home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 17

Как можно было предположить, чтение Шилли вскоре прекратилось из-за того, что молодого человека переполняло знание известных обстоятельств. Еще перед тем, как отправиться в таинственные лабиринты «Эпипсайкидиона»[3], Уолтер отложил в сторону книгу, взял в свои руки руку девушки и попросил ее стать его женой. Это было сделано самым спокойным и обыкновенным образом. Молодой человек не говорил много, куда более красноречивым он был той лунной ночью на кингстонской дороге, где странный свет и причудливые нашептывания качающихся на ветру елей навевали волшебное поэтическое настроение. Флоре же он сказал в самых простых выражениях, что она была самая милая девушка, которую он только знал, и что у него есть отцовское разрешение на сватовство.

— Это более, чем разрешение, дорогая, — сказал он, — ваш отец желает нашей свадьбы всем своим сердцем.

— А вы уверены, что вы этого желаете, Уолтер? — спросила Флора серьезно. — Ведь папа считает, что вы и я должны пожениться в силу того, что вы являетесь племянником мистера Фергусона. Не позволяйте папе руководить собой. Подождите, что вам скажет сердце, и если оно будет хранить молчание, то пусть лучше мы останемся братом и сестрой на всю оставшуюся жизнь.

— Мое сердце говорит очень давно, оно никогда не молчало, — ответил Уолтер горячо. Он действительно сейчас считал, что был неравнодушен только к Флоре, что его мимолетное увлечение кем-либо еще было не более, чем почитание художником яркого образа. — Флора, вы ведь не собираетесь сказать нет, когда все в вас кричит да, я ведь вам не совсем безразличен, правда? — проговорил влюбленный.

Глаза девушки были спрятаны в этот момент под полями ее маленькой шляпки, но в ответ на прозвучавший вопрос она подняла голову и взглянула на Уолтера немного испуганно, но в ее чистых, открытых глазах застыла невысказанная любовь.

— Да, я знал, что вы любите меня! — сказал Уолтер, обнимая ее и целуя в нежные губы. Это был спокойный, обдуманный поцелуй, совсем не похожий на тот, ночью, на дороге, рядом с Темз-Диттоном.

— Теперь, дорогая, ничто не может помешать нам жениться и поэтому сделаем это так быстро, как только ваш отец пожелает. Мы могли бы провести наш медовый месяц на берегу Средиземного моря или среди островов Ионического, взяв, разумеется, с собой и мистера Чемни. Такое легкое путешествие вряд ли может повредить ему, и к тому же он смог бы отдохнуть от туманов и холодных восточных ветров английской осени.

Так двое этих детей начали обсуждать свое будущее, сидя рядом на травянистом берегу, где там и тут росли лавры и одинокие ели, а перед ними во всю свою ширь раскинулось голубое море.

Доктор Олливент перенес свое поражение с внешним спокойствием, которого можно было ожидать от его сильной натуры. Он видел Флору и ее возлюбленного вместе и знал, что они всегда будут рядом, но не подавал при этом никаких признаков своего расстройства. Доктор был более терпим к Уолтеру, чем когда-либо, как будто стараясь понравиться ему. По отношению к Флоре он был мягок, вежлив и по-отцовски Добр. Глядя на него сейчас, девушка едва могла поверить, что это был тот же самый человек, который говорил ей о своей любви с необычайной страстью на церковном дворике, в Тэдморе. Флора была благодарна за его доброту и выражала ему много раз знаки своего почтения, но она никогда не решалась остаться с ним наедине, даже на несколько минут, чтобы лишний раз не волновать его сердце. Он не был более той прочной скалой, за которой она могла укрыться, как за самым мощным бастионом. Сейчас доктор походил на готовый взорваться Везувий.

Будучи по натуре стойким, доктор не собирался все же более продолжать свои мучения, и поэтому собирался вскоре, как только позволят обстоятельства, покинуть Брэнскомб. Он чувствовал, что с большей охотой занимался бы своими делами на Вимпоул-стрит, запершись среди книг и погрузившись с головой в изучение науки, обедал бы в мрачноватой столовой, жил бы среди всех тех вещей, которые были доставлены из Лонг-Саттона и напоминали ему его безрадостное детство, а об этом ему говорило все, начиная с портрета отца, сидящего за столом со стетоскопом и кейсом, с хирургическими инструментами, и кончая латунным ящичком, в котором его бережливая мать держала графины.

