home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 37

Шарлотта, 1985

Ветер заметно усиливался. Небо было по-прежнему голубым и прозрачным, море отливало все тем же насыщенным зеленовато-синим цветом, однако ветер становился все сильнее. Надувной плот, который вначале лишь мягко покачивало на волнах, теперь то взлетал вверх, то проваливался вниз, и с каждым разом все резче; Шарлотта изо всех сил вцепилась в его края, боясь сорваться. Вода, обдававшая ее ноги, казалась почти ледяной. Неужели она успела так перегреться на солнце, подумала Шарлотта; эдак и обгореть недолго. На нее налетела следующая волна; вода опять приподняла плот; и в это самое мгновение набежавшее облачко закрыло солнце, дневной свет чуть померк, и море тотчас же стало почти серым. Эта молниеносная перемена насторожила Шарлотту, заронила ей в душу ощущение какой-то неясной тревоги; изгибавшийся в отдалении берег вдруг показался недосягаемо далеким.

— Перевернись, — проворковал ей на ухо мягкий и нежный голос Джереми. — Повернись на живот.

— Не могу, — рассмеялась она в ответ. — Я сорвусь.

— Не сорвешься. Я тебя держу.

— Да уж, — проговорила она, все еще смеясь, но в голосе ее уже появилась покорность, и она стала осторожно, с опаской переворачиваться, боясь соскользнуть при этом в воду. Как бывало всегда, когда она занималась с Джереми любовью, мозг ее был целиком и полностью, почти до боли, сосредоточен только на этом занятии; все остальное, что происходило вокруг, на время переставало для нее существовать. Даже если бы вокруг нее сейчас завывал ураган и сама их жизнь оказалась в опасности, и тогда она могла бы думать только о собственном теле, его чувственных позывах и о том наслаждении и удовлетворении, что умел доставлять ей Джереми.

Она лежала на животе и чувствовала, как он устраивается на ней сверху; ощутила у себя между ягодицами его пенис, огромный и горячий. Его руки были под ней; он держал в ладонях ее груди и нежно и неторопливо целовал ее в шею. Ее желание росло, становилось все более сильным и страстным; она немного выгнула спину и приподнялась, чтобы ему было легче и удобнее войти в нее. В этот момент налетела очередная волна; Шарлотта поскользнулась на плоту, удержалась, снова приготовилась, опять поскользнулась. Эти неудачные попытки только разжигали ее и без того отчаянное желание; она капризно вздохнула, выгнулась в третий раз, прижимаясь к нему, и почувствовала, как он входит в нее, медленно, твердо и уверенно. Ее влагалище торжествующе и крепко обхватило его со всех сторон; он начал двигаться, все резче и сильнее; у нее возникло ощущение, будто он заполняет собой все ее тело, и от этого ощущения раскачивающийся на волнах, пляшущий под ними, непрестанно заливаемый водой плот вдруг показался ей прочной и надежной опорой.

На этот раз она быстрее, чем обычно, почувствовала, как ее нарастающее желание неудержимо переходит в приближающийся оргазм, как бы подталкиваемый тем ритмом, в котором сейчас жило и чувствовало все ее тело; она еще крепче вцепилась в края плота, раскачиваясь с ним вместе и на морских волнах, и на волнах испытываемого ею наслаждения. Ей казалось, что она уносится все дальше и дальше из этого мира, отрывается от всего и вся, даже от самой себя; в ее сознании, вытеснив все остальное, было лишь одно изумительнейшее ощущение: она чувствовала его пенис, такой большой, такой твердый и мощный, что она едва умещала его в себе, он заполнял ее всю и двигался в ней, управляя сейчас всеми ее эмоциями, увлекая их куда-то за собой. Плот снова взлетел вверх, подбросив и их тоже; Шарлотта изо всех сил старалась не дать Джереми выскочить из себя, он продолжал равномерно и сильно двигаться, и она вдруг ощутила в себе его оргазм, поначалу медленный, постепенный, а затем словно взорвавшийся внутри ее и заполнивший ее всю; и она радостно встретила его своим, словно устремившимся ему навстречу; приподнялась на колени, вскрикнула и изо всех сил вцепилась в кромки плота, стараясь как можно дольше продлить и это чувство бесконечного наслаждения, и свое физическое слияние с Джереми.


