home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XXV

После свадьбы

Банкир и майор оживленно разговаривали в течение всей дороги из Лисфорда в Модслей-Аббэ; но говорили они очень тихо, и разговор их был перемешан какими-то странными, незнакомыми словами, вероятно индустанскими.

Когда карета приблизилась к главному подъезду аббатства, незнакомец выглянул в забрызганное грязью окошко.

— Славное место! — воскликнул он. — Превосходное место!

— Как мне называть вас здесь? — спросил мистер Дунбар, выходя из кареты.

— Зовите как хотите. Моя квартира в Сен-Мартинс-Лэнг, и я известен там под именем мистера Вавасора. Но я на этом нисколько не настаиваю. Дайте мне какое хотите имя, лишь бы оно начиналось на В. Надо придерживаться начальной буквы, ради меток на белье.

Несмотря на это замечание майора, всякий, судя по тому малому количеству белья, которое было на майоре, мог бы заключить, что он никогда не знавал, что такое рубашка.

— Зовите меня Верноном, — сказал он. — Вернон — хорошее имя. Зовите меня, пожалуй, майором Верноном. Друзья мои на углу — не Пиккадилли, а на углу пустыря позади Фильд-Лэна — сделали мне честь и пожаловали чином майора, так почему бы мне не пользоваться им. Мои наклонности совершенно аристократические. Я не имею ничего общего с чернью. Вот что мне совершенно по вкусу. Я здесь в своей стихии.

Мистер Дунбар между тем провел своего нищенски одетого приятеля в свой кабинет. Майор с видимым удовольствием потер руки при виде окружавшей его роскоши и тяжело опустился на пружинную подушку кресел, стоявших подле камина.

— Послушайте, — сказал мистер Дунбар, — у меня нет времени говорить с вами сегодня утром; у меня есть другие обязанности. Когда все это кончится, я возвращусь к вам. Вы можете здесь сидеть сколько угодно и спросить все, что вам захочется поесть или выпить.

— Хорошо, я бы не отказался от дичи и бутылочки бургундского, шамбертена или кло-де-вужо шиллингов в двенадцать. Давно не пивал хорошего винца, а это дело важное. Как вы думаете?

Генри Дунбар вздрогнул, как будто оскорбленный нахальством и грубостью этого человека.

— Чего вы хотите от меня? — спросил он. — Не забывайте, что меня ждут. Я готов услужить вам в память о былом.

— Да, — усмехнулся майор, — как приятно вспомнить о нашем былом!

— Хорошо, — сказал нетерпеливо Дунбар, — чего вы наконец хотите от меня?

— Бутылку бургундского — лучшего, что есть в вашем погребе, чего-нибудь поесть и еще того, чего бедный человек обыкновенно просит у своих богатых друзей — денег!

— Вы останетесь мной довольны. Когда я возвращусь, я вам выпишу чек.

— И добрый?

— Какой вам понадобится.

— Это дельно. Вы всегда были щедры, мистер Дунбар.

— Вы не будете иметь причины жаловаться, — холодно ответил банкир.

— Вы пришлете мне позавтракать?

— Да. Надеюсь, вы сумеете держать язык за зубами и не станете разговаривать с лакеем, который будет вам прислуживать?

— Ваш друг, смею спросить, джентльмен или нет? Разве он не воспитывался в училище и не выслушал довольно продолжительный курс наук? Но послушайте, если вы так сильно опасаетесь за меня, то не лучше ли мне возвратиться теперь в Лисфорд и прийти к вам сегодня попозже. Наше дело терпит. Мне нужно с вами долго и серьезно побеседовать, но я, конечно, должен примеряться к вам. Обязанность клиента — исполнять прихоти патрона, — воскликнул майор Вернон торжественным тоном негодяя в мелодраме.

Генри Дунбар вздохнул свободнее.

— Да, так будет лучше, — сказал он. — После обеда мне удобнее будет переговорить с вами.