Он заявил о своем отъезде на второй день после объявления о помолвке, чем вызвал большое огорчение Марка.

— Ну, что ты за перелетная птица, Гуттберт! — воскликнул он. — Я думал, что ты собирался задержаться на гораздо больший срок.

— Мой дорогой Чемни, ты забываешь о терпении моих пациентов. Я бы попал в число непопулярных врачей, если бы оставил свою приемную на долгое время. Что касается остального, — добавил он нарочито веселым тоном, — то я готов принять на себя обязанности, о которых ты просил меня, связанные с мисс Чемни.

— Мисс Чемни!

— Флора, если желаешь, — сказал доктор, едва решаясь произнести это имя, чтобы не раскрыться случайно перед Марком. Он не мог произносить ее имя без нежных ноток в голосе. — И когда бы ни был назначен день свадьбы, ты можешь рассчитывать на мои услуги.

— Спасибо, дорогой друг! Но все-таки мне очень жаль, что ты уезжаешь. Я думаю, что моя маленькая девочка будет венчаться в Лондоне, возможно в Санкт-Панкрассе, большом, чопорном храме, хорошо подходящем для небольших свадеб. Я думаю, она захочет купить себе платья и всякие украшения. Странно, что женщина, собирающаяся выходить замуж, полагает, что необходимо обеспечить себя грудой одежды, такой же большой, как стог сена, полагая, наверное, что ее муж никогда не сможет приобрести для нее другого добра.

— Вполне своевременны обычаи, особенно когда приходят оценщики на первом году совместной жизни, — сказал доктор спокойно, — ведь такая запасливость позволяет сохранить хоть что-то и вполне на законном основании оспаривать при этом права на собственность мужа.

Следующий день был последним днем пребывания доктора Олливента в Брэнскомбе и обещал быть довольно скучным. В это время мистер Чемни был прикован к постели, что довольно часто случалось с ним в последнее время, и Флора провела утро, сидя рядом, читая и наблюдая за ним в короткие интервалы между его сном.

Оба гостя таким образом были предоставлены самим себе. Погода была прекрасной — настоящий летний день с высоким безоблачным небом, тихим западным ветром, который ласково играл с морской рябью. Доктор и мистер Лейбэн отправились каждый в своем направлении, молчаливо сойдясь во мнении избегать друг друга.

Художник спустился к побережью для того, чтобы, закончить небольшую картину, которую он рисовал для мистера Чемни. Доктор прошел через деревушку, проделал большой путь вокруг нее и вновь вернулся к берегу моря по узким полевым тропинкам, заведшим его в ту уединенную местность, которая так понравилась ему, когда он был здесь первый раз двумя днями раньше.

Он совершил довольно долгий путь перед тем, как дошел до того места, где темно-красные утесы высоко поднимались к небу; в это время было что-то около двух или трех часов пополудни. Доктор был очень задумчив на протяжении всего путешествия, в его душе шла борьба со своими чувствами и он ощущал, что становится победителем в этой схватке. Было легко сражаться теперь, когда все было решено, все возможности, которые существовали для доктора, исчезли навсегда. Он приучал себя к мысли, что свадьба Флоры состоится весьма скоро. В голове у него возникали картины его будущих отношений с девушкой. Он будет ей другом и советником, а также хранителем ее благосостояния и покровителем ее первенца. Доктор не мог представить себе это неизбежное будущее без боли, но говорил себе, что все это должно случиться и что он, должно быть, не мужчина, если не может посмотреть фактам прямо в лицо!

«Подумать только, что я, кто пишет о сердечных болезнях, должен страдать всем сердцем от этого недуга, называемого любовью — безнадежной любовью к девятнадцатилетней девушке».

