home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1

Доктор Олливент сидел в своей библиотеке, которая одновременно служила ему приемной и располагалась в глубине дома по Вимпоул-стрит. Закончился трудный и долгий рабочий день. К своим 36-ти годам доктор, не только приобрел достаточный опыт практического врача, но и преуспел в науке. Однако в его жизни оставалось совсем мало места для досуга. Можно было даже усомниться в том, что доктору Олливенту вообще известен смысл этого слова, если не считать сухого определения, которое всегда можно найти в словаре.

Отец его был сельским врачом, всегда много работал и был, неравнодушен к деньгам, своего сына он с детства пытался научить правильно жить. Представления о правильной жизни отец черпал из собственного опыта. Он считал, что жизнь — это упорная работа и без труда ни один человек не вправе рассчитывать на успех, а успех в обществе и есть высшая цель всех стремлений человеческой души.

Гуттберт Олливент хорошо запомнил отцовские наставления, но истолковал их по-своему. Если бы он не был умнее отца, то, возможно, ограничился бы родительским пониманием успеха. Для его родителей достичь успеха на медицинском поприще означало утвердиться в звании практического врача и упрочить семейное хирургическое дело в тихом старом городке Лонг-Саттон в Девоншире.

Но Гуттберт оказался способнее и образованнее других членов его семьи. Для него главным было стать личностью, создавать новые идеи, двигать вперед науку и, если не сделать крупного открытия, то, по крайней мере, своими трудами принести пользу будущим поколениям.

Его отец Самуэль Олливент, человек со скудными остатками волос вокруг лысины, заканчивал свои повседневные обязанности, по обыкновению, обходом больных. В один из таких дней он получил, письмо от сына. Гуттберт писал ему, что не намерен больше жить в этом провинциальном городе с его скучными делами и событиями. Отец может распоряжаться своей практикой, как ему вздумается. Он же, Гуттберт, остается в Лондоне, поскольку уже получил место приходского врача в районе Бетнел-Гринн. «Оплата маленькая, — писалось в письме, — но научная деятельность обещала быть превосходной».

Мистер Олливент, вздыхая и скрипя зубами, сказал жене, что ее сын болван, но для себя, однако, не смог объяснить поступок его. Гуттберт начал работать в 23 года в бедных районах Бетнел-Гринна. Так он работал до 26 лет и за все это время побывал в родном городе только на Рождество, исполняя свой сыновний долг. Остальное время городок пребывал в неведении относительно его существования. Даже старожилы не помнили приходского врача, который трудился бы так усердно, как делал это Гуттберт на протяжении всех трех лет. Закончив эту работу, Гуттберт отправился учиться во Францию, затем в Германию и в Россию, и в итоге познакомился со многими медицинскими школами. Но вскоре его вызвали обратно в Англию к постели умирающего отца. Случилось это за несколько месяцев до тридцатилетия Гуттберта.

— Ты сделал в жизни большую ошибку, Гуттберт, сказал отец, умирая. — Ты мог бы приобрести великолепную, практику, если бы работал со мной последние семь лет, а теперь наше дело пришло в упадок. Я не любил чужих и не взял себе поэтому помощника. Филди и Джексон сильно потеснили меня, да и практика стала уже не той, какая была во времена твоего детства. И все-таки я оставляю тебе некоторую сумму, несмотря ни на что. Они, эти деньги, у твоей матери; не было еще женщины, которая бы сумела лучше, чем она, сберечь их.

«Некоторая сумма» составляла несколько тысяч фунтов; этого вполне хватило Гуттберту Олливенту для текущих дел, последовавших за похоронами.

Олливент продал практику отца Филби и Джексону, которые стали обслуживать теперь три четверти города и превратились поэтому в монополистов в своем деле, Гуттберт намеревался продать и домашнюю утварь, но мать запротестовала: громоздкие столы и стулья, конечно, вышли из моды, но напоминали ей о годах супружества.

