home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 44

Вирджиния, 1960

Она посмотрела на него — удивленно, озадаченно и чуть испуганно; лицо его приняло какое-то необыкновенно несчастное и жалкое выражение, и после паузы он с трудом проговорил:

— Должен наконец тебе признаться. Я импотент.

Комната вокруг Вирджинии закачалась и куда-то поплыла; она изумленно посмотрела на него, потом откинулась назад, на подушки, инстинктивно всем телом отстраняясь от него, словно боясь коснуться, и с такой же быстротой отстраняясь от него и всеми своими чувствами.

— Я… я не понимаю.

— Я импотент, — снова повторил он.

Она села на постели, дотянулась до бокала с шампанским, взяла его. Выпила, чувствуя, как алкоголь переходит в кровь и успокаивает ее, вселяет в нее уверенность. Комната перестала плыть и встала на место, ощущение кошмара ненадолго ушло. Она протянула бокал.

— Можно мне еще?

— Конечно. — Он налил ей, потом себе, потом натянул на себя пижаму; больше она уже никогда в жизни не видела его обнаженным.

— Прости меня, — опять повторил он. — Мне очень, очень жаль.

Вирджинию передернуло. Тело ее, лишь несколько минут назад такое жаркое, преисполненное желания, вдруг сразу словно зачахло, ее зазнобило, как от холода.

— Ты замерзла, — проговорил он, — на, надень халат.

— Спасибо. — Она набросила халат на плечи, натянула на себя лежавшее на кровати покрывало. Зубы у нее негромко стучали.

— Дорогая. Дорогая моя… — Александр сделал движение в ее сторону; она поспешно отодвинулась.

— Не надо. Не прикасайся ко мне.

— Извини.

Наступила долгая тишина. Потом она попросила:

— Пожалуйста, ты бы не мог открыть ставни?

— Конечно.

Комнату залил теплый золотистый свет; Вирджиния молча смотрела в окно, на голубое небо, на мелькающих в воздухе чаек. Она прикрыла глаза, потом открыла их снова, как бы усилием воли отгоняя от себя кошмар. Но он не уходил. Александр сидел на постели и смотрел на Вирджинию, на лице у него были написаны нежность и озабоченность. Вирджиния почувствовала, что готова вот-вот впасть в паническое состояние, и постаралась задавить в себе его приближение. С большим трудом она заставила себя взглянуть в глаза Александру и проговорила:

— Полагаю, тебе бы стоило все объяснить.

— Попытаюсь. — Он поерзал, устраиваясь поудобнее, дотянулся до блюда с клубникой, предложил ей. Она отрицательно помотала головой: ей стало не по себе при мысли, что он считает ее способной что-то есть, жевать в такой момент.

— Даже не знаю, как начать, — сказал он. — Это так трудно.

— Для меня, в общем-то, это тоже не очень легко, — ответила она.

— Конечно. Конечно нелегко.

— Давай я буду тебя спрашивать.

— Хорошо.

— Сколько уже у тебя, как давно ты уже знаешь, что ты?..

— Импотент? Уже несколько лет. А в определенном смысле, пожалуй, знал всегда. Ну или по крайней мере с тех пор, как должен был бы начать жить нормальной жизнью.

— Значит, ты пытался вступать с кем-то в связь?

— Да. Господи, конечно пытался. Много раз. Но у меня никогда ничего не получалось. Никогда. Или, по крайней мере, не получалось в тех случаях, где с моей стороны было какое-то чувство, какое-то уважение.

— Но, Александр, ты…

— Да?

— Ты же как будто хотел меня. Целовал меня, обнимал, вот только что, ты же, о боже! — Она откинулась на подушку, стараясь сдержать готовые хлынуть слезы.

— Конечно, я хочу тебя. Я считаю тебя самой прекрасной и желанной женщиной, какую мне доводилось видеть. Я страшно хочу тебя. И люблю тебя. Очень важно, чтобы ты это понимала, Вирджиния. Я тебя очень сильно люблю.

— Перестань, ради бога. — В ее голосе впервые послышался гнев. — Как ты можешь говорить о любви? Как можно было поступить подобным образом с человеком, которого любишь?