Потом они походили под парусом; при поднявшейся сильной волне это доставляло особое удовольствие. Джереми был превосходным яхтсменом, и единственным, что оставалось на ее долю, было то натягивать, то отпускать трос, удерживавший парус, да быстро перескакивать с одного борта яхты на другой всякий раз, когда Джереми менял направление движения. Но и этого оказалось больше чем достаточно. Они ушли довольно далеко в море; Шарлотта сидела на борту, зацепившись ногами за протянутый внизу канат, чтобы не сорваться, и, свешиваясь наружу, то натягивала парус, то отпускала его, борясь вместе с ним против встречного ветра — как она только что боролась с Джереми, то притягивая его к себе, то выталкивая, — и ее наполняло необыкновенно сильное ощущение нежности и облегчения. Джереми был сейчас всецело поглощен яхтой и удержанием ее на курсе — точно так же, как он часто бывал поглощен ею, — его крепкое, загорелое, покрытое брызгами тело было напряжено, сильные руки, так великолепно знающие ее и ее тело, со всеми его причудами и особенностями, со всем, что ему нравилось или не нравилось, — руки эти держали сейчас канаты с такими же уверенностью и мастерством, с какими умели ласкать ее. Яхта стремительно шла вперед, то разрезая воду, то словно взлетая над ней, то зарываясь в волнах; ощущение движения как будто перекликалось с наслаждением, которое оба они только что испытали на плоту, и неизвестно, какое из двух удовольствий было сильнее; Джереми вдруг улыбнулся ей, словно прочитав ее мысли, и крикнул, стараясь перекричать свист ветра:

— Я люблю тебя!

Шарлотта не приняла эти слова всерьез и не поверила им; она понимала, что и сам Джереми выкрикнул их не всерьез; но все равно услышать их было очень приятно.


К тому времени они были любовниками уже шесть месяцев — целых шесть бурных, безрассудных, пугающих месяцев. Поначалу Шарлотта пребывала в состоянии перманентного ужаса: она боялась, что может обо всем узнать Изабелла, что может узнать ее дедушка, вообще кто угодно; но Джереми был опытнейшим волокитой, большим мастером по части маскировки и сокрытия своих связей и похождений. Он постоянно напоминал ей о себе (не только для того, чтобы развеять ее страхи и опасения, но и ради собственного развлечения) странными анонимными звонками по телефону, письмами, которые доставляли специальные курьеры, всякий раз разные, причем писал он эти письма особым шифром, которым они очень скоро начали пользоваться оба; он устраивал их встречи в специально снимаемых для такого случая квартирах и в загородных гостиницах, что специализировались на подобного рода свиданиях. У него был маленький коттедж в самой дальней части Норт-Хейвена, в Хамптоне, куда они как-то уединились на целые сутки; они добирались туда вначале по шоссе в довольно потрепанном «фольксвагене-жуке», который Джереми купил специально ради этой поездки, а потом на скрипящем пароме; и все время, пока паром пересекал Сэг-Харбор, Шарлотта в самом прямом смысле тряслась от ужаса при мысли, что ее могут увидеть, узнать дед или кто-нибудь из его знакомых по Хамптону, а Джереми держал ее за руку и нашептывал ей на ухо что-то успокаивающее; оказавшись наконец в этом коттедже, они ни разу даже не вышли из него, а просто непрерывно занимались любовью с небольшими перерывами на еду, которую привезли с собой и которую с большим тщанием приготовил для них Доусон, упаковав все в корзину и в холодильную сумку, присовокупив к этому вино, шампанское «и еще кое-что для меня и для тебя, если захочешь попробовать» и снабдив все это подробнейшими, расписанными по часам инструкциями: «16.00 — откройте кларет; 17.00 — поставьте хлеб в печь подсушиться; 18.00 — посыпьте мясо зеленью, положите сверху чесночное масло и поставьте в печь на слабый нагрев; 19.00 — смешайте компоненты салата, посыпьте молодую картошку (она уже полностью готова) нарезанным зеленым луком и полейте ее сверху майонезом; достаньте из холодильной сумки мороженое, малиновый мусс и летний пудинг и поставьте все это в холодильник, чтобы они немного оттаяли; достаньте из холодильника сыр…» и так далее вплоть до: «самое позднее в 1.00 выньте из морозильника мясо омара, чтобы оно успело оттаять за ночь, а также рубленое мясо», и, наконец, самым последним пунктом стояло: «8.00 — выжмите из апельсинов сок, смешайте его с охлажденным шампанским, поставьте булочки подогреваться, рубленое мясо — в микроволновую печь, смелите кофе».