— Двадцать три года, Гуттберт, подумать только…

— Да, мама, это действительно повод для того, чтобы начать новую жизнь с новой обстановкой.

— Я слишком стара, чтобы начинать жизнь, и мне жаль расставаться со старыми вещами.

Среди вещей был полированный испанский буфет из красного дерева, ставший со временем совсем черным.

— Сейчас таких вещей делать не умеют, — говорила мать.

— Я даже рад, что не умеют, — отвечал Гуттберт.

— Нам будет стоить очень дорого перевоз этих вещей, но если они тебе так нравятся, то мы возьмем их с собой. Я могу жить и среди этой и среди другой мебели, поскольку не слишком привередлив.

Таким образом, старинный буфет, секретер, шифоньерка, огромная кровать — вещи довольно мрачного вида, — были переправлены из Лонг-Саттона в лондонский дом на Вимпоул-стрит и были расставлены там в соответствии с указаниями миссис Олливент. Все это сделало дом в Лондоне, по крайней мере, внутреннее его убранство, схожим с обстановкой в Лонг-Саттоне. Сама улица, на которой теперь поселились доктор Олливент со своей матерью, была не самой оживленной. Она была чрезвычайно длинной, и длина ее была несоизмерима с шириной. Вследствие этого, тени от одних домов нависали над фасадами других в течение дня. Однако Вимпоул-стрит была одной из фешенебельных улиц западной части Лондона. Доктор Олливент сделал некоторую поспешность в выборе жилья, сразу поселившись здесь, поскольку гораздо большие возможности открывались ему в Париже… Ему, правда, не приходилось больше работать в бедных районах Бетнел-Гринна, но ежедневно два часа — с восьми до десяти утра — он обслуживал бедняков бесплатно. В первый год его жизни на Вимпоул-стрит они были основными пациентами. Но мало-помалу его авторитет как врача рос. Он имел успех во время поездок по стране благодаря своему умению распознавать и лечить сердечные болезни, Кроме того, доктор Олливент написал и опубликовал книгу на эту тему. Она имела успех в Лондоне и Париже. Благодаря этому изданию он привлек к себе внимание многих людей, которые воображали, что имеют сердечные болезни, и нескольких, кто действительно нуждался в лечении. Богатые старые леди и джентльмены, живущие одиноко и слишком хорошо, часто навещали его. Они были чопорны и холодно вежливы, кроме того, они не упускали случая продемонстрировать глубину своего ума и были особенно щепетильны в вопросах своего здоровья. Словом, кардиология стала его профессией, и Гуттберт Олливент весьма преуспел на этом поприще.

Прошло пять лет, как доктор снял дом на Вимпоул-стрит, и за это время накопил себе неплохое состояние.

Его мать жила с ним с самого момента переезда. Она была заботливой хозяйкой дома и хорошим собеседником в короткие минуты досуга сына. Ее характер представлял странную смесь прозаичности и большой впечатлительности. Она могла бы, отложив томик Водворса или Шиллера, заказать обед или заняться распределением продовольственных запасов. Мать занималась также финансовыми вопросами Гуттберта и делала это весьма грамотно. Ее умение правильно вести хозяйство вызывало уважение к ней среди прислуги. Кроме того, она была весьма здравомыслящей женщиной с тонким чувством юмора. Гуттберт и его мать любили хорошую кухню и, надо сказать, их обеды могли соперничать по качеству с обедами в клубах Вест-энда.

Сервировка стола отличалась изысканностью вкуса. Не было дешевого хрусталя или подделок под богато раскрашенную майолику, украшавших обычно стол. Старинный граненый графин, тарелки — все это сверкало и искрилось на белоснежной скатерти. И над всем этим царило лицо матери, такое похожее на лицо сына, с глубокими живыми глазами и подвижным ртом.