— Попробую объяснить. Как сумею. Но прежде всего ты должна постараться поверить, что я действительно, в самом деле люблю тебя. Ты именно та женщина, с которой я хочу прожить всю свою жизнь. Ты добрая, нежная, умная, чуткая. Я влюбился в тебя сразу же, в тот же самый день, когда впервые увидел, прямо там, за обедом. И с того самого дня хотел, чтобы ты вышла за меня замуж, стала бы моей женой.

— Но…

— Вирджиния, не надо путать импотенцию с отсутствием желания, это разные вещи. Я испытываю огромное желание. Все мое тело чувствует это желание, временами даже демонстрирует его. Но… — Он посмотрел на нее, в глазах его стояли слезы; потом он опустил голову. — Я вот смотрел на тебя, когда ты тут лежала, и испытывал почти невыносимое желание. Мне было так приятно обнимать тебя, так хотелось любить тебя. Но я знал… ну, прости меня. Это единственное, что я могу сказать.

— А ты пробовал как-то лечиться?

— Господи, Вирджиния. Конечно пробовал. Я обращался к врачам, к психиатрам, к психоаналитикам, сексологам. Я испробовал электротерапию, просто терапию, психотерапию. С тех самых пор, как я все понял, с того момента, когда я впервые попытался переспать с девушкой, — с того времени я пытался как-то вылечиться.

— И сколько тебе тогда было лет?

— Шестнадцать. — Он взглянул на нее и виновато улыбнулся. — Я был еще очень молод. Конечно, это была деревенская девушка…

— Ну разумеется! — В ее словах звучала злая ирония. — Аристократы ведь именно так всегда и поступают, да? У вас там, в Англии? Господи! Деревенская девушка!

Он твердо выдержал ее возмущенный взгляд.

— Может быть. Но мне она нравилась, даже очень нравилась, я знал ее много лет, ее мать работала у нас. В детстве мы играли вместе. Гомосексуализм в школе вызывал у меня отвращение, ужасно выводил из себя. Но сексуальное желание у меня было. Я вспоминаю обо всем этом, Вирджиния, потому что хочу, чтобы ты поняла. Так вот, мне хотелось… хотелось испытать…

— И что?

— Ну и… это оказалось невозможно. У меня ничего не вышло. Абсолютно ничего.

— И…

— Ну, я попробовал снова. С другой девушкой. Было все то же самое. Тогда я начал беспокоиться. Но я считал, что это все от неумения, из-за отсутствия опыта. О господи! — Он отвернулся.

— И когда же ты обратился к врачу? Ты пытался посоветоваться со своими… нет, с родителями, наверное, нет… с отцом.

— С отцом! Господи, Вирджиния, да если бы не мой отец, мы бы сейчас с тобой спокойно занимались любовью! Это у меня все из-за него — последствия. Так, по крайней мере, мне объясняли. Или главным образом из-за него. Он… Боже мой, Вирджиния, я не хочу, не могу говорить об этом, не сейчас…

На глазах у него снова появились слезы. Вирджиния положила руку на его ладонь. Впервые на протяжении всего этого разговора она почувствовала к нему какую-то жалость.

— Ну, ничего. В другой раз.

— Быть может. — Снова повисла пауза. — Так вот… я вступил на этот долгий, ужасный путь. Я обратился к нашему семейному врачу. Он проявил идиотский оптимизм, грубовато-добродушно посоветовал мне не психовать, сказал, что все пройдет. И послал меня к специалисту. Тот прописал мне какую-то дурацкую гимнастику, которую я должен был делать, прежде чем пытаться заняться любовью. Это было настолько глупо и настолько стыдно, что мне стало только хуже. Я попытался снова с одной девушкой, уже в Оксфорде. Но теперь я уже начал бояться, сильно бояться, что обо мне пойдут разговоры. Поэтому в последний момент я увильнул. В самом прямом смысле слова. — Он как-то резко и грубо рассмеялся. Звук был очень неприятный. Вирджиния повыше натянула покрывало, подоткнула его вокруг себя. — Ну что ж, наверное, можно не продолжать. Могу только сказать, что я прошел через все. Испробовал абсолютно все. Говорят, безнадежный случай.

