home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 2

Мистер Чемни привел свою дочь на встречу с миссис Олливент на следующий день. Доктора Олливента не было дома по причине ежедневного обхода своих пациентов. Миссис Олливент была готова к визиту гостей и с большим радушием приняла старого друга сына и его очаровательную дочь. Она еще переживала свою встречу с этими людьми, когда около семи часов вечера к обеду пришел Гуттберт.

— Они остались на ленч и пробыли со мной более двух часов. В жизни своей не видела девушки приятней, чем мисс Чемни. И отец, и она сама настаивали, чтобы я ее называла Флора.

— Хорошенькая? — задал обычный, вопрос мужчины доктор Олливент, хотя в голосе его звучало равнодушие.

— Я думаю, что ты вряд ли назвал бы ее абсолютной красавицей. Ее черты не следует оценивать с помощью каких-то правил или норм. Но у нее есть во внешности такая мягкость и свежесть, и, право же, ее невинность выигрывает больше, чем красота. По моему мнению, она само воплощение Люсси у Водворса.

Доктор Олливент пожал плечами.

— Я никогда не имел слишком восторженного мнения о Люсси Водворса, — сказал он, — девушки, которая была хороша на берегах Дав, но оказывалась совсем неприметной где-либо еще. Мне нравится красота сверкающая, блестящая, способная внушить восхищение и даже благоговейный страх подобно грозе в тропиках.

— Тогда тебя не привлечет мисс Чемни. Но она все же очаровательное маленькое существо.

— Маленькая! — воскликнул доктор презрительно, — наверное, просто коротышка, я полагаю, похожа на сточившийся графитовый карандаш.

— Нет, напротив, она скорее высокая, но очень худенькая. Большинство девичьих фигур…

— …угловаты, — пробормотал доктор.

— С некоторой томной грацией, подобной цветку на тоненьком стебле, нарциссу, например.

— Недостаточный тонус, я полагаю, — сказал доктор. — Хорошо, мама, я не могу сказать, что после твоего описания горю желанием встретиться с этой молодой леди. Однако если ты довольна, то это хорошо. Ты будешь для нее более ценным другом, чем я. А ведь ей нужны будут друзья, когда бедный Чемни покинет этот мир.

— Он выглядит очень больным, Гуттберт. Думаешь, ему действительно угрожает опасность?

— Я думаю, он проживет еще месяцев двенадцать, — ответил доктор.

— Бедный Чемни! И бедная девочка, это так трагично для нее. Она, кажется, так сильно любит его. Я никогда не видела таких сильных чувств между отцом и дочерью.

— Действительно! — сказал доктор, поедая обед со своим обычным спокойствием. Его сердце никоим образом не разбилось оттого, что друг его детства пришел к нему с печатью смерти на его геркулесовском теле. Он был не сильно опечален той трагической ситуацией, которая сложилась между отцом и дочерью; доктор уже привык к спокойному созерцанию таких сцен. Но был готов помочь сироте всеми своими силами, когда придет день тяжелой утраты. Он был готов защитить ее, как ее отец защищал маленького одинокого мальчика в школе Хиллерсли.

Доктор ждал своего первого выходного дня, чтобы пойти и навестить друга, наполовину по приятельской, а наполовину по профессиональной причине. Доктор Олливент ни в коей мере не намеревался получить от своего старого друга ни гонорара, ни другого вознаграждения. Мистер Чемни снимал большой дом на Фитсрой-сквер, едва ли сознавая, что это была не самая фешенебельная часть Лондона. Это было просторное открытое место. Марку казалось, что одна площадь похожа на другую. Когда занавески были задернуты и включены лампы, для него не существовало вопроса о том, называется ли эта площадь Фитсрой или Белгрэйв.

Дом был более великолепен, чем большинство окружающих его особняков. Холл был просторный, выложен черным и белым мрамором, с широкой лестницей, комнаты были большими, с высоким потолком. Колонны из черного мрамора поддерживали потолок в гостиной, облицовки каминов были украшены красивой лепниной. Это был дом, который при соответствующей обстановке мог бы быть весьма хорош. Но Чемни обставил его неумело, — в доме было только все самое необходимое для существования, как будто это был дом в пустыне. Купленные им вещи и мебель были подержаны. Выбирал он их случайно в различных магазинах подержанных вещей во время своих походов по ярко освещенным улицам — огромный сервант, стол, дюжину стульев, угрюмые портьеры на окнах.

