь в маленькой квартирке была призвана восхищать, удивлять или поражать. Полки ломились от книг самой разной тематики, от наскальной живописи до ракетостроения: «Монашеские ордены: путь сквозь века», «Секреты голограммы»… В первый день я несколько часов подряд листала книги по искусству, знакомясь с творчеством художников, особенно Пьетро делла Франчески, Боннара, Мане и Поллока. Собственные творения Джима стояли аккуратным рядом, лицом к стене. Явно смущаясь, он повернул одно из них и показал коллаж, собранный из бесчисленных клочков бумаги, билетов в кино, газетных вырезок и этикеток. Сложная, наверняка потребовавшая маниакального терпения работа чем-то напоминала пейзаж из детского набора «раскрась по цифрам». Вернее, напоминала до тех пор, пока я не увидела фигурки, притаившиеся среди кустарника и скал: распутных девушек с пивных бутылок, добродушного великана с упаковки порошка «Мистер Клин», обнаженную красотку с календаря. Джим ксерил картинки и подгонял одну к другой так, чтобы рекламные персонажи казались злыми эльфами, укрывшимися среди идиллического, созданного из отбросов пейзажа.

Джим редко продавал свои творения, не сотрудничал ни с одной галереей, но был фанатически предан искусству. Вставал он поздно, часов в одиннадцать-двенадцать, затем совершал замысловатый туалет: на желтоватую кожу лица наносил тональную основу «Элизабет Арденн», а на редеющую шевелюру — черный крем для обуви и лишь потом принимался за работу. Джим рылся в урнах, собирая клочки бумаги, обрывки тряпья, проволоку, волосы — любой материал, способный обогатить цветовую палитру и текстуру его коллажей. Вместо арендной платы он порой отсылал за сырьем меня — тогда наступал мой черед перебирать содержимое мусорных баков, уличных лотков и магазинных полок в поисках «кровавого алого» или «самого чистого лазурного».

Недалеко от нового дома я отыскала ресторан, где каждый день, начиная с трех часов, оттачивала профессиональные навыки. В девять, когда я заканчивала, Джим только-только набирал обороты. Я восхищалась его способностью трудиться целый день, в перерыве готовить для нас двоих какое-нибудь оригинальное блюдо из макарон, затем снова погружаться в свои проекты на шесть-семь часов, выкуривать косячок и на заре идти на боковую.

Джим очень удивился, когда однажды я вернулась домой полуживая от усталости и, глядя, как он выкладывает на очередной коллаж обрывок розовой бумаги, попросила:

— Дай попробовать!

— Что именно?

— «Спид».

Джим посмотрел на меня и, как ни старался, не смог сдержать улыбки:

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю — и все.

— Сколько тебе лет? — наморщил лоб Джим.

— Семнадцать.

— Аттестат уже получила?

— Поэтому и прошу куколку. В следующий четверг у меня экзамен, нужно заниматься.

— Ладно, попробуешь, — согласился Джим, — только не переборщи с дозой, иначе к четвергу свихнешься!

Итак, из кособокой глиняной чашки, которую держал на полке рядом с морской солью, Джим достал блестящую голубую таблетку овальной формы, и я ее проглотила. Действие почувствовалось сразу, словно запах аммиака. Все предметы в комнате вдруг стали четкими, необыкновенно чистыми и яркими. Такой бодрой, энергичной и целеустремленной я не была с тех пор, как в тринадцать лет выпила сразу десяток таблеточек Сьюки.

— Когда глотаешь калики, главное не открывать рот, — объявил Джим. — Ведь потом его уже не закроешь!

Я удалилась в импровизированную спальню, на кушетку, отделенную от территории Джима отрезом старого розового шелка, и прочитала два учебника подряд: один по истории, второй по математике. Непонятный до сих пор материал вливался в мозги, словно растопленное масло в тесто для блинов.

Я выползла из своей берлоги похвалиться перед Джимом: мол, вот какой умной стала! Он восхитился, и пошло-поехало… Мы проговорили шесть часов кряду: выводили столь глубокие и важные истины, что сами же диву давались, почему никто не додумался до этого раньше. Джим даже конспектировал: такими замечательными казались идеи. В конце концов нас все-таки сморил сон. Пробудившись через несколько часов, мы подняли записи, сделанные во время джем-сейшена, и увидели перлы вроде: «Камбала — донная рыба, поэтому во избежание депрессии ее не следует есть с морковью и другими корнеплодами, ВЕДЬ ПИТАНИЕ — ОСНОВА ОСНОВ». Перлы потрясли меня до глубины души, а Джим лишь кивнул и грустно улыбнулся. Раскрыв учебники математики и истории, проглоченные накануне ночью, я не вспомнила практически ничего, помимо глав, разобранных прежним «бестаблеточным» способом. Пришлось вернуться к старой доброй зубрежке. Так или иначе, экзамены я сдала и аттестат получила.

Как ни странно, у Джима имелась подружка, сорокалетняя шведка по имени Олла. Она была художницей, прекрасно относилась к своему приятелю, да и против меня не возражала. Иногда мы втроем выбирались в музеи и кино. Джим с Оллой рассказывали о живописи, ее истории, основных канонах и задачах. Вскоре я научилась различать отдельные периоды и направления. А еще полюбила ходить в галереи и даже составила собственное мнение о современном искусстве.

Джим столько раз напоминал о своей безобидности, что я решила: секс для него больше не существует. Дома во время отдыха он нередко снимал носки и задирал ноги на спинку дивана. Аккуратная выемка на месте ампутированного пальца заставляла воспринимать его не как мужчину, а как абстрактную фигуру, убогий манекен. Однако Олла всегда была с ним нежна: обнимала, целовала и на час-полтора уводила в спальню, пока я сидела в саду, мыла посуду или отправлялась на прогулку. Я искренне привязалась к этой женщине и очень старалась не создавать проблем. После случившегося с мистером Брауном и тетей Триш, я боялась сломать чужую жизнь, да и оказаться на улице тоже боялась.


Китти | Частная жизнь Пиппы Ли | cледующая глава