— Ты уверен, — спросила за завтраком Шарлотта, жадно поглощая рубленое мясо из большой тарелки и весело улыбаясь Джереми, — ты уверен, что он не вложил куда-нибудь инструкцию: «Семь ноль-ноль — разбудите любовницу нежными поцелуями в соски; семь пятнадцать — перенесите внимание на нижние части тела; семь тридцать — вознаградите мадам первым оргазмом»?

— Он-то мог это написать, — улыбнулся в ответ Джереми, — но мне подобные инструкции не нужны.

— Сколько он у тебя уже работает?

— Десять, нет, одиннадцать лет.

— Он просто чудо. Жаль, я не могу поблагодарить его за этот уик-энд.

— Я ему передам. И надеюсь, ты не считаешь, что благодарности заслуживает только он.

— Главным образом он, — ответила Шарлотта. — Можно мне еще булочку?


Постепенно ее страхи и опасения улетучивались Их место заняли чисто физическое удовлетворение и превосходнейшее самочувствие. А еще чувство вины. Это чувство возникло у нее, стало расти и крепнуть, едва только она смогла собраться с мыслями после того, как впервые легла с Джереми в постель там, в его рабочей квартире, в ту странную и трудную ночь, когда она была так вымотана и так потрясена тем, что сделала, — сама сознательно вошла в приготовленную для нее ловушку, повинуясь лишь собственной слабости и жадности, позволив ему не только переспать с собой, но и понять, насколько он ей нужен и какое удовлетворение ей доставляет. У нее не было никаких иллюзий в отношении их связи, она прекрасно сознавала, что они просто идеально устраивают друг друга как партнеры, и только. Он был испорченным, привыкшим потакать своим прихотям, но обаятельным человеком; он хотел ее и весьма искусно подготовил ей ловушку, открывшую ему возможность обладать ею. И не один только раз, а постоянно. Она же пользовалась им — и Шарлотта заставила себя признать этот факт, — пользовалась им для того, чтобы скрасить свое одиночество, отвлечься от своей бесполезной страсти к Гейбу, облегчить переживания, вызванные тем, что все ее отвергают; чтобы развлечься, посмеяться, повеселиться; но главным образом для того, чтобы получать физическое удовлетворение. Она сумела убедить себя, что во всем этом нет ничего плохого; лишь бы только Фред не узнал, потому что если он узнает, последствия будут такие, что при одной мысли о них Шарлотту бросало в дрожь. И в моменты отрезвления, которые случались у нее довольно часто, она ругала себя последними словами за то, что сама поставила себя в столь уязвимое положение. Если бы только, повторяла она по ночам, лежа без сна и обдумывая снова и снова сложившуюся ситуацию, если бы только она не пошла с ним в ту ночь в студию, если бы только сказала ему, что слишком устала, что ей надо быть дома! Или же сразу после ужина отправилась бы домой, а не к нему в постель; или если бы секс с ним не доставлял ей такого удовольствия и она была бы в состоянии заявить ему, что не хочет с ним больше встречаться! Но заниматься с ним сексом было приятно, очень приятно, просто потрясающе приятно, он тоже это видел, понимал, и ему их близость тоже доставляла удовольствие; к тому же он был человеком весьма обаятельным, очень быстро сумел занять в ее жизни совершенно особое место, а в результате их взаимоотношения обрели некую инерцию и развивались дальше уже как бы самостоятельно, помимо ее воли, и Шарлотта (боясь обидеть Джереми, задеть, опасаясь, как бы он не подумал, что она его просто использует) продолжала встречаться с ним — «ну хорошо, еще один раз, только один раз» — снова и снова. Это действительно была ловушка, правда, приятная, очень приятная, пугающе приятная, но все-таки ловушка, и Шарлотта одновременно и чувствовала, как эта ловушка все крепче держит ее, и все сильнее тревожилась, к чему рано или поздно это может ее привести.