— Так, так, старина. Oh, reservoir! — как говорится в классике.

Майор Вернон протянул свою грубую, грязную руку. Миллионер дотронулся до его широкой ладони кончиком своих пальцев, обтянутых в парижскую перчатку.

— Прощайте, — сказал он, — я буду вас ожидать в девять часов. Вы знаете дорогу?

Говоря это, он отворил дверь и указал на ряд комнат ведущих к прихожей. Майор высоко поднял свой воротник и вышел на дорогу.

Генри Дунбар запер дверь и подошел к окошку. Припав лбом к стеклу, он смотрел на высокую фигуру майора, быстро удалявшегося по большой дороге, которая огибала зеленый лужок перед домом.

Банкир не отходил от окна, пока майор Вернон не исчез из виду. Потом подошел к камину и, тяжело опустившись в кресло, глубоко вздохнул. Это не был обыкновенный вздох, это был стон — страшный стон, исходивший из груди, раздираемой муками отчаяния.

— Это всему решение! — прошептал он. — Да, это всему решение! Я уже давно предвидел, что наступит кризис! Но это всему решение.

Он встал, провел рукой по лбу, потер глаза, как человек, только что вставший от продолжительного сна, и отправился играть свою роль на великом торжестве.

Какая большая разница между чувствами нищего бродяги, который по счастливому стечению обстоятельств получает возможность обобрать богатого друга, и чувствами богатой жертвы, которую обирают. Ничего не могло быть страннее контраста между банкиром Дунбаром и джентльменом, назвавшимся майором Верноном, после их первого свидания. Пока мистер Дунбар предавался страшному отчаянию от внезапного появления своего старого приятеля, почтенный майор обнаруживал восторг, разразившийся самыми шумными излияниями.

Только достигнув очень уединенного места в парке, где единственными свидетелями могли быть пугливые лани, выглядывающие кое-где из-за обнаженных сосен, — только тогда майор Вернон почувствовал себя совершенно безопасным и дал полный ход своему восторгу.

— Это золотая руда! — восклицал он, потирая руки. — Это настоящая Калифорния!

Увлеченный своим восторгом, майор сделал уродливый прыжок, так что испуганные лани бросились со всех ног от него. Он громко хохотал глухим, дьявольским хохотом и неистово хлопал в ладоши. Отдаленное эхо повторяло эти шумные проявления радости.

— Генри Дунбар, — шептал он. — Генри Дунбар! Он не что иное для меня, как дойная корова — настоящая дойная корова… если… — Он вдруг остановился, и улыбка исчезла с его лица, — если только он не убежит, — прибавил он, медленно потирая ладонью свой подбородок.

— Что, если он удерет? Он способен на это!

Но спустя минуту он опять громко засмеялся и пошел быстрыми шагами.

— Нет, он этого не сделает, — сказал майор. — Ведь бегство ему не поможет.

Пока майор Вернон возвращался в Лисфорд, Генри Дунбар сидел за завтраком рядом с леди Лорой Джослин.

За брачным завтраком едва ли было веселее, чем при венчании. Все было великолепно и аристократично. Молчаливые лакеи едва слышно передвигались за стульями гостей; шампанское, мозельвейн и бургундское искрились в плоских бокалах, напоминавших своей причудливой формой водяную лилию. Посреди стола пастушки из старого саксонского фарфора держали в своих передниках землянику, выращенную в парниках и стоившую около полкроны за штуку, а улыбающиеся пастухи поддерживали ажурные корзины, наполненные алжирскими яблоками, китайскими апельсинами и крупным виноградом.

Невеста и жених были очень счастливы; но счастье их было сдержанное, спокойное и не отражалось на тех, кто окружал их. Брачный завтрак был довольно грустным пиром, как небо, покрытое тучами; иногда посреди неловких остановок разговора слышался стук дождевых капель об оконные стекла.