— И ты никогда, совсем никогда… — Она не могла заставить себя выговорить то, о чем хотела спросить; нужные слова были слишком безобразными, слишком пугающими.

— Ну, как всем импотентам, или большинству из них, мне иногда удавалось кое-чего достичь с некоторыми проститутками. Доктора порекомендовали мне этот способ, и он помог. Меня тогда это поразило, даже привело в восторг. Но с женщинами, к которым я что-то испытывал, не выходило никогда и ничего. Говорят, у меня классический случай. Абсолютно классический. Если мне кто-то не нравится, если я кого-то презираю, с такой женщиной я могу заниматься любовью. Быть может, — он чуть улыбнулся, — быть может, хоть это тебя немного утешит.


Вирджиния лежала на постели и смотрела в окно. Ее захлестывали самые разные эмоции, и она никак не могла в них разобраться. Отвращение, страх, гнев, шок — все эти чувства сливались в состояние какой-то ужасающей внутренней паники, в котором она и блуждала, почти тонула, изо всех сил стараясь сохранить холодный рассудок.

Она очень долго молчала, потом проговорила:

— Александр, я могу понять, что ты импотент. Что ты способен чувствовать любовь, даже испытывать желание. Но чего я не могу понять, так это как ты мог так поступить со мной. Ты же обманул меня. Заманил меня в ловушку. И при этом говоришь, что ты меня любишь.

— Ну, видишь ли, — ответил он, и глаза его выражали необыкновенную нежность и ласку, а также какую-то странную иронию, — мне хотелось, чтобы у меня была жена. Очень хотелось. По многим причинам. И я влюбился в тебя. И тебя выбрал.

— Но это же… это ужасно.

— Почему? Я многое могу тебе предложить. Как ты сама знаешь. А тебе хочется это иметь. И я подозреваю, что довольно сильно хочется.

— Чепуха, Александр. Чего бы мне там ни хотелось, но если бы я знала обо всем этом, знала о тебе, я бы никогда, никогда не вышла за тебя замуж.

— Да, не вышла бы, — вздохнул он, — я это понимаю. Хотя мне приятно сознавать, что наряду со всем прочим тебе хотелось и меня самого. Ты меня любила, Вирджиния, ведь правда же? Дело же не только в доме, в титуле и во всем остальном, верно?

— Разумеется, дело не в этом, Александр. И конечно же, я была в тебя влюблена. Дело вовсе не в доме и не в титуле.

— Вот тут ты начинаешь немного отходить от истины. А потому и чувство вины у меня начинает слегка уменьшаться. Разумеется, тебе хотелось иметь титул, положение, которое он дает; и, естественно, тебе захочется иметь и дом.

— Александр, я даже видеть не хочу этот дом. Я возвращаюсь в Америку.

— Посмотрим.

— Нечего и смотреть. — Она была явно поражена его словами. — Разумеется, я уезжаю.

— Значит, я был не прав, — сказал он. — Ты не… ты не любила меня.

— Александр, я не могу тебя любить. Теперь — не могу.

— Почему нет? Ничего же не изменилось.

— Конечно же изменилось! — с отчаянием в голосе воскликнула она. — Ты меня обманул! Ты не тот, кем… чем… я тебя считала.

— Чепуха! Я именно тот, кем ты меня считала. Во всех отношениях, кроме одного-единственного. С этим одним, я думаю, мы сможем справиться. Вместе.

— Ты хочешь сказать… — В глазах ее снова вспыхнула надежда, даже желание. — Хочешь сказать, ты думаешь, что я смогу тебе помочь… чтобы тебе стало лучше?..

— Нет, боюсь, этого ты сделать не сможешь. Даже знаю, что не сможешь. Должен тебе сказать, что, по мнению многих очень квалифицированных специалистов — из нескольких стран, в том числе и из твоей собственной, — твои усилия были бы заведомо обречены на неудачу. А поскольку каждая неудача отражается на мне очень болезненно, я их сильно переживаю, то я бы предпочел, чтобы ты вообще ничего не предпринимала в этом направлении.