Для его дочери, которая пришла в дом с голой скамьи и от соснового стола в пансионе, новое жилище показалось превосходным, кроме того, она была рада, что это ее дом. Она сказала своему отцу, что кое-что нужно поставить в гостиную, поскольку она выглядит несколько пустоватой по сравнению с гостиной у мисс Мэйдьюк в Ноттинг-хилле. Ведь та священная комната была украшена акварельными пейзажами, берлинскими покрывалами на стульях, восковыми фруктами и различными изделиями молодых леди мисс Мэйдьюк, и достигала своего настоящего совершенства в течение нескольких лет. Ни одна комната не могла расцвести, подобно Минерве, просто из головы простого обойщика.

— Папа, я должна сделать тебе несколько чехлов на стулья, — сказала Флора и немедленно купила несколько фунтов берлинской шерсти и дюжину ярдов холста. Чехлы для стульев строчились со скоростью ста или около того швов в день. Тем временем в гостиной на Фитсрой-сквер появился уж совершенно никчемный турецкий ковер, разбитый островками стульев и столов; все это было очень старомодно и совсем не подходило к дому. В комнате находились также широкий стол из красного дерева, четыре старинных стула из черного дерева с резными спинками, шесть стульев из палисандрового дерева, украшенные желтой медью, более или менее современная софа, письменный стол у задней стенки гостиной, где мистер Чемни писал письма и читал газеты. Лишь одна деталь изящества скрашивала эту нелепую обстановку — около центрального окна в гостиной мисс Чемни устроила маленький птичник: полдюжины канареек в большой клетке и австралийский попугай, сидящий под потолком на полированном медном кольце. Правда, канарейки почти не пели. Возможно, атмосфера Фитсрой-сквер не благоприятствовала пению, хотя при покупке птиц Флору убеждали в их вокальных способностях. В основном они весело чирикали, порхали, иногда даже пытались издавать слабенькую трель. Австралийский попугай издавал звук, подобный скрипу открывающейся двери, который он повторял с небольшими интервалами на протяжении дня, что явно доставляло ему удовольствие, как будто в этом он находил подходящее выражение своих чувств. Звук был отвратительным, но птица была очень красива, что и оправдывает ее, считала Флора, поскольку от птиц вообще можно ожидать чего угодно.

Флора стояла у клетки и наблюдала за канарейками, когда Гуттберт Олливент увидел ее первый раз. Ее отец отсутствовал во время его прихода и поэтому доктор Олливент решил увидеть молодую леди, не желая терять времени, затраченного на поездку в район Фитсрой, находящийся в значительном удалении от района его обходов на Мэйфеерской дороге, где были узкие улочки, маленькие дома с живущими в них старыми девами, полными стареющими холостяками, губящими себя обжорством и выпивкой. Он поднялся наверх, повторяя строчки из поэмы о девушке с берегов Дав, улыбаясь про себя сентиментальности матери и обещая себе самому не быть сентиментальным. Слуга открыл перед ним дверь в гостиную, и доктор Олливент зашел без объявления и увидел ее — Флору Чемни, которая, нагнувшись к клетке, занималась совсем увядшими канарейками.

«Все-таки моя мать была права, — думал он, признавая ее слова и глядя на Флору. — Она самая милая девушка, которую я мог видеть за всю свою жизнь».

«Милая» — это было слово, которое непроизвольно возникало у людей по отношению к Флоре Чемни. Маленький овал лица с большими серыми глазами, темные ресницы и брови с красиво наложенными тенями, густые каштановые волосы, обрамляющие прекрасный лоб, длинная тонкая шея, очень стройная фигура, точеные руки и ноги — в общем, скорее нежный, нежели яркий образ. Серое платье из мериносовской шерсти, узкий стоячий воротничок, голубая ленточка, свободно повязанная на шее — все это так шло ей. Но была еще у нее необычайная грация и мягкость, что напоминало Гуттберту Олливенту картину Груса, продававшуюся у Кристи и Мэнсана за одиннадцать тысяч фунтов стерлингов. На ней была изображена девочка, гладящая голубя.

Доктору не пришлось представлять себя самому. Флора подала ему руку и искренне улыбнулась.

— Вы можете быть только одним человеком на свете, — сказала она, — поскольку мы не имеем других друзей. Вы — доктор Олливент.