Роскошный свадебный торт был разрезан с должным торжеством, и завтрак кончился. Лора Джослин встала и удалилась со своими тремя подругами.

Элизабета Маден дожидалась леди Джослин в уборной. Дорожное платье было разложено на большом диване. Она поцеловала свою барышню и поплакала немного, прежде чем приступить к ее туалету. Вскоре девушки разговорились и последовал поток поздравлений, которые несколько оживили время, пока Лора меняла свое подвенечное платье на длинное шелковое, великолепного сизого цвета. Сверх платья ей надели малиновый бархатный салоп, подбитый соболем, а на голову — воздушную шляпку с жасминными бутонами.

В этом богатом одеянии она сошла вниз и, блестя своей молодостью, красотой и дорогими соболями, выглядела как сказочная царица. Дорожная карета дожидалась у подъезда; Артур Ловель и мистер Дунбар стояли с двумя пасторами в холле. Лора подошла проститься с отцом.

— Мы очень долго не увидимся, милый папа, — тихо сказала она. — Благословите меня еще раз перед моим отъездом.

Говоря эти слова, она прижалась головой к его груди и глаза ее смотрели ему в лицо.

Банкир смотрел прямо перед собой с принужденной улыбкой на лице, которая была на самом деле ничем более, как нервным сжатием мускулов.

— Я тебе дам что-то получше моего благословения, Лора, — сказал он громко. — Я тебе еще не сделал свадебного подарка, но я о нем не забыл. Подарок, который я тебе предназначаю, требует много времени. Я тебе подарю богатейшее бриллиантовое ожерелье, какое когда-либо было видано в Англии. Я сам куплю бриллианты и прикажу их обработать по собственному моему рисунку.

Между подругами молодой пробежал легкий шепот одобрения. Лора крепко сжала холодную руку отца.

— Я не хочу бриллиантов, папа, — прошептала она, — я только хочу, чтобы вы меня любили!

Мистер Дунбар не отвечал на умоляющий шепот своей дочери. Может, и времени недостало на ответ, так как молодые должны были поспеть к поезду на шорнклифскую станцию; посреди шума и суеты поспешного отъезда банкир уже не имел случая ничего более сказать Лоре. Он стоял под готическим портиком и следил за удаляющейся каретой с какой-то грустной нежностью в глазах.

— Надеюсь, она будет счастлива, — прошептал он про себя, возвращаясь домой. — Одному небу известно, как я желаю, чтобы она была счастлива.

Он не остановился, чтобы проститься со своими гостями, а прямо прошел на свою половину. Все уже привыкли к его странностям и любезно извиняли его, приписывая все его нездоровью. Артур Ловель и три подруги Лоры остались в голубой гостиной. Обе мисс Мельвиль должны были ехать домой, а Дора Макмагон намеревалась их проводить. Она хотела погостить у них несколько недель и потом возвратиться к тетке в Шотландию.

— Впрочем, — обратилась она к Артуру, — я вскоре заеду к милой Лоре, в Джослин-Рок. Мы с ней обо всем условились.

Девицы и молодой адвокат пили чай и разговаривали между собой довольно оживленно, чтоб не сказать весело. Артур Ловель впервые заметил, что у Доры Макмагон прекрасные черные глаза, вьющиеся каштановые волосы и чудная улыбка, краше которой он никогда не видел, исключая одну улыбку, похожую на блеск полуденного солнца, затмевающего всякий другой свет.

Наконец подали карету, и мистеру Ловелю досталась многотрудная обязанность, усаживать трех молодых леди и укладывать все их картонки, шали, дорожные мешки, шкатулки, несессеры, книги, зонтики, альбомы и прочие вещи, составляющие необходимые принадлежности путешественниц. Исполнив благополучно эту хлопотливую обязанность и отвесив последний поклон в ответ на нежные улыбки из удалявшейся кареты, Артур Ловель медленно направился домой, размышляя о предстоящей ему судьбе.