— Тогда я не понимаю, что ты хочешь сказать. И я даже думать не могу о том, чтобы остаться с тобой. Я хочу вернуться домой. Прямо сейчас же. — Ее ледяное спокойствие вдруг словно надломилось: горло у нее перехватило, откуда-то снизу подступили и потоком хлынули из глаз слезы. Вначале она горько заплакала, потом истерически зарыдала. Она лежала на спине и лупила кулаками то по постели, то по Александру, когда он делал очередную попытку подойти и успокоить ее. Александр смотрел на нее поначалу виновато, с жалостью и сочувствием, а потом, по мере того как ее истерика становилась все сильнее, — почти со страхом.

— Пожалуйста, — проговорил он, — пожалуйста, не надо.

— Убирайся! — завопила Вирджиния. — Уходи, и чтобы я тебя больше не видела! Ты омерзителен! Ты мне противен, я ненавижу тебя! То, что ты сделал, ужасно, просто ужасно!

— Не надо, — попросил он, — не говори так. Не так уж это ужасно.

Она была настолько поражена, что замолчала. Потом, всхлипнув, с трудом произнесла:

— Разумеется, ужасно. Как только ты можешь говорить подобное?!

— Потому что это правда. Послушай меня. Выслушай, пожалуйста.

Она уселась на кровати, по щекам ее тихо бежали частые крупные слезы.

— Послушай, — продолжал Александр, — я действительно люблю тебя. Я в самом деле тебя люблю. Я влюбился в тебя сразу же, а потом моя любовь становилась все сильнее и сильнее. Мне нравилось, что ты такая нежная, такая чувствительная и чуткая, такая необыкновенно целомудренная. Я любил тебя за твою красоту и твое обаяние. Мне казалось, что ты для меня могла бы стать идеальной, просто идеальнейшей женой. И я хотел тебя. Я очень тебя хотел. И знал, что мы можем быть счастливы вместе.

— Александр, это…

— Будь ко мне снисходительна, пожалуйста, Вирджиния, я очень многое могу предложить. Давай будем честными. И забудем об этом сексе.

— Но…

— Забудь о нем, — повторил Александр, глаза у него при этом были умоляющие и невероятно грустные. — Я знаю, что тебе хотелось всего остального, Вирджиния. Я это знаю. Я знаю, что тебя завораживала мысль стать графиней, стать хозяйкой Хартеста. Скажи честно, разве не так?

— Н-ну…

— Разве не так?

— Я… да, пожалуй.

— Вот видишь. Я знаю, со временем ты стала хотеть всего этого нисколько не меньше, чем меня. Поначалу я был уязвлен, но потом это помогло мне принять окончательное решение. Для тебя это означало бы успех. Ты до предела задавлена отцом, постоянно пребываешь в тени своего брата, все домашние над тобой подтрунивают; в том кругу, в котором вращаются твои родители, тебя всерьез никто не принимает, хотя и стараются как-то это смягчить, не выказывают прямо своего отношения, и тут появляюсь я со всеми этими великолепными сверкающими призами, и вся твоя семья, все твои друзья, пресса, абсолютно все вдруг начинают тобой интересоваться, восхищаться, восторгаться. Вирджиния Прэгер, которая до сих пор была лишь второсортным членом своей семьи, должна стать графиней Кейтерхэм, хозяйкой одного из самых великолепных домов Англии, матерью будущего графа. Превосходнейшая перспектива, Вирджиния, разве не так? Согласись?

— Да, — проговорила она, и в ее глазах впервые появилось ледяное выражение. — Да, верно. Но…

— И бывали дни, и таких дней было много, а в последнее время их становилось все больше и больше, когда у тебя возникали в отношении меня какие-то сомнения. Я видел, что ты иногда смотрела на меня так, будто что-то взвешивала, прикидывала, и я понимал, о чем ты думала, и знал, что ты стараешься заглушить в себе эти мысли. А я в отношении тебя никогда ни на секунду не испытывал никаких сомнений. Я полюбил тебя еще в тот самый первый день, и за все время с тех пор у меня и тени сомнений не возникало.

— Странно ты как-то все объясняешь, — сказала Вирджиния. Теперь она немного успокоилась. — Можно мне еще шампанского?

— Бутылка пустая. Заказать еще?