Здесь, на вершине утеса, была изгородь, разделяющая два поля. Доктор, довольно сильно устал, пройдя семь или восемь миль пешком, и поэтому прилег отдохнуть в тени этой ограды и в скором времени погрузился в сладкий полуденный сон, убаюкиваемый жужжанием насекомых, шелестом листьев и плеском морских волн. До него Доносились гармоничные звуки мироздания, и он воображал, что лежит в лоне природы, успокаиваемый ее колыбельной песней.

Но резкий звук, более пронзительный, чем крик жаворонка в небе, вырвал доктора из сна. Затем он услышал знакомый голос, который звучал сейчас довольно гневно.

— Это ложь.

— Правда? — переспросил другой голос все еще тем же пронзительным тоном. Голос был грубым и охрипшим, сформированным, наверное, под длительным воздействием табака и выпивки. — Где же она тогда? Что вы с ней сделали? Что вы сделали с моей дочерью?

Гуттберт Олливент вскочил на ноги, бледный и взволнованный, пытаясь определить, откуда доносятся голоса. Двое мужчин шли вдоль края утеса в нескольких шагах перед ним. Они, должно быть, прошли совсем близко от него, пока он спал в тени изгороди. Один из них был Уолтер Лейбэн, другой чем-то напоминал цыгана, чем-то — моряка, был неопрятно одет и шел с довольно вальяжным видом. Это было единственное, что мог увидеть доктор Олливент со своего места.

Он проследовал за ними на расстоянии слышимости разговора. У него не было никаких сомнений в том, что сказал этот незнакомец Уолтеру Лейбэну. Он уже услышал достаточно, чтобы оправдать свое подслушивание до конца.

— У вас нет никаких поводов для волнения, — сказал Уолтер холодно, — вы не изволили побеспокоиться о дочери, для которой были самым снисходительным и преданным отцом. Она в безопасности.

— Да, я не сомневаюсь в этом, — ответил другой, хрипло смеясь, — в удивительной безопасности.

— Где бы она ни была, у меня есть все основания не отвечать на ваши вопросы о ней и ее местонахождении. Когда вы закрыли дверь дома перед ней той ночью, то поставили крест на всех своих правах по отношению, к ее любви, обязанностям, послушанию.

— Я бы никогда этого не сделал, если бы у меня не было достаточно веской причины. Вы не можете понять, что, сделав такую вещь, она не просто пошла против меня, как отца. Не было на Войси-стрит девушки лучше, чем наша Лу, пока вы не вошли в нашу жизнь. Она была прилежной, трудолюбивой, чуткой дочерью и вполне респектабельной молодой женщиной. Но с тех пор, как вы встретились на ее пути, она изменилась — все время, сидела с этими книжками на коленях каждую свободную минуту, читала всю ночь напролет, выводя из терпения старую леди чрезмерным расходом свечей. Было достаточно людей на Войси-стрит, заметивших ее перемену, и некоторые из них были добры ко мне, чтобы дать дружеский совет по этому поводу. «Неужели ты слеп, Джарред? — говорили они. — Неужели ты не видишь, что происходит?» Но даже когда они говорили мне о развитии отношений между вами и Лу, меня это не пугало. «Я знаю, что он добрый человек и к тому же джентльмен, — отвечал я, — если он уделяет нашей Лу столько внимания, то это значит, что он сделает ее своей леди. Я не опасаюсь его. Он надежен, как сталь». Вот, так я всегда говорил, мистер Лейбэн, так что не считайте меня лжецом. Я проделал путь из Лондона, чтобы задать вам главный вопрос. Вы хотите, чтобы моя дочь стала честной женщиной? Вы собираетесь жениться на ней?

Ответ Уолтера был тихим, и доктор не смог разобрать его.

Но ответная реплика незнакомца на длинную и обдуманную речь Уолтера была подобна грому.

— Подлец, мерзавец! — вскричал Джарред, угрожающе сжимая кулаки. — Я выясню еще этот вопрос с вами. Вы уходите с поднятой головой, но вы не знаете моего последнего слова!

В какое-то мгновение, казалось, что он применит силу, но в следующий момент он резко повернулся и быстро пошел вдоль края утеса вниз, к песчаному берегу. Уолтер стоял, как монумент, готовый к самому худшему. Он наблюдал за тем, как исчезает фигура Джарреда, затем медленно повернулся и столкнулся с доктором Олливентом.