Лору он навсегда потерял. Горе, роковое горе, которое так долго угрожало омрачить его жизнь, наконец поразило его; но странно, его мучения не были так страшны, как он того ожидал.

«Я никогда не имел надежды, — мечтал он про себя, идя из Модслей-Аббэ в Шорнклиф, — я никогда не имел надежды, что Лора будет моей женой».

Дом отца его, Джона Ловеля, принадлежал к лучшим в городе. Это был старинный дом, с высокой крышей, с дубовыми карнизами, украшенными странными рисунками, вырезанными искусной рукой. Дом был довольно большой, но низкий и некрасивый снаружи. Красный свет огня блестел в небольшой комнате, не то гостиной, не то библиотеке. Малиновые занавеси не были опущены на овальные окна. Артур Ловель, проходя мимо, заглянул в окно и увидел отца; он сидел близ камина, у ног его на полу лежала газета.

В мирном городке Шорнклифе нечего было опасаться воров, и потому двери не запирались на замок. Артур повернул ручку входных дверей и вошел в дом. Дверь гостиной была открыта, и старый стряпчий услышал шаги в передней.

— Это ты, Артур? — спросил он.

— Да, батюшка, — ответил молодой человек, входя к нему в комнату.

— Я хотел поговорить с тобой. Но, вероятно, свадьба в Модслей-Аббэ лишила тебя желания заняться чем-нибудь серьезным.

— Какое же у вас серьезное дело, папа?

— Забыл ты разве предложение лорда Герристона?

— О месте в Индии? Нет, не забыл, только…

— Только что?

— Я еще не решился.

Говоря это, Артур Ловель думал о Лоре Дунбар, теперь уже о Лоре Джослин. Как трудно было молодому человеку называть ее новым именем. Не лучше ли ему уехать и жить как можно дальше от той женщины, которую он так нежно любил? Не лучше ли и не умнее ли уехать? А если он таким образом оттолкнет от себя другой случай счастья? Что, если звезда, хотя и меньшая в сравнении с той, которая скрылась во мраке, теперь снова появляется на его горизонте?

— Впрочем, ведь нет причины, чтобы я решился немедленно, — продолжал молодой человек, — лорд Герристон сказал вам, что он дает мне целый год на размышление.

— Правда, — ответил Джон Ловель, — но полгода уже прошло, и я получил сегодня письмо от лорда. Он требует, чтобы ты немедленно решился, потому что один из его друзей просит у него это место. Он все еще желает сдержать свое обещание и отдаст предпочтение тебе, но ты должен решиться немедленно.

— Желаете вы, чтобы я ехал в Индию, папа?

— Желаю ли я, чтобы ты ехал в Индию! Разумеется, нет, милый мальчик, если твое честолюбие не побуждает тебя к этому. Подумай, ты — единственный сын мой. Тебе нет причины уезжать отсюда. Ты здесь наследуешь хороших клиентов и хорошее состояние. Я полагал, что ты честолюбив и что Шорнклиф слишком мал для твоего честолюбия, не то я бы никогда и не подумал об этом месте в Индии.

— И вы не будете сожалеть, если я останусь в Англии?

— Сожалеть! Разумеется, нет. Я, напротив, очень буду рад. Разве ты думаешь, что человек, имеющий только одного сына, красивого, ловкого, умного молодого человека, присутствие которого, подобно солнечному лучу, озаряет его угрюмый, старый дом — разве ты думаешь, что отец пожелает лишиться подобного сына? Если ты так думаешь, то ты, конечно, очень мало понимаешь любовь отца.

— Я отказываюсь от места, батюшка.

— Благослови тебя Господь, мой сын! — воскликнул стряпчий.

В эту же ночь было написано письмо к лорду Герристону, и Артур Ловель решил остаться на всю жизнь в мирном маленьком городке, вблизи которого башни Джослин-Рока украшали высокую скалу над шумящими водами Эвона.