— Да. Закажи. — Оглядываясь потом на свое прошлое, Вирджиния однажды поняла, что ее пристрастие к спиртному родилось именно в этот момент.

— А клубники еще попросить?

— Нет, терпеть не могу клубнику. Попроси малину.

По какой-то необъяснимой причине ей вдруг стало легко, она почувствовала себя почти счастливой. Она понимала, что такое настроение долго не продержится, что к ней снова вернется ощущение кошмара, но в тот момент ей было очень хорошо — она чувствовала себя сильной, властной, она получала удовольствие, даже наслаждение, и ей хотелось продлить это состояние как можно дольше.

— Хорошо.

Он позвонил по телефону и сделал заказ, потом опять подошел к постели и сел:

— Тебе все еще холодно?

— Нет. Сейчас уже нет.

— Какой сегодня прекрасный день.

— Да.

Она встала с постели, подошла к окну. Внизу, прямо вдоль стены гостиницы, текли воды канала Сан-Марко, поблескивая под солнцем невероятной голубизной; справа и слева от него четко врезались в небо и одновременно отражались в воде золотистые здания Венеции. Вирджиния попыталась почувствовать себя оскорбленной, несчастной — и не смогла, окружавшая ее красота, казалось, отгоняла все мрачные чувства.

Александр посмотрел на нее:

— Тебе нравится? Нравится Венеция?

— Трудно сказать, — ответила она и перешла на балкон. На солнце было тепло, ее сразу же окружили звуки Венеции, бесконечная какофония голосов, смеха, криков гондольеров, резких воплей чаек, плеска воды, и все это, вместе взятое, как-то смягчало ее отчаяние, успокаивало, исцеляло. Александр тоже вышел и встал у нее за спиной. В руке у него был бокал шампанского, он протянул его Вирджинии.

— Держи. Обещай мне…

— Не говори глупостей, Александр. Я не могу тебе ничего обещать. Никак не могу.

— Можешь. Это можешь. Пообещай, что поедешь со мной посмотреть собор Святого Марка. Пожалуйста.

— Я…

— Да, а потом уедем. Но этот собор надо посмотреть. А потом можешь уезжать. Если ты действительно этого хочешь.

— Да, Александр. Именно этого я и хочу. Ну, не столько хочу, сколько вынуждена так поступить. Ты должен это понимать.

— Возможно.

— Не возможно. Должен.

— Ладно. На вот, держи свою малину.

— Спасибо. — Она села, вытянула длинные ноги. Жаркое солнце приятно грело ей лицо. Вирджиния выпила шампанское, взяла из корзинки несколько ягод малины. Затем вдруг повернулась к нему: — Александр!

— Да?

— Александр, а как ты себе представлял… как ты планировал наше будущее? Мне было бы страшно любопытно узнать.

— Ну, — ответил он, — в виде рабочего соглашения.

— Извини, но я просто не в силах понять, в чем оно могло бы заключаться.

— Совершенно очевидно, — проговорил он, — что мне нужен наследник. У меня должен быть наследник. Если его не будет, Хартест и титул пропадут.

— Ну, к кому-нибудь-то они перейдут. — Вирджиния пожала плечами. — Должен же быть какой-то дальний родственник, который все это заслужил. Который живет сейчас где-то в глуши, на скромной ферме. Простой деревенский человек. — На лице ее было написано презрение.

— Вирджиния, ты знаешь, как я отношусь к Хартесту. Я и думать не могу о том, чтобы передать его кому бы то ни было другому, кроме как моему собственному сыну. Человеку, который сам бы вырос и был воспитан в Хартесте, сформирован им. Тому, кого я сам бы научил любить Хартест, ценить его. А иначе я уж лучше просто разломаю дом на камни.

— Ты что, и в самом деле мог бы так поступить, да? — Она с любопытством взглянула на него.

— Конечно. В самом деле. Хартест — это то, что я люблю больше всего на свете. И я готов пойти на что угодно, только бы сберечь его для себя и своих детей. На что угодно.

— А почему он тебе так дорог? — спросила она. — Ты сам это понимаешь?