Джереми был весьма умелым любовником, Шарлотта испытывала сильнейший сексуальный голод (прежде она не вполне отдавала себе в этом отчета), и такое взаимосочетание приносило обоим величайшее удовлетворение. Шарлотта была буквально потрясена теми ощущениями и эмоциями, которые умел пробуждать в ней Джереми. Сама она не обладала сколь-нибудь значительным опытом: у нее был просто здоровый сексуальный аппетит, который сперва пробудил в ней Бо Фрейзер, а потом приятно дразнили и поддерживали различные молодые люди в университете, но никто и никогда еще не удовлетворял его должным образом и в полной мере. Только Джереми начал открывать ей то, какие наслаждения способно дарить ее собственное тело, и даже самые первые успехи в этом обучении оказались весьма впечатляющими. В постели с ней он был нежен, терпелив и изобретателен; он выполнял ведущую роль, она послушно следовала за ним, и они почти сразу же обнаружили потрясающую взаимную совместимость. Шарлотта не раз удивлялась тому, какое удовольствие доставляло ей все, чем они занимались. Прежде до нее не раз доходили слухи о порочности и развращенности Джереми Фостера, и поначалу она сильно нервничала, опасаясь, что он может захотеть или даже потребовать от нее чего-то противоестественного; но проходила неделя за неделей, и она все больше укреплялась в мысли, что все это не более чем злые выдумки и идут они от предвзятости и зависти, вызываемых его колоссальным богатством, его внешне блестящим образом жизни, его обаянием, привлекательностью и легендарным успехом у женщин. До нее доходили разговоры о том, что он гомосексуалист, что он бисексуал, что он устраивает дикие оргии, что в неимоверных количествах поглощает наркотики. Наблюдая его на протяжении уже нескольких месяцев, Шарлотта не заметила ничего подобного; вот только наркотиками он действительно пользовался.

Об Изабелле она старалась думать как можно меньше, и это ей удавалось. Изабелла очень часто где-то отсутствовала, подчеркнуто старалась жить своей собственной жизнью, у нее почти не находилось для Джереми времени, и Шарлотта считала, что все это дает ей определенное моральное право на связь с ним. Тем более что она не собиралась разрушать их брак; сама мысль о возможности стать женой Джереми вызывала у нее резкое неприятие. Поэтому по большей части она просто получала физическое удовольствие и старалась не думать о чем-либо неприятном. Но она понимала, что в целом подобное положение, конечно же, для нее неприемлемо. И весьма чревато опасностями и отрицательными последствиями.