— Вы добавили профессию шпиона к своим обычным занятиям, доктор Олливент? — спросил он после некоторого удивления.

— Я рад сказать, что слышал каждое слово вашего собеседника с того момента, как вы пересекли эту изгородь, — ответил доктор.

— Я поздравляю вас с приобретением столь ценных знаний по поводу моих дел.

— Многое удалось мне узнать о вас сейчас и вполне достаточно, чтобы еще больше укрепить меня в желании предотвратить вашу свадьбу с Флорой Чемни.

— Какое право вы имеете вмешиваться, вы! Не удовлетворившись тем, что могли бы присвоить себе богатство девушки, вы решили завладеть ею. Вы думаете, я с самого начала не видел, куда вы клоните? И вам очень хотелось бы обнаружить проявления неблагонадежного поведения для того, чтобы настроить мистера Чемни против меня. Хитрая игра, доктор Олливент.

— Я повторяю вам то, что сказал тот мужчина: вы подлец и мерзавец! — воскликнул доктор, бледнея от гнева. Он не осознавал, что в его ярости было больше личных чувств, чем справедливого обвинения против этого отвратительного грешника. — С самого начала я знал, что вы недостойны мисс Чемни. Я знал, что вы изменчивы и непостоянны, но до тех пор, пока я не знал то, что услышал сейчас, я держал язык за зубами. Вы думаете, что я буду: молчать теперь, когда знаю, что вы сменили ухаживание за мисс Чемни на обольщение невинной жертвы. Нет, лжец, ни один ловелас не женится на дочери Марка Чемни, пока у меня есть силы разубедить его.

Уолтер слушал обвинения мистера Гарнера с ледяным спокойствием, но упреки доктора Олливента сильно задели его. Этот последний выпад показался ему кульминацией обиды. Во-первых, доктор был его врагом с самого первого их знакомства, он недооценивал его способностей, отрицал его талант, наконец, он был его тайным соперником по отношению к Флоре. Это слово «лжец» было слишком невыносимо для его терпения. Уолтер поднял легкий камыш, который нес, и бросил его, едва не задев лица доктора. Затем вся ревность и ненависть Гуттберта Олливента, этот огонь, скрывавшийся, до сих пор в его груди, вырвался наружу. Доктор схватил свою жертву в объятия тигра!

— Я повторяю то, что сказал, — воскликнул он. — Лжец, ловелас, шарлатан! Вы никогда не будете мужем Флоры!

Хриплые слова срывались с его губ во время схватки. Доктор крепко держал художника, но Уолтеру удалось освободиться из его рук. В какое-то мгновение, казалось, что молодой человек одерживает верх, но доктор, чувствуя, что проигрывает, призвал на помощь науку и нанес сильный удар в голову противника, который заставил Уолтера пошатнуться и беспомощно, бессознательно попятиться назад. Художник, шатаясь, отступал на скользкий дерн на краю утеса, пока с криком ужаса доктор не увидел, что тот исчез из вида. Гуттберт Олливент стоял на утесе один, уставясь глазами в пространство перед собой и похолодев от страха. Мог ли он протянуть руку, чтобы спасти жизнь? Мог ли он, человек с железными нервами, потерять над собой контроль даже в такой ужасной ситуации?

Он ступил поближе к краю и заглянул вниз. Красная земля была разломанной и осыпавшейся, и большое ее количество рухнуло вместе с человеком. А тот лежал у подножия утёса, наполовину погребенный осыпавшейся глиной и едва различимый с той высоты, на которой находился доктор Олливент.

«Мертв, конечно», — думал доктор с отчаянием.

Он поспешил вниз по пологой стороне утеса, это отвело его довольно далеко от упавшего, но другой дороги к побережью не было, только так можно было добраться до Уолтера. На полпути к цели он встретил незнакомца, бегущего ему навстречу.

— Как это случилось? — спросил тот.

— Он мертв? — воскликнул доктор.

— Мертвее не бывает. Как он упал? Вы столкнули его? — вопрошал Джарред дружелюбным тоном, как будто сбрасывание молодого человека с утеса было весьма поощрительным занятием.