Мистер Дунбар распорядился принять своего нищенски одетого друга. Майора немедленно провели в комнату, где банкир еще обедал за круглым столом вблизи камина. Комната эта представляла собой настоящую картину комфорта и роскоши, в особенности для майора Вернона, который вступил в нее прямо с холода пасмурной ночи. Глаза майора были почти ослеплены блеском этой комнаты. Этот человек был отверженец, но он начал свою жизнь джентльменом. Он знавал некогда подобные комнаты, но с тех пор прошло сорок несчастных лет. В его воображении теперь предстала другая хорошенькая, освещенная лампой гостиная; в кресле с высокой спинкой сидит старик; рядом почтенная старушка, занятая работой, и две хорошенькие девушки; перед камином лежит, растянувшись, любимая балованная собачонка; наконец, молодой человек, недавно приехавший из училища, зевает над газетой; он презирает невинные удовольствия домашней жизни, дружбу сестер и любовь нежной матери и с нетерпением жаждет поскорее возвратиться к шумным пирушкам, к пьяным оргиям, картежной игре.

Майор глубоко вздохнул, оглядывая комнату. Но вскоре на его лице заиграла злобная улыбка, когда глаза его обратились от роскошно обитых стен и окна, перед которым на столе стояла индийская ваза с тепличными цветами, наполняющими комнату приятным ароматом жасмина и миндаля, на владельца этой комнаты, на Генри Дунбара.

— Здесь очень комфортно, — сказал майор Вернон. — Самое меньшее, что можно сказать, здесь очень комфортно. И, имея еще баланс в полмиллиона или около того у своего банкира или в собственном банке, что еще лучше, можно поживать недурно, не так ли, мистер Дунбар?

— Садитесь и кушайте, — ответил банкир. — Мы с вами потом поговорим.

Майор послушался дельного совета. Он развернул три или четыре аршина грязной шерстяной материи, обертывавшей его шею, отогнул стоячий воротник своего сюртука, придвинул стул к самому столу и принялся за работу. Вскоре с парой рябчиков и с бутылкой мозельвейна было покончено.

Когда убрали со стола и старые приятели остались наедине, майор Вернон положил свои длинные ноги на железную решетку камина, сунул руки в карманы своих панталон и вздохнул от удовольствия.

— Послушайте, — начал мистер Дунбар, наливая себе в рюмку вино из хрустального графина, — скажите теперь, чего вы от меня хотите, Стевен Валонс, или майор Вернон, или как вы там называетесь.

— Я скажу это в немногих словах, — спокойно отвечал майор, — я хочу поговорить с вами о человеке, которого несколько месяцев назад убили в Винчестере!

Рука банкира задрожала, тонкая рюмка ударилась о горлышко графина и разбилась вдребезги.

— Вы прольете вино, — сказал майор Вернон. — Очень сожалею, что ваши нервы стали так слабы.

Майор Вернон, уходя от своего приятеля в этот вечер, имел при себе с полдюжины чеков разного достоинства, всего на сумму до двух тысяч фунтов; чеки эти были выданы под текущий счет, который банкир имел лично для себя в конторе на улице Св. Гундольфа.

Было уже за полночь, когда банкир отворил наружную дверь и вышел с майором на широкое каменное крыльцо под готическим портиком. Дождь перестал, но темнота была непроницаемая, и северо-восточный ветер ревел в обнаженных ветвях громадных дубов и сосен.

— Вы сами представите эти чеки? — спросил Генри Дунбар при прощании.

— Да, я так думаю.

— Оденьтесь в таком случае приличнее, — сказал банкир, — не то будут удивляться, какие мы с вами могли иметь дела, если вы покажетесь в конторе в этом платье.

— Друг мой горд, — воскликнул майор насмешливо-трагическим тоном. — Он горд и презирает своего бедного клиента.