Это произошло в один из ноябрьских дождливых вечеров в половине десятого, когда за окном тяжело падали капли дождя и сверкали молнии. Доктор как раз окончил обед и разговаривал с матерью, обсуждая литературу и политику. Его мать считала необходимым интересоваться тем, чем живет ее сын. Она даже старалась читать новые научные книги.

Старинный серебряный чайник, чашка и блюдце стояли на столе, выполненном в стиле чиппендель, около локтя доктора. Гуттберт Олливент внутренне улыбался, наливая себе чай. «Старые студенческие годы, — думал он, — чаепития, полуночная учеба, хотя я, пожалуй, никогда не был студентом в общепринятом смысле этого слова».

В двери два раза постучали.

— Стук кэбмена, — сказал он с некоторым раздражением, откладывая открытую книгу. — Наверное, кто-то забрел поболтать, какая жалость, теперь мне не удастся добраться до основной идеи этого человека. «Этот человек» был автор книги — огромного тома, содержащего более пяти тысяч страниц, половина которых была уже прочитана. Доктор Олливент не был примечательным человеком по части связей с обществом, однако как-то он заметил своей матери: «Человек не может идти по жизни без самоутверждения среди людей». Конечно, у него были знакомые, в основном среди коллег. Иногда, раза два или три в год, доктор приглашал их к себе домой. Но ему совсем не нравились их неожиданные визиты по вечерам, однако и неодобрения по этому поводу он вслух не высказывал.

Визитная карточка гостя была подана ему слугой, который находился в услужении еще у его отца и теперь переехал вместе с Олливентами в Лондон из Лонг-Саттона. Доктор прочитал визитку и с изумлением в голосе воскликнул:

— Марк Чемни! — при этом в голосе его прозвучали радостные нотки. — Марк Чемни.

Затем быстро сказал слуге:

— Приведи его сюда.

Доктор Олливент начал ворошить огонь в камине, поглядывая в ожидании на дверь.

Мистер Чемни был его школьным другом двадцать лет назад, в те далекие времена, когда доктор Олливент имел закадычных друзей и свято верил в вечную дружбу.

Нежданный гость вошел из слабоосвещенного холла в светлый кабинет доктора Олливента. Это был высокий долговязый человек с длинными руками и бледным лицом. Его далеко нельзя было назвать красавцем, однако светлые голубые глаза делали его лицо мягким, почти женственным. Да, это был он — Марк Чемни, старейший друг, а также покровитель и защитник доктора Олливента в школьные годы. Тогда Марк был неуспевающим в учебе, но достигшим больших успехов в спорте молодым человеком. Гуттберт называл это содружество с Марком содружеством Гомера и Виргилия для тех, кто не прочь был задеть Олливента после уроков.

Гуттберт весьма почитал Марка за мужество и силу и называл его своим Ахиллом, Гектором или Аяксом. В школьные годы они были неразлучны и даже поклялись быть друзьями всю жизнь. Однако с той поры до настоящего времени так и не видели друг друга.

Доктор Олливент почувствовал легкую боль, глядя на его лицо: он узнавал Марка, но как сильно изменился его друг. С сожалением подумал Олливент о том, как мало делал он, чтобы хоть как-то сохранить мальчишескую дружбу. «Но стоит ли так корить себя», — думал доктор. Мужчины протянули друг другу руки и крепко пожали их.

— Я все-таки нашел тебя, — сказал Марк.

Доктор Олливент едва мог от волнения ответить ему.

— Чемни, ты тот человек в этом мире, котрого я бы хотел больше всего видеть этим вечером, — наконец произнес он, крепче сжимая руку Марка.

— Я рад это слышать, Олливент. Хочу потребовать выполнения наших мальчишеских обещаний, давно забытых, возможно.

— Нет, — сказал доктор бодро, — не забытых, если ты имеешь в виду нашу старую дружбу. За всю свою жизнь я так и не научился приобретать новых друзей. Я вообще сомневаюсь, что мог бы иметь другого такого друга, как ты, с тех пор, как благодаря тебе я избавился от задиры Голлиата из школы в Хиллерсли. Это было сказано Олливентом настолько тепло, насколько он мог это сказать. Мягкость и нежность не были чртами характера доктора.