— Мы столкнулись с ним, он напал на меня, но не я на него. Я держался сколько мог, не вступая с ним в схватку… Но его неутихающая ярость заставила меня нанести ему удар в голову, который и оглушил его. Пошатываясь, он отступил назад, трава была скользкой…

— Да, — перебил его Джарред холодно, — это был лучший способ уладить вопрос.

— На что вы намекаете? Я не говорил вам ничего, кроме правды.

— Было бы неверно сказать, что я вам не поверил, — ответил Джарред примирительно, — но следователи и присяжные более дотошны, чем я. Они могут подумать о правдоподобности такого дела, в конце концов, они вообще могут не поверить вам. Они могут назвать такое маленькое происшествие непредумышленным убийством или, если присяжные окажутся тупоумными деревенскими продавцами, то могут посчитать вас и мародером.

— Они могут называть это так, как им вздумается. Я могу лишь рассказать им то, что сказал вам. Пожалуйста, позвольте мне пройти. Я хочу посмотреть, можно ли что-нибудь сделать для этого молодого человека.

— Да, ему нужен гроб и следствие по опознанию останков тела. Это, пожалуй, все, я полагаю, если конечно у вас нет желания установить ему надгробную плиту.

— Откуда вы знаете, что он мертв? — спросил доктор нерешительно. Странные и запутанные мысли вертелись у него в голове. Вряд ли было приятно стоять и осознавать себя виновником смерти молодого человека, все это походило на какой-то ужасный сон. Но хуже, чем дознание присяжных, чем суровость закона, было бы отвращение Флоры. Девушка могла бы посчитать его убийцей своего возлюбленного, разрушителем ее молодой жизни.

— Как я могу знать, что он мертв?! — отозвался Джарред презрительно. — Там налицо все признаки смерти — закрытые глаза, переставшее биться сердце, синие губы. Вы думаете, у него был шанс выжить, хотя бы один из миллиона, когда он упал с такого высокого утеса? А теперь, сэр, примите мой совет, совет человека, знающего мир, человека, наученного миром и понимающего, каким безжалостным бывает рок к оступившемуся в жизни человеку. Оставьте это дело так, как оно есть. Здесь очень уединенное место, и я не думаю, что до прилива тут пройдет хоть один человек вдоль утеса. Вода будет у его подножия через четверть часа, судя по всему. Когда это произойдет, вы можете быть спокойны, тело будет вынесено на берег другим приливом или унесено далеко в море, но не будет ничего, что могло бы связать вас с ним.

— Сейчас тоже не существует ничего, что могло бы связать меня с ним, — сказал доктор задумчиво, он, очевидно, был очень взволнован словами Джарреда.

— Но может быть очень много свидетельств против вас, если вы спуститесь вниз и, заведомо без очевидного успеха, попробуете вернуть мертвого к жизни.

— Почему вы так заботитесь о моей безопасности? — спросил доктор Олливент. — Вы, незнакомый мне человек.

— Не из-за человеколюбия. Я скажу вам больше и признаюсь, что был бы рад сделать услугу джентльмену, который сам мог бы сделать для меня другую. Я недружелюбный бродяга и вряд ли сделал бы доброе дело человеку только за его спасибо.

— Положим, что я откажусь от вашего совета, не видя нужды в нем?

— В таком случае я расскажу мою историю о смерти молодого человека и вполне может оказаться, что это не очень будет соответствовать идее о вашей невиновности в том свете, в котором вы ее себе представляете.

— Вы смогли бы соврать для того, чтобы меня повесили!

— Никоим образом. Я бы только описал то, что видел и слышал, находясь на берегу. О том, как я услышал голоса и вы при этом нервничали и говорили о том, что мистер Лейбэн никогда не сможет жениться на мисс Чемни, пока у вас есть силы помешать ему. Я поклянусь, что так оно и было. Затем раздалось топтанье ног наверху, так, как будто бы дрались мужчины и один из них сражался за свою жизнь, и затем я увидел, как мистер Лейбэн упал с утеса. Он рухнул почти у моих ног и был совершенно мертв. Все вопросы адвокатов на Оулд-Бэйли не заставили бы меня изменить хоть одно слово в этом рассказе.