— Прощайте, — сказал мистер Дунбар несколько отрывисто, — время уже позднее, и я устал.

— Разумеется. И вы устали. А вы можете спокойно спать? — спросил майор Вернон шепотом, и в его голосе уже не было насмешки.

Банкир отвернулся от него с едва сдерживаемым проклятием. Свет лампы, висевшей под аркой, освещал их лица. Лицо Дунбара было сильно нахмурено. Лицо майора, его тонкие губы, сжатые в насмешливую улыбку, маленькие черные глаза, блестящие зловещим огнем, напоминали Мефистофеля.

— Прощайте, — повторил банкир, отворачиваясь от своего посетителя.

Вернон положил свою костлявую руку на плечо Дунбара и остановил его.

— Вы мне дали две тысячи, — сказал он, — это довольно щедро для начала; но я уже старик, мне надоела жизнь бродяги, и я хочу жить джентльменом; разумеется, не так, как вы, об этом не может быть и речи: не всякому суждено быть миллионером, подобно Генри Дунбару. Но я желаю, чтобы у меня за обедом всегда была бутылка французского вина, чтобы на мне было хорошее платье и в кармане постоянно пятифунтовая ассигнация. Вы все это должны для меня устроить, не правда ли, старина?

— Я не отказываюсь от этого, как вы уже могли заметить, — нетерпеливо произнес Дунбар, — и полагаю, что у вас в кармане достаточная сумма для хорошего начала.

— Милый друг, это превосходное начало, — воскликнул майор. — Этим можно отлично начать. Но надеюсь, что на этих двух тысячах дело не должно еще закончиться. Они не будут началом, серединой и концом? Вы не прибегните к каким-нибудь хитростям, а?

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы не сбежите? Вы не откажетесь от блеска и почестей этого суетного света? Как вы думаете, друг моей души?

— Зачем мне бежать? — сердито спросил Дунбар.

— Я тоже так думаю, старина. Умный человек не отказывается от поместья, прекрасных домов и полумиллиона денег. Но когда вы разбили рюмку после обеда, мне показалось — сказать ли вам всю правду? — что вы несколько нервны. Нервные люди способны на все. Дайте мне слово, что не убежите, и я буду доволен.

— Говорю вам, у меня нет подобной мысли, — ответил мистер Дунбар с возрастающим нетерпением. — Довольны вы?

— Доволен, старина. Дайте мне вашу руку! Что за холодная у вас рука! Поберегите себя, и затем прощайте!

— Вы едете в Лондон?

— Да, разменять чеки и по другим делам.

Мистер Дунбар запер большую дверь, и шаги майора вскоре замерли в песчаной аллее. Банкир отпустил своих слуг еще с вечера, и потому некому было подсматривать за его действиями или прислуживать ему, когда он вернулся в свою комнату. Он присел к камину и начал опорожнять стакан за стаканом бургундского.

Майор Вернон быстро шел по длинной аллее к воротам.

«Две тысячи — порядочный куш, — думал он. — Очень прилично для начала в золотых россыпях! Надеюсь, моя Калифорния доставит еще что-нибудь, прежде чем мы закроем счет и удалимся наслаждаться выгодами спекуляции. Надеюсь, что мой приятель надежный человек; не думаю, чтобы он решился бежать. Впрочем, я буду следить за ним».

Несмотря на естественную жажду разменять эти продолговатые кусочки бумаги — чеки, подписанные хорошо известным именем Генри Дунбара, на золото или еще более ходячие бумажки, выдаваемые банком, майор Вернон не выказывал особенной поспешности уехать из Лисфорда.

Многие из лисфордцев видели нищенски одетого незнакомца в карете Генри Дунбара, рядом с богачом-банкиром. Это происшествие известно было в Лисфорде и в двух ближайших приходах до истечения дня свадьбы Лоры, и потому майора всюду встречали очень вежливо.