— Да, — ответил он, — думаю, что понимаю. Я люблю Хартест за его красоту, за изысканность, за ту историю, что с ним связана, я считаю его частью самого себя, он как будто физически часть моего тела. Но больше всего я люблю его за то, что он меня спас. Помог мне сохранить рассудок. Я уходил от отца после какой-нибудь безобразной сцены, мне приходилось смотреть и слушать, как мои родители скандалили, дрались, даже еще хуже…

— Еще хуже? А что?

— Я не хочу об этом говорить, — поспешно ответил он, — просто постарайся понять. На какое бы безобразие мне ни приходилось смотреть, какую бы боль я ни переживал, но стоило мне только остаться где-то в доме одному или даже просто постоять снаружи и полюбоваться им, как я чувствовал себя исцеленным, успокоенным. Дом был для меня спокойным, прекрасным убежищем, чем-то наподобие чрева матери, куда я мог спрятаться и где я был надежно защищен. Он для меня весь мир, Вирджиния. Это как-то отвечает на твой вопрос?

— Пожалуй, да. — Голос у нее был очень сухой и холодный.

— Пей шампанское. Налить тебе еще?

— Я напьюсь, — ответила она и вдруг хихикнула.

— Не важно.

— Наверное, не важно. Так, значит, тебе нужен наследник. И, как я понимаю, я и должна буду тебе его обеспечить.

— Да.

Ясность и простота его ответа, спокойная уверенность, с которой он это сказал, поразили ее, она повернулась к Александру и уставилась на него, глаза ее широко раскрылись от ужаса.

— Александр, но ты же не можешь…

— Могу. Я все это очень тщательно продумал. Очень тщательно. У тебя будет все, чего ты пожелаешь. Абсолютно все. Только скажи. Я… хочу, чтобы ты была счастлива. Можешь иметь любовников — столько, сколько захочешь. Конечно, ты должна будешь вести себя очень осмотрительно. Но я не…

Вирджиния вдруг расхохоталась громким, полуистерическим смехом.

— Не надо, — умоляюще проговорил он, — пожалуйста, не надо. Я не могу этого выносить.

— Он не может этого выносить! Александр, постарайся представить себе, что чувствую сейчас я! Это же как будто тебя загнали в какой-то немыслимый кошмар. В ужасный, кошмарный сон больного человека! Он не может этого выносить!

В ее голосе явно сквозило сильнейшее презрение и омерзение. Александр встал, посмотрел на нее сверху вниз, лицо его было мертвенно-бледным.

— Думаю, мне лучше пойти пройтись, — произнес он, — договорим потом.

— Александр, нам не о чем больше говорить. Пойми это, пожалуйста.

— Есть. Может быть, есть.

— Никакого «может быть». Не о чем.

— Ну ладно. Но я бы все равно хотел пройтись. Пообещай мне.

— Да?

— Пообещай мне, что не уедешь, пока я не вернусь. Пожалуйста. Мне бы хотелось с тобой попрощаться.

— Хорошо, — со вздохом ответила она. — Я не уеду.


Когда он вернулся, она спала на просторной кровати; ставни были по-прежнему открыты, комнату заливал предвечерний солнечный свет, более насыщенного, густо-золотистого оттенка, чем тот, что был утром. Темные волосы Вирджинии были раскиданы по подушке, лицо ее было спокойным, умиротворенным, почти как у ребенка. Александр нагнулся, поцеловал ее, и она проснулась, улыбнулась, протянула к нему руки; потом проснулась окончательно, все вспомнила, и прямо у него на глазах лицо ее снова стало жестким, а взгляд враждебным.

— Здравствуй, — сказал он. — Уже темнеет.

— Я себя ужасно чувствую, — проговорила она — У меня страшно болит голова.

— Это от шампанского. И еще оттого, что мы все время ссоримся. Мне очень жаль.

— Нет, Александр, — возразила она, — не от этого. А от того, что произошло, от того, что происходит. Пожалуйста, постарайся это понять.

— Хорошо.

— Я пойду приму ванну. Ты бы не мог заказать пока чаю? Китайского.

— Конечно.

— Я узнавала, когда есть рейсы. В Лондон только один сегодня вечером. Я бы хотела улететь им.

— Значит, — спросил он, — собор Святого Марка ты смотреть не поедешь?