— Странно, что мы ни разу не встретились с тобой за эти годы, — продолжал доктор Олливент после некоторой паузы, в течение которой мистер Чемни грузно, с придыханием опустился в кресло, он совсем не был похож на того спортивного парня, каким был в школе.

— Едва ли это может показаться странным с первого взгляда, — ответил Чемни. — Ведь скажи честно, ты не прилагал усилий, чтобы меня найти.

— Надо признаться, я так был занят с тех пор, как покинул школу в Хиллерсли.

— Значит, я прав. Ну, да ладно, все равно, если бы ты даже и искал меня, то не нашел бы, поскольку я долгое время жил в Австралии, занимаясь разведением овец.

Дбктор почувствовал некоторое облегчение после этих слов Марка.

— Что же привело тебя в Австралию? — спросил он, звоня в колокольчик слуге, который, казалось, только и ждал этого, поскольку тут же появился с серебряным подносом, являющимся семейной реликвией Олливентов, на котором стояли бутылки и графин с шерри. Даже эти бутылки вина перешли Олливенту по наследству и казались большими и грубыми по сравнению с современной изящной посудой.

— Что привело меня в Австралию? — переспросил гость, вытягивая ноги поближе к камину и складывая на груди руки. Он был одет с головы до ног в одежду светло-серого цвета, довольно свободно сидящую на нем, что делало его просто огромным. — Рисковый характер и отвращение к любому способу заработка денег в родном городе. Я был не такой гениальный, как ты, Гуттберт. Мне всегда не нравилась умственная работа, ты ведь помнишь, что я все время проваливался на экзаменах в Хиллерсли. Но я неплохо разбирался в арифметике. Я также слышал о людях, которые делали неплохие деньги, занимаясь разведением овец. Поэтому, когда мой отец — процветающий стряпчий — предложил мне работу в его конторе, я, не долго думая, собрался и уехал. Однако не буду утомлять тебя деталями моего отъезда. Я покинул Иксетер с несколькими фунтами в кармане и поэтому мне пришлось отрабатывать дорогу в Австралию службой матроса на корабле. Это было трудное время, тогда я первый раз узнал, что такое голод. Но на второй год моей жизни в Австралии, мои дела пошли на поправку. Я был управляющим у одного человека, который имел прекрасную овцеводческую ферму в Дарлинг-Дауне, простиравшуюся на десять миль в любом направлении. Он взял у правительства в аренду землю по очень низкой цене. Загоняя овец в загон, стоя у ворот, я насчитывал до семидесяти тысяч голов. Мой наниматель заработал около шестидесяти тысяч фунтов менее чем за десять лет. Но умудрился за это время умереть от алкоголя. Он сделал меня своим партнером за несколько лет до своей кончины, поскольку белая горячка и бизнес — две несовместимые вещи, поэтому он понимал, что без меня ему не обойтись, К тому времени, как он умер, овцы резко упали в цене, а я как раз скопил некоторую сумму денег с помощью австралийских банков и смог выкупить его права на владение фермой. Так началась моя новая жизнь в тридцать лет. Эта ферма после выплаты всех долгов принесла мне около двадцати тысяч фунтов, на это у меня ушло пятнадцать лет тяжелого труда. По-разному было — и хорошо, и плохо. И тут мне пришло в голову, что я должен ехать обратно и Англию к своей дочери.

— У тебя есть дочь? — воскликнул доктор Олливент. — Значит, ты женат? — это было сказано так, как будто женитьба является одним из самых невероятных событий в жизни мужчины.