Наружность его, разумеется, была нищенская; каблуки его сапог имели странную форму, и его сюртук не отличался изяществом. Шляпа его была со слишком сильным лоском и не доказывала его заботливости о выгодах шляпных фабрикантов. Костлявые его руки были красны, и не было ничего джентльменского в том, что нечто похожее на старую перчатку болталось между его указательным и большим пальцами, когда он проходил по деревенской улице.

Но его видели в карете Генри Дунбара, и с этой минуты он возбуждал участие во всех встречных. Он — обедневший джентльмен, знавший лучшие дни; или, может быть, он — скряга, причудливый человек, который носил худые сапоги и потертую шляпу ради собственного удовольствия. Поэтому незнакомцу оказывали в «Розе и Короне» всякое уважение, кланялись при встрече и спешили отвечать на вопросы, которые он задавал, расхаживая по деревне.

Ему удалось таким способом узнать вообще о многих вещах, и в особенности о привычках Генри Дунбара. Банкир дал своему бедному приятелю вместе с чеками еще горсть соверенов для расходов, и потому майор мог пользоваться всеми удобствами в «Розе и Короне» и щедро за все платить.

— Я замечаю, что воздух в Варвикшире очень полезен для меня, — сказал он содержателю гостиницы, сидя за завтраком в общей зале, на второй день после его встречи с Генри Дунбаром. — И если б у вас на примете был удобный домик по соседству, годный для одинокого холостяка, имеющего достаточное состояние и не знающего ни души, с которой бы он мог поделиться им, то я, может быть, решился снять и меблировать такой домик.

Хозяин почесал в голове и подумал немного. Потом он звонко и торжественно ударил себя по колену.

— Я знаю, что вам нужно, майор Вернон, — сказал он. — И у меня есть такой домик на примете. В будущий четверг там будет аукцион. Мистер Грогсон, шорнклифский аукционер, будет продавать ровно в одиннадцать часов мебель и аренду удобного маленького коттеджа. Его называют Вудбин-Коттедж. Очень приятное местечко, принадлежавшее старому адмиралу Мандерсу. Адмирал умер в этом доме, и так как он был холостяк, то деньги его достались дальним его родственникам, а мебель и аренда коттеджа продаются. Но я полагаю, — прибавил хозяин, сомнительно поглядывая на своего гостя, — я полагаю, что цена аренды и мебели, картин и посуды дойдет до восьмисот или тысячи фунтов, и, может быть, вы не пожелаете истратить подобную сумму?

Майор презрительно поднял брови.

— Если коттедж мне понравится, то я не прочь дать за него и тысячу фунтов. Сегодня воскресенье; я завтра или во вторник утром съезжу в город закончить одно дело и возвращусь к аукциону.

— Мы с женой тоже собирались ехать, сэр, — ответил хозяин почтительным голосом. — И если вы позволите, мы довезли бы вас в нашем четырехколесном шарабане. Вудбайн-Коттедж всего в полутора милях отсюда и около мили от Модслей-Аббэ. Жена моя хотела там купить медный совок для угля, принадлежавший покойному адмиралу. Но если вы раньше аукциона предложите хорошую цену, то вам могут продать все имущество.

— Я посмотрю, — ответил майор Вернон. — Я сегодня же утром схожу в Шорнклиф к мистеру Грогсону… Грогсоном, кажется, вы назвали аукционера?

— Да, сэр; теперь Грогсон — очень почтенный и добрый человек. Контора его находится в Шорнклифе, на большой улице, рядом с мистером Ловелем, стряпчим, и всего в полудюжине ярдов от церкви Св. Гвендолины.

Майор Вернон, как он себя называл, прошел пешком из Лисфорда в Шорнклиф. Он был порядочный ходок — напрактиковался в хождении в долгих и скучных переходах от одних скачек к другим, так как его карманы были вечно пусты и ему нечем было заплатить за билет на железной дороге. Это был первый мороз в этом году, поэтому дороги высохли и отвердели; шум конских копыт и вертящихся колес, звон колокольчиков, громкое лаянье собаки пастуха и голоса трудолюбивых рабочих далеко разносились в резком, морозном воздухе.