— Нет, не поеду. Прости, что нарушаю обещание. Но мне надо уехать отсюда.

— Я понимаю.

— Извини, Александр.


Он заказал для нее водное такси и потом молча сидел и смотрел, как она собирала дорожную сумку. Другие ее вещи, те, что были в чемоданах, так и оставались до сих пор нераспакованными. Под его взглядом Вирджиния почувствовала какую-то странную, дурацкую скованность.

— Александр, — попросила она, — ты бы не мог… не согласился бы… подождать меня внизу?

— Разумеется.

Он вышел. Ей вдруг сделалось ужасно одиноко и почему-то страшно. И больше всего на свете хотелось сейчас поговорить с кем-то близким, с кем-то, кого она хорошо знала. С мамой. Да, пожалуй, она позвонит сейчас маме. В Нью-Йорке теперь раннее утро, и маме будет приятно ее услышать. Конечно, всего она пока рассказывать не будет, просто сообщит, что едет домой. Она заказала разговор. Ответил Бэнкс.

— Здравствуйте, Бэнкс. Это мисс… леди Кейтерхэм.

— Леди Кейтерхэм! Очень рад вас слышать! Позвольте сказать вам, у вас была изумительная свадебная церемония. Все слуги от нее просто в восторге.

— Спасибо, Бэнкс. Пожалуйста, можно мне переговорить с мамой?

— Разумеется. Одну минуточку, ваша светлость! — Она слышала, как он с особым удовольствием произнес два последних слова.

Впервые Вирджиния лицом к лицу столкнулась с необходимостью задуматься о том, что же ей теперь надо будет делать. Что ей придется говорить. Огромному числу людей, сотням, даже тысячам, которых, что бы она ни сказала, какую бы историю ни изобрела, станет раздирать любопытство, которые будут удивлены, начнут сплетничать, обмениваться всякими предположениями, смеяться, может быть, даже глумиться над ней. Все это будет очень мерзко и очень болезненно. Плохо, очень плохо. Но все равно надо действовать. Выбора у нее нет.

В трубке послышался задыхающийся от счастья голос Бетси:

— Дорогая, как чудесно, что ты позвонила! Я уже начинала гадать, как там у тебя дела. Как ты, моя дорогая? Ой, слушай, какая же прекрасная была свадьба, просто прекрасная! Я так рада, так горда! А отец… ой, Вирджиния, я еще никогда не видела, чтобы он был так тронут. Никогда. Даже когда Малыш… когда вы оба появились на свет. Когда мы в тот день ложились спать, знаешь, какие были его самые последние слова? «Сегодня я был ею очень горд. Очень горд моей дочуркой». — Голос Бетси задрожал. — Ой, дорогая моя, извини, у тебя медовый месяц, а я тут так расчувствовалась. Просто дело в том, что… так как ты, дорогая, а? И как тебе Венеция? Понравилась? В соборе Святого Марка вы уже успели побывать?

— Нет. — Голос Вирджинии как будто бы не хотел слушаться того, что подсказывал ему разум, не желал произносить нужные слова. Вирджиния откашлялась, прочищая горло. — Пока еще нет. Мама…

— Ты, наверное, устала. Думаю, ты должна была просто страшно устать. А гостиница хорошая?

— Да, превосходная.

— Я тебе так завидую. Я всегда мечтала побывать в Венеции. Но твой отец так и не захотел меня туда свозить. Ну что ж, наверное, мне пора уже закругляться, Александру наверняка не понравится, что ты столько времени треплешься по телефону с мамочкой. Главное, что у тебя все в порядке.

— Да, — медленно проговорила Вирджиния. — Да. Все в порядке. Спасибо.

— Ну и хорошо. Передавай от всех нас приветы Александру. И напиши мне сразу же, как только вы приедете в Хартест; из Венеции, так уж и быть, я от тебя ничего не жду. До свидания, дорогая. Я передам отцу от тебя привет. Он сегодня утром забрал с собой в банк все фотографии, говорит, что ему не терпится как бы прожить тот день снова. Он сказал — не знаю, стоит ли мне тебе это говорить, а впрочем, конечно стоит, почему бы и нет, — так вот, он сказал, что ваша свадьба была в десять раз лучше, чем у Малыша и Мэри Роуз, а ты как невеста была в сотню раз красивее и очаровательнее, чем она. Я тебе скажу, дорогая, отец действительно стал тобой очень гордиться. И я тоже. А когда Бэнкс вошел минуту назад и доложил: «Звонят ее светлость», мне пришлось себя даже ущипнуть, что это не во сне.