— Да, — ответил другой и глубоко вздохнул. — Я женился на прекраснейшей девушке в мире. Она работала в Гобарт-Тауне гувернанткой. Эта девушка была одиноким человеком и вряд ли у нее был хоть один друг в целом свете. Я встретил ее в одном из своих летних путешествий и полюбил сразу, как только увидел. Думаю, что та жизнь, которую я вел на ферме, — мойка овец по пояс в воде, езда на лошади по тридцать миль в поисках пропавших животных, все это может подготовить мужчину к такому внезапному повороту событий. В общем, как бы там ни было, я по уши влюбился в Мэри Гроувер. Я не находил себе места до тех пор, пока не сделал ей предложения. Сперва она отказала мне, но я еще больше полюбил ее за застенчивость и стал сильнее добиваться Мэри. Тогда она сказала мне так, как умела говорить только она одна, что не может выйти за меня замуж, поскольку думает, что не пара мне. Она сказала, что родом из плохой семьи. Правда, ее дедушка был джентльменом, но вот потомки его сильно опустились. Короче, она дала мне понять, что они были мерзавцами и что ее переезд в Австралию — это попытка уйти от образа жизни родных. Однако это не заставило меня поколебаться в моем решении ни на йоту, я ей так и сказал об этом. Я хотел жениться на ней, а не на ее семье, и мало-помалу я завоевал ее сердце. Она призналась, что неравнодушна ко мне, что я даже нравлюсь ей своей храбростью и силой, наконец, она сказала, что я дорог ей. Мэри говорила это так, как будто могла знать все это обо мне. Она призналась, что ей лучше вести уединенную жизнь со мной в Дауне, чем учить детей французской грамматике и таблице умножения в Гобарт-Тауне. После этого я был не намерен терять ни минуты и поэтому спустя три недели мы поженились, и я забрал мою милую жену к себе на ферму. У меня был там хороший деревянный дом с большой верандой вокруг него, все это было сделано Джеком Фергусоном — моим бывшим компаньоном, и я думал, что это то, что нам нужно. Только Бог знает, что произошло потом. То ли плохой климат, то ли уединенная жизнь, которая не слишком хорошо подходила для нее, но спустя два года после нашей женитьбы Мэри заболела и умерла, оставив мне нашу маленькую дочку.

— Вы должны были отправить Мэри домой, — сказал доктор Олливент.

— Именно это я и хотел сделать, но она не хотела даже говорить об этом. Она так огорчалась, когда я начинал заводить разговор. Мэри имела некоторые серьезные возражения по поводу ее переезда в Англию, и я не смел возражать ей. Если бы я только знал, что кончина так близка! Она ушла от меня так неожиданно, как цветок, который вы посадили вечером, а утром нашли увядшим.

Марк встал и начал ходить по комнате, глубоко погрузившись в воспоминания. Гуттберт пристально всматривался в него. Он понимал, что для этого человека жена была существом, которое он любил и о котором заботился.

— Я очень сочувствую тебе, Марк, — сказал доктор дружеским тоном, однако удивляясь тому, как такой взрослый мужчина может так сильно переживать потерю женщины. — Но ведь у тебя есть дочь, и тебе, наверное, с ней хорошо, — добавил Гуттберт Олливент. Это была всего лишь механическая попытка утешения, поскольку доктор не мог даже представить себе, что дочь может служить мужчине утешением.

— Она единственная радость в моей жизни, — ответил Марк воодушевленно, при этом его голос прозвучал очень странно по сравнению с бодрым голосом Олливента, которому был присущ музыкальный благородный баритон — одно из несомненных достоинств доктора.

— И ты смог расстаться с ней, — сказал доктор с некоторым удивлением. Он говорил о том, чего не было в его жизни — о мире любви и привязанности к близкому человеку; все, что знал доктор об этом мире, ограничивалось пересказами матери стихов Водворса.