Несомненно, такое повествование трудно было опровергнуть. Слишком много правды было в нем.

— Пойдемте, — сказал Джарред дружелюбно, так, как будто бы он знал доктора двадцать лет и был сильно привязан к нему, — вам следовало бы отнестись к такому делу, как это предложил я. Это был несчастный случай и вы очень сожалеете о нем, но нет никакого, проку причитать по поводу сбежавшего молока. Еще десять минут, и прилив будет полным, и не пройдет и получаса, как бедный малый будет тихо и спокойно отнесен в море. Вы идите домой, к своим друзьям, доктор Олливент, и чем быстрее, тем лучше, так, чтобы у вас было алиби на тот случай, если мистера Лейбэна сможет кто-либо увидеть.

— Откуда вы можете знать мое имя? — спросил доктор подозрительно.

— Я слышал его много раз. Я был другом Лейбэна до тех пор, пока он не испортил мою дочь, — и я знаю о вас и о молодой леди на Фитсрой-сквер. Я жил в этой деревушке последние два дня, ожидая подходящей возможности для разговора с молодым джентльменом, и видел вас всех вместе. Пойдемте, нам нельзя терять времени. Я должен вернуться на побережье и наблюдать. Вы идете домой?

— Да, я полагаю, что это лучшее, что я могу сделать, поскольку ничего не могу сделать для него, — сказал он, повернувшись к побережью. — Вы можете прийти ко мне на Вимпоул-стрит и получить плату За молчание.

Джарред побежал обратно к побережью настолько быстро, насколько ему позволяли ноги. Доктор посмотрел в задумчивости на море. Вода прибывала, но не так быстро, как ожидал Джарред, должно было пройти около часа до того, как место, на котором лежало распростертое тело, смогло бы покрыться морем.

Доктор взглянул на часы — еще не было четырех. Великие небеса, как мало прошло времени с того момента, как он отдыхал в тени изгороди, но как сильно изменилась его жизнь за один час!

Не было больше на земле такого человека, как Уолтер Лейбэн. Тот вопрос, который доктор часто задавал себе и однажды Флоре, о том, что он мог бы завоевать ее любовь, если бы не было художника, мог теперь разрешиться. Смерть расчистила перед Гуттбертом Олливентом дорогу. Он мог извлечь для себя выгоду из сложившейся ситуации.

Доктор медленно побрел домой с печально-радостной мыслью о том, что свадьба, которой он так не желал, никогда не произойдет, и что его никогда не позовут благословлять жену Уолтера Лейбэна.

Он любил слишком сильно, чтобы быть милосердным даже в такой момент. В сердце он был рад фатальному исходу, который положил конец всем мечтам художника о помолвке.

«Это была его ошибка, — думал доктор, — я не хотел, чтобы меня сбили с ног, как быка, применив грубую силу. Он знал, что был виновен, и это придавало мне силы. Спасибо Богу, что мне удалось услышать тот разговор и узнать о неблагонадежности этого человека до того, как было бы уже поздно спасать Флору! Спасибо Богу даже за такую ужасную смерть, если только он мог спасти ее от союза с распутником».

Доктору Олливенту казалось, что в случившемся явно угадывалась воля рока. Вряд ли что-нибудь, кроме смерти Уолтера Лейбэна способно было вырвать Флору из ее заблуждений. Для нее он должен будет оставаться прекрасным видением первой девичьей любви, не способным к совершению дурных поступков. Он должен был бы остаться тем холодным совершенством, которое присутствует в каменных статуях, не имеющих возможности спуститься со своего пьедестала.

Но он ушел! Она могла проливать по нему слезы, печалиться, хранить его в своей памяти, но не могла вернуть его себе. Было что-то радостное в этой мысли для доктора. Новая надежда поселилась в нём, совсем не похожая на его прошлые смутные мечтания. Олливент забыл то, насколько дольше женщина убивается по внезапно ушедшей любви, чем по любви, в которой она одержала верх или которая ей просто надоела, как могло надоесть старое платье.


Глава 16 | Проигравший из-за любви | Глава 18



Loading...