Город Шорнклиф в этот день был очень спокоен, ибо только в ярмарочные дни заметно было движение и шум на его узких, старинных улицах, и майор Вернон не встретил никакого препятствия в деле, по которому пришел.

Он прямо отправился к аукционеру, мистеру Грогсону, и узнал от этого джентльмена все подробности предстоящей распродажи в Вудбин-Коттедже. Майор предложил принять на себя аренду за выгодную цену и купить всю мебель по оценке.

— Я только желаю иметь комфортабельный маленький домик, где я мог бы без дальнейших хлопот поселиться, — сказал Вернон с видом светского человека. — Я люблю спокойно наслаждаться жизнью. Если вы можете по чести рекомендовать этот коттедж как стоящий восемьсот фунтов, то я готов немедленно внести эти деньги. Я куплю все по вашей оценке, если настоящие владельцы согласятся на эти условия; я готов дать в задаток двести фунтов или около того во вторник вечером.

Мистер Грогсон обещал употребить все свои старания в пользу майора Вернона, то есть насколько это не противоречило интересам его настоящих владельцев.

Аукционер, конечно, не мог не усомниться в этом высоком, нищенски одетом незнакомце в грязно-белой шляпе и в стоячем воротнике; но предложение задатка в двести фунтов изменило его мнение. На свете есть много эксцентричных людей, и наружность часто обманчива. Майор говорил уверенно, как человек, у которого есть текущий счет в банке.

Майор возвратился в «Розу и Корону», съел хороший обед, заказанный им перед уходом в Шорнклиф, оплатил поданный ему счет и приготовился ехать в Лондон на следующее утро с первым поездом. Было уже десять часов вечера, когда он, несмотря на позднее время, надел шляпу, высоко поднял воротник и вышел на большую улицу.

Нигде уже не видно было огня, но майор все же направился по дороге к Модслей-Аббэ и шел довольно скорыми шагами, несмотря на снег, который падал хлопьями.

Он был покрыт снегом с ног до головы, когда подошел к каменному крыльцу и позвонил в колокольчик, звуки которого громко прервали ночную тишину.

Лакей, отворивший дверь, прямо зевнул в лицо старого приятеля своего хозяина.

— Скажи мистеру Дунбару, что я желал бы поговорить с ним, — сказал майор, делая вид, что хочет зайти в дом.

— Мистер Дунбар выехал из Аббэ около часа тому назад, — произнес торжественно лакей. — И он на всякий случай приказал вам сказать, что не может определить, когда именно вернется, и что если вы желаете переговорить с ним, то обождали бы его возвращения.

Майор Вернон оттолкнул лакея и вошел в дом. Все двери были распахнуты настежь, и майор в отдалении увидел темный кабинета банкира.

Без сомнения, Генри Дунбар бежал от него, по крайней мере, на время: но хотел ли банкир обмануть его? Не скрывалась ли в этом внезапном отъезде какая-нибудь задняя мысль? — вот в чем вопрос.

— Я напишу твоему хозяину, — сказал майор, немного подумав. — Где останавливается он в Лондоне?

— Мистер Дунбар не оставил адреса.

— Это ничего не значит. Я напишу ему в контору. Прощай.

Майор Вернон отправился дальше по снегу. Лакей не ответил на его любезность, но несколько минут смотрел ему вслед и потом с шумом захлопнул дверь.

«Если это образчик ваших индийских знакомых, то я не много уважаю индийское общество, — подумал он. — Да что и ожидать от такого народа?»


XXIV Непрошенный гость на свадьбе Лоры | Тайна фамильных бриллиантов | I Что случилось в конторе «Дунбар, Дунбар и Балдерби»



Loading...