Связь с Джереми никоим образом не изменила ее отношения к Гейбу, которое по-прежнему можно было охарактеризовать одним-единственным словом: одержимость. Эта одержимость изматывала, она была сродни какой-то болезни, постоянной ноющей внутренней боли и продолжала терзать Шарлотту даже тогда, когда сама она вроде бы забывала о ней. Если Шарлотта позволяла себе поддаться этой боли, а также в те периоды, когда Гейб обращался с ней особенно скверно, настроение ее сразу же портилось, она становилась взвинченной, раздражительной, чувствовала себя усталой и разбитой. Она старалась не думать о Гейбе, просто не обращать внимания ни на него, ни на все с ним связанное; но время от времени, если она бывала не в духе, если в голову ей лезли особенно неприятные мысли из-за связи с Джереми, если Фредди очень уж досаждал ей проявлениями своей враждебности, если она тревожилась из-за Александра или на нее просто находила тоска по Англии, — в такие моменты у нее возникало ощущение, будто ее захлестывает огромная волна безнадежной депрессии, и она начинала спрашивать себя, сколько еще сможет все это выдерживать. Гейб продолжал обращаться с ней ниже всякой критики: он был груб, самонадеян, как правило, сплошь и рядом не замечал и не ценил ни ее достоинств, ни ее труда; но одно все-таки изменилось, тут Шарлотта была уверена: теперь он рассматривал ее как свой актив, как опору, как один из элементов того, что обеспечивало внутреннюю прочность, силу его позиций, и если все шло хорошо, если удавалось заключить удачную сделку, заполучить нового клиента, избежать какой-либо опасности, Гейб широко улыбался ей, говорил: «Хорошо сработано!» — и приглашал ее вместе с другими членами их команды в бар, а иногда даже по-дружески обнимал, похлопывая по плечу. Шарлотта никак не могла решить для себя, что означают эти объятия и похлопывания: хороший ли это признак с точки зрения их будущих взаимоотношений или плохой, если Гейб просто относится к ней точно так же, как к сотрудникам-мужчинам. Но в любом случае физический контакт с ним, пусть даже столь редкий и поверхностный, был ей приятен, и она бы не хотела от него отказываться. Шарлотта постоянно боялась, что Джереми может догадаться, как часто она думает о Гейбе (иногда, к ее немалой досаде, это происходило даже в те самые моменты, когда они с Джереми занимались любовью); однако она явно недооценивала свои актерские способности: Джереми действительно поверил ее заявлениям о том, как она ненавидит Гейба, и даже стал над ней подшучивать, говоря, что такая ненависть — несомненный признак тайной влюбленности.

Шарлотта начала всерьез опасаться, что все больше и больше превращается в тот тип человека, который ей меньше всего нравился.


Когда Джереми в самый первый раз высказал мысль, что неплохо было бы съездить вместе денька на три на Багамы, Шарлотта пришла в ужас и заявила, что он сошел с ума. Потом она как-то свыклась с этой идеей, убедила себя, что там будет даже меньше опасности оказаться кем-либо узнанными, чем в Нью-Йорке, вспомнила о том, что у нее вот уже больше двух лет не было нормального полноценного отпуска; не смогла противостоять феноменальной настойчивости Джереми и в конце концов сдалась. Три дня под солнцем, три ночи, до предела наполненные сексом, целых трое суток непрерывной радости, развлечений и удовольствий — мысль об этом казалась столь привлекательной, столь соблазнительной, что Шарлотта даже стала с нетерпением ждать приближения этих дней. Она накупила множество очень дорогих пляжных и вечерних туалетов, сказала Гейбу, что берет дни в счет давно уже положенного ей отпуска (и, замирая в душе от ужаса, повторила потом те же слова Фреду и Бетси), заказала себе билет до Нассау и обратно и потом сидела в аэропорту Джона Кеннеди, дожидаясь своего рейса и дрожа от панического страха, что здесь вдруг появится Фред, что он может оказаться с ней в одном самолете или же что он каким-то таинственным образом возникнет вдруг в аэропорту Нассау, где ее должен был встречать Джереми. Но Фред так нигде и не появился, а Джереми расхохотался, увидев перед собой ее мертвенно-бледное лицо и дикие глаза, за руку отвел к стоявшему на летном поле собственному самолету, на котором они долетели до Эльютеры, там усадил ее в поджидавший их белый «роллс-ройс» и отвез в «Коттон-бей», прелестнейшую гостиницу неподалеку от Рок-Саунда, стоявшую прямо на пляже, на извилистом берегу океана, где для них был забронирован номер на имя мистера и миссис Джеймс Фирт.