— Мог ли я видеть, как она вянет и умирает подобно ее матери? Должно быть, во всем виноват климат, только сильный человек мог там выжить. Я не смел больше рисковать Флорой — чудное имя, не правда ли? Она должна была избежать участи матери. Я отправил ее домой с женой одного из фермеров, когда ей было всего два года. Женщина отвезла ее прямо в Эксетер, к моим родным. Когда Флоре было семь лет, моя мать умерла, и мой отец отправил девочку в пансион, находящийся рядом с Лондоном. Вскоре отец умер, и девочка осталась совсем одна среди незнакомых ей людей. Она, однако, казалась счастливой, по крайней мере, ее письма говорили мне об этом. О, эти слегка наивные детские письма!.. Так Флора и жила до тех пор, пока год назад я не приехал обратно в Англию и не снял Дом в Лондоне. Я и моя девочка поселились в нем, надеюсь, на всю оставшуюся жизнь. Кстати, ей исполнилось семнадцать лет прошлым апрелем.

Сказав это, Марк вздохнул.

— И ты, живя в Лондоне целый год, не смог зайти ко мне раньше сегодняшнего вечера? — спросил доктор обиженным тоном.

— Но ты ведь тоже не пытался найти меня в течение этих двадцати лет, — ответил Марк. — Хочешь, я скажу тебе, что привело меня к тебе сегодня вечером, Гуттберт? Это вряд ли польстит остаткам нашей мальчишеской дружбы, даже если бы таковые были! Я думаю, ты понял уже, что человек по природе своей эгоистичен. Меня привела к тебе твоя книга.

— Моя книга! Но я не писал ничего, кроме медицинских заметок.

— Совершенно верно. Как называется твоя книга? Мне кажется, что «Сердечные болезни». Еще задолго до того, как я оставил Австралию, у меня возникло ощущение, что не все здесь в порядке, — тут, он дотронулся до своей широкой груди, — малейший холм заставлял меня подолгу отдыхать. У меня странное сердцебиение, иногда странное чувство, что мое сердце не стучит вообще, бессонные ночи, слабость, короче, дюжина неприятных Симптомов. Обнаружив, что не могу ходить, как раньше, я начал ездить только на лошади. Однако это не решило проблемы. Я начал подозревать себя в капризности и нервозности, начал бороться со своими недугами.

— У тебя не было консультаций у врача?

— Врачей было не так много среди наших ферм. Кроме того, я навряд ли позволил бы незнакомцу осматривать себя. Я думал, что путешествие домой сделает меня здоровее, так оно и случилось. Но домашняя жизнь и эта дождливая погода разбили меня. Короче говоря, я заметил, что потихоньку подошел к концу своей жизни..

— И ты не был ни разу на приеме у врача в Англии?

— Нет. Я думаю, что та уединенная жизнь, которую я вел, может сделать человека диким. Я приобрел антипатию к незнакомцам. Однажды, читая «Таймс», я увидел твое имя в заголовке статьи. Я вспомнил, что твой отец был врачом, и подумал, что могу зайти к тебе, если доктор Олливент, проживающий по Вимпоул-стрит, — тот самый мой приятель, которого я защищал от побоев в Хиллерсли.

— Мой дорогой старый друг, — сказал доктор, протягивая руку своему старому школьному приятелю с большой нежностью, не свойственной ему. — Бог даровал те обстоятельства, что привели тебя ко мне, и, может, благодаря этим обстоятельствам ты вылечишься. Ведь возможно, что эта болезнь сердца есть только эффект естественной депрессии из-за тяжелой утраты и одинокой жизни в Австралии, это могло привести к таким последствиям. Изменение климата, места жительства, новые дела и обязанности…

— Ничего не сделали для меня, — произнес другой с обреченностью.

Доктор Олливент первый раз пристально посмотрел на своего друга как врач. Его острый профессиональный глаз отметил измученное выражение лица, впалые щеки, бесцветные глаза — все это свидетельствовало о подорванном здоровье, если не о серьезном заболевании.

— Приди ко мне завтра утром, — сказал доктор профессионально мягким тоном, — я осмотрю тебя как следует. Думаю, обнаружу, что твои, дела обстоят гораздо лучше, чем ты думаешь.