— Да, я доктор Олливент. И я очень рад, что вы считаете меня своим другом.

— Вы бы этому не удивились, если бы слышали, как о вас рассказывает папа. Он никогда не устает говорить мне о своем старом добром приятеле, каким вы были в грамматической школе Хиллерсли. Вы были просто вундеркинд в учебе. Если бы папа не говорил мне так много о ваших симпатиях к нему, я бы стала даже бояться вас.

— Бояться меня? Но почему? — спросил он, глядя на нее со скрытым восхищением и думая о том, что если бы он женился раньше, то мог бы иметь такую же дочь. А сейчас вряд ли у него может быть такая дочь.

— Потому что вы очень умный. У мисс Мэйдьюк, — продолжала Флора, уверенная в том, что доктор должен все знать о мисс Мэйдьюк, — я всегда боялась мисе Килсо, которая тратила все свое время, чтобы быть лучшей ученицей в классе. Она знала наизусть все даты событий, которые случились со времен Потопа, знала, чье имя с чем связано, знала гиперболы и художественные произведения и всегда получала лучшие оценки за каждый семестр!

— И после этого вам не нравятся умные люди? — спросил доктор, ласково улыбаясь услышанному.

— Мне они очень нравятся, но только, когда они хорошие.

— Музыкальны, например, или артистичны? — спросил он, сознавая, что он не способен ни к тому, ни к другому.

— Да, я люблю музыкальных людей и мне нравятся художники. Их живет так много по соседству с нами, а мы никого не знаем. Например, рядом с нами живет молодой человек, который, должно быть, талантлив, как Рафаэль, по крайней мере, у него волосы такие же, как у Рафаэля, и греческий нос.

— Я заключаю, что наука интересует вас менее?

Мисс Чемни сделала на лице гримасу, как будто эта мысль была для нее почти противной.

— Что могут вообще значить паровые двигатели, ткацкие станки и другие такие штуки? — спросила она с непосредственной детской решимостью, что делало ее наивные высказывания даже приятными для восприятия.

— Наука — это гораздо больше, чем просто паровой двигатель. Но вряд ли можно ожидать, что молодая леди заинтересуется этим, так же, как вряд ли можно ожидать, что цветок знает свое латинское название или ботанику. А я вижу, что вы любите птиц.

— Я пытаюсь составить им компанию, — ответила она, — пока папы нет. Но я нахожу это занятие скорее утомительным. Они кладут свои головы набок и чирикают, когда я разговариваю с ними, но когда мы на расстоянии, они перестают щебетать. Я уж действительно думаю, что попугай более интеллектуален, хотя издаваемые им звуки немузыкальны.

Попугай, который в течение разговора периодически скрипел, издал в этот момент особенно громкий звук, как будто в знак согласия.

— Я дала им имена своих любимых героев, — сказала Флора, глядя на канареек, — но боюсь, они не совсем могут их различать. Тот маленький толстяк с хохолком на голове — Викэ Вэйкфилд, тот, с черными крыльями — Гамлет, та маленькая бойкая птичка — Дэвид Копперфильд, яркая желтая птица — это Принц, который нашел в лесу спящую красавицу. Я не думаю, что он имел какое-то определенное имя в этой сказке, не правда ли? — спросила она, обращаясь к доктору так, как будто его познания в области сказок были совсем свежими, — поэтому я называю его Прекрасный Принц. Остальные — тоже сказочные принцы.

— И у вас никого не бывает, кроме птиц, когда отец отсутствует?

— Никого. Папины старые друзья — люди, которых он знал в детстве, живут в Девоншире. Он говорит, что у него нет желания встречаться с ними, поскольку у него не было большой привязанности к ним. Правда, у меня есть мои школьные подруги, и папа сказал, что я вполне могу встречаться с ними. Но, когда я шесть месяцев назад пошла к мисс Мэйдьюк, то там уже не было моих любимых подруг, а у меня не хватило смелости пойти к ним домой, чтобы найти их. Я должна была бы встретиться с их мамами и папами. Это конечно глупо, но у меня такой страх перед незнакомцами.

— Однако вы, кажется, совсем не испугались меня, когда я так неожиданно вошел сюда.

— О, это же совсем разные вещи. Папа так много мне рассказывал о вас, и ваша мама была так добра ко мне. И вы действительно выглядите как старый друг.

— Надеюсь, что всегда буду таким.