В Нью-Йорк она вернулась загоревшая, отдохнувшая и довольная жизнью. В Нассау они расстались как влюбленные, и Джереми, целуя ее на прощание, подарил ей часы «Ролекс», сделанные в форме устричной раковины. «Пусть они тебе всегда напоминают о том времени, когда ты была морским созданием», — улыбнулся он. Шарлотта обняла его, сказала, что она и без часов будет об этом помнить, но все равно спасибо. Всю обратную дорогу до Нью-Йорка она не сводила с них глаз: ей всегда хотелось иметь такие часики.


Домой она добралась только после полуночи, усталая, но счастливая. Теперь она жила уже не с Фредом и Бетси: начавшийся роман заставил ее наконец обзавестись собственным жильем; им стала очень симпатичная квартира-студия в верхней части Вест-Сайда. Квартира состояла из огромной гостиной, маленькой спальни, объемистого стенного шкафа, по площади почти равного спальне и теперь постоянно пополнявшегося все новыми и новыми экземплярами самой дорогой одежды (эта сторона их взаимоотношений весьма увлекла Шарлотту, впрочем не завладев ее чувствами: до встречи с Джереми она не придавала особого значения тому, во что одета, теперь же ей приходилось очень много и часто думать об этом), а также маленькой ванной комнаты и кухни.

Она перекрасила все стены в квартире в белый цвет, на все окна повесила длинные, от потолка до самого пола, занавески из плотного шелка, купила несколько современного вида кушеток, кофейных столиков, стульев и очень большую и просторную кровать и с чувством огромного облегчения начала жить самостоятельно. Джереми она принимала здесь крайне редко (опасаясь неожиданного прихода Фреда, который за первые десять недель ее жизни на новом месте дважды заявлялся к ней подобным образом: не очень часто, но вполне достаточно для того, чтобы держать ее нервы в постоянном напряжении), Крисси же приходила к ней сюда довольно часто, как и Мелисса и Кендрик; она даже устроила однажды тут небольшой торжественный ужин, пригласив на него дедушку с бабушкой, Мэри Роуз и всех троих ее детей (хотя Фредди в самый последний момент отказался, отговорившись тем, что у него невпроворот работы); ужин прошел в очень напряженной атмосфере, но Шарлотта почувствовала, что после этого события она окончательно стала в глазах всей семьи самостоятельным и независимым человеком.

Дома на автоответчике ее ждали два сообщения: одно было от Гейба с просьбой позвонить ему на работу, в какое бы время она ни вернулась, а другое от Крисси, которая по ней очень соскучилась. Шарлотта сварила себе целый кофейник кофе, налила чашку и набрала прямой номер Гейба.

Гейба почему-то очень раздражало то, что она потребовала отпуск; прежде чем отпустить ее, он трижды спрашивал, действительно ли отпуск необходим именно сейчас. Видимо, теперь он собирался так или иначе отомстить ей за упорство.

— Привет, Гейб. Это я. Я вернулась. Что стряслось?

— Да ничего особенного. — Голос у него был какой-то странный и напряженный. — Ты не могла бы приехать сюда? Или я приеду к тебе, если можно. Извини, но это очень важно.

— Ничего. Приезжай лучше ты ко мне, хорошо? На сегодня я уже напутешествовалась и теперь с места тронуться не могу.

— Хорошо. Ты где живешь?

— Западная сторона Центрального парка, дом семьсот девяносто три, квартира пять. Записал? А я пока приготовлю нам кофе.

— Спасибо.


Глава 36 | Злые игры. Книга 2 | * * *



Loading...