— Сегодня вечером ничуть не хуже, чем завтра утром, — ответил Марк. Чемни настолько холодно, насколько это позволяла сделать сложившаяся ситуация.

— Почему не сегодня вечером?

— Ну, если ты желаешь, то можно и сегодня. Только я думал, что ты хочешь посвятить этот вечер маленькому дружескому разговору о старых временах и что ты поднимешься в гостиную и позволишь представить себя моей матери.

— Я был бы очень рад познакомиться с твоей матерью и поговорить о старых временах. Но я хотел бы, чтобы сначала вопрос о моем здоровье был решен.

— Пусть будет так. Сними пальто и жилет и не стесняйся, пожалуйста. А я закрою дверь, чтобы никто не помешал нам.

Доктор достал стетоскоп из маленького ящичка под рукой и начал обследование с той профессиональной важностью, которая имеет определенное успокаивающее влияние. Он был человеком, от которого требовалось установить поломку в человеческой машине для того, чтобы сразу ее устранить. Его лицо становилось серьезнее по мере того, как он выстукивал и выслушивал, все сосредоточеннее продолжал он исследование, пока, наконец, после десяти минут, которые показались пациенту бесконечно долгими, доктор оторвал голову от широкой груди Марка Чемни и положил стетоскоп на место. В глазах Олливента была тревога.

— Ты обнаружил, что я не в порядке, — сказал мистер Чемни без малейшего сомнения в голосе.

— Боюсь, что так.

— Давай, почему бы не положить конец сомнениям. Ты ведь все знаешь.

— Я думаю, это болезнь, — ответил доктор. — Было бы неверно отрицать это. Но такой недуг не всегда приводит к смертельному концу. Соблюдая предосторожности, человек может дожить до глубокой старости, несмотря на большие органические нарушения, возможно еще худшие, чем у тебя. Я знал человека, дожившего с такой болезнью до восьмидесяти лет и умершего от бронхита. Ты должен быть очень осторожен, Чемни, это все, что ты можешь сделать.

Затем доктор стал описывать необходимый режим, включающий в себя по преимуществу различные воздержания. Больной должен был чего-то избегать, что-то не делать и так далее, никаких физических усилий, никаких волнений и пораньше ложиться спать.

— Какое жалкое, несчастное существование, — сказал мистер Чемни, когда доктор закончил. — Я думал, что когда приеду домой, то смогу немного побаловать себя: поохотиться с собаками, походить, на яхте, взять мою девочку в кругосветное путешествие, просто пожить, наконец. Но это положило конец всем моим мечтаниям. Если бы не Флора, я думаю, что все изменял бы и взял от жизни, что могу, пока жив. Но у меня нет никого в целом мире, на кого я мог бы положиться и оставить ему мою дорогую девочку, когда я уйду.

— Ты можешь рассчитывать на меня, — сказал доктор Олливент, — и на мою мать.

— Ты знаешь, я имел некоторые соображения об этом, когда шел к тебе сегодня вечером, Гуттберт. Если он, мой Олливент, такой же хороший, приятель, каким обещал быть, может быть, он будет другом и для моей маленькой девочки, когда я умру. И ведь твоя мать жива, не правда ли?

— Да, и проживет еще много лет, храни ее Господь, — отвечал доктор. — Ты должен привести свою дочь сюда завтра, Марк. Я занятой человек, как ты, наверное, догадываешься, но моя мать имеет достаточно времени для дружеских бесед.

— Я приведу ее. Но существует одна вещь, которую ты мне скажешь сейчас, хотя это едва ли нужно говорить. С болезнью такого рода, как у меня, человек может умереть в любой момент, не правда ли?

— Почему… да, в таком случае всегда существует возможность внезапной смерти.


Мэри Э. Брэддон Проигравший из-за любви | Проигравший из-за любви | Глава 2



Loading...