— Какой же ты жуткий, кошмарнейший сноб, мама. — Вирджиния непроизвольно улыбнулась в трубку. — Слушай, я тебе перезвоню. Скоро.

— Дорогая, не надо, не беспокойся. Разве что, конечно, если тебе очень захочется. Ты же будешь сейчас очень… — Бетси выдержала деликатную паузу, — очень занята. В Венеции столько мест, которые надо обязательно посмотреть.

— Да. Это верно. До свидания, мама.

Она положила трубку и посмотрела в окно. Силуэты Венеции казались размытыми от слез.


— Малыш? Это Вирджиния.

— О-о, сестричка-графиня! Чему я обязан такой честью, ваша светлость? Господи, знала бы ты, как Мэри Роуз жалеет, что вышла всего лишь за такое ничтожество, как я. Когда она тоже могла бы стать светлостью. Могу тебе признаться, что в ночь после твоей свадьбы она была просто безутешна.

— Малыш, не надо.

— Извини. Мы тут, в Нью-Йорке, все такие грубые. А там у вас у каждого небось по титулу, а то и не по одному. Кстати, о вас сегодня написали в двух газетах, в «Таймс» и в «Ньюс». И еще довольно много в колонке Чолли Никербокера. Ты же ведь знаешь, как мы, американцы, любим тех, в ком течет настоящая голубая кровь. Да, и еще должна быть статья в «Повседневной женской моде», они тут обращались к маме, просили у нее твои свадебные снимки, особенно тебя в подвенечном платье и фотографию вашего отъезда, на маму это произвело такое впечатление, она даже звонила Мэри Роуз, чтобы рассказать ей. Я думаю, с ее стороны это было большой ошибкой. Очень большой. Теперь у нас тут все вокруг заледенело. Знаешь, Вирджи, здесь ты сейчас настоящая звезда. Хотел бы надеяться, что в Англии сумеют оценить тебя не ниже.

— Да. Малыш, я так рада тебя слышать.

— И это в медовый-то месяц! Вирджи, не говори мне, будто ты скучаешь по дому. Как твой позолоченный граф, не расстраивает тебя?

В голосе его прозвучала легкая, еле заметная нотка презрения. Вопреки всякой логике Вирджиния почувствовала себя обязанной взять Александра под защиту.

— Нисколько, только…

— Дорогая, извини, я должен идти. Очень важное совещание. Очень. Звони в любое время. Привет от меня Венеции. Обязательно сходи к Гуггенхейму, это что-то потрясающее, а я ведь не особый любитель культуры, ты же знаешь. Да, и обязательно сходите в бар «Гарри». Считай посещение этого бара просто своей личной ответственностью за то, чтобы флаг янки по-прежнему реял над Европой. Хотя ты ведь теперь уже наполовину англичанка.

— Не говори глупостей, Малыш, никакая я не англичанка.

— Ну ладно, дорогая, пока. Спасибо, что позвонила. Тыща приветов.

— И тебе тыща приветов, Малыш.


Она сидела на постели, неподвижная, как камень. Когда двадцать минут спустя за ней поднялся Александр, она все еще так и не шелохнулась.

— Вирджиния, такси ждет. Можно мне проводить тебя до аэропорта?

Вирджиния подняла голову и посмотрела на него. Лицо ее было очень бледным, золотистые глаза смотрели холодно и пусто. Потом она улыбнулась — сухо, сдержанно, сжав губы.

— Александр, думаю, что я сегодня никуда не поеду. Я ужасно устала. И очень хочу есть. Пожалуй, мы могли бы пойти куда-нибудь поужинать, неплохо бы в бар «Гарри», а утром я бы все-таки взглянула на собор Святого Марка.


* * * | Злые игры. Книга 2 | Примечания



Loading...