— Это так здорово, что вы доктор и что вы сможете помочь здоровью моего отца. Последнее время он не очень хорошо себя чувствует. Но ведь вы поможете ему, правда?

— Я сделаю для него все, что может сделать наука, чтобы помочь ему, — бодро ответил доктор.

— Наука может ему помочь? О, тогда я люблю науку всем своим сердцем. Как глупо с моей стороны, что я забыла о том, что медицина тоже наука! Я всегда думала, что медицина одна из самых грандиозных вещей в мире.

— Правда?

— Что может быть благороднее, чем искусство спасения жизни людей? Я преклоняюсь перед великими врачами.

Доктор был несколько тронут этим признанием — небольшой лестью, сорвавшейся с этих детских губ.

«Было действительно отлично, если бы я мог иметь такую дочь, несмотря на все трудности и неприятности семейной жизни», — думал доктор.

Короткий зимний день — один из первых дней декабря — заканчивался. Огонь тускло горел в камине, Флора была поглощена заботой о канарейках. Огонь от ламп тут и там освещал голые стены, комната выглядела большой, темной и пустой — довольно мрачный дом для такого человека, каким была Флора.

«Я сделал бы ее окружение более радостным, если бы она была моей дочерью», — думал доктор.

— Вы, должно быть, находите жизнь скучной в этом большом доме, когда отец отсутствует? — спросил он.

— Нет, — ответила она с улыбкой, которая, казалось, осветила ее лицо в сумраке комнаты. — Я никогда не думала, что это может быть скучным. Самое главное, что я счастлива мыслью о том, что скоро вернется ко мне мой отец.

«Хрупкое счастье, — думал доктор, — способное в любой момент поломаться».

— И потом, даже когда папы нет, хотя мне всегда жаль расставаться с ним даже на короткое время, я могу занять себя сама. У меня есть пианино в моей комнате наверху и мольберт.

— Вы рисуете? — спросил доктор, будучи сам не слишком образованным в этом деле и удивляясь тому, как много занятий может входить в образование молодой женщины.

— Я просто порчу много бумаги. Но это так прекрасно быть в местечке Рэтбоун, там можно оставаться всегда. И акварельные краски в маленьких тюбиках, которые нужно выдавливать. Так здорово рисовать ими.

— Я бы хотел увидеть ваши рисунки.

— Буду очень рада показать вам Их, как только закончу работать над ними, — ответила Флора с некоторым сомнением, — но боюсь, они вам не понравятся. Они на первый взгляд неплохи, и у меня есть ощущение, что я совершенствуюсь. Но затем вдруг все не получается. И странная вещь происходит: чем больше я работаю, тем хуже они получаются.

— Пейзажи или портреты?

— Ни то, ни другое. Недавно я пробовала рисовать человеческие фигуры мелками, это были нимфы у фонтана. Но мелки так пачкаются, а фигуры не кажутся интересными без одежды. Тише! Кажется, это папа стучит.

Да, это был Марк Чемни, вскоре поднявшийся по лестнице и буквально ворвавшийся в гостиную. Он тяжело дышал, но выглядел достаточно сильным для того, чтобы бросить вызов разрушающей его смерти. Но это был только контур его некогда геркулесовской фигуры, одежда свободно висела на его похудевшем теле.

— Все в порядке, — сказал он, обрадовавшись тому, что доктор Олливент и его дочь были вместе. — Я надеюсь, вы уже стали друзьями во время моего отсутствия?

— Мы были друзьями всегда, — ответила Флора, — с тех самых пор, как ты мне рассказывал о своей дружбе с доктором Олливентом.

— Ты, конечно, останешься с нами обедать? — спросил Марк, — а Флора споет нам, пока мы с тобой будем сидеть за бутылочкой вина.

Доктор колебался. Он был много читающим человеком и каждый свободный вечер был очень дорог для него. Да и мать будет ждать его к обеду. Нет, следует остаться, внизу у него стоит карета и он может послать домой человека с сообщением. Мать вряд ли сильно расстроится, ведь он, доктор Олливент, редко обедает без матери. Долг и дела кричали — обедай на Вимпоул-стрит, но желание остаться было так сильно, что он принял приглашение.

— Я никогда не пил вина после обеда, — сказал он, — но я останусь, чтобы послушать пение мисс Чемни.


Глава 1 | Проигравший из-за любви | Глава 3



Loading...