home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 21

Пришло время, когда пансион в Турлоу стал почти невыносим для одинокого ребенка с Войси-стрит. Ни один луч надежды не осветил скучной монотонной повседневной жизни. Те незначительные занятия в первой четверти, тот медленный и потому утомительный процесс, называемый мисс Томпайн получением образования, не могли удовлетворить интеллект, достаточно развитый для того, чтобы бороться с трудностями серьезного обучения. Девушка могла перемещаться по горе знаний быстрыми прыжками от скалы к скале, вместо того, чтобы медленно, как улитка, ползти по тропинке, указываемой мисс Сторкс, то и дело останавливаясь из-за непонятливости окружавших учениц.

Мысль о том, как мало она узнала за это время, выводила Луизу Гарнер из себя. Она могла бы вынести эту ссылку в столь недружелюбную обстановку, если бы ее прогресс был стремительным; если бы она чувствовала, что эксперимент Уолтера мог увенчаться успехом, и у него была бы причина быть гордым за ее прогресс через год или два, быть гордым за то, что он являлся ее протеже, даже если бы был уже мужем Флоры Чемни.

Но знать, что его деньги были выброшены впустую, что обучение продвигается необычайно медленными темпами и что не было ничего такого, что Луиза могла выучить быстрее сама, чем при помощи мисс Сторкс, — было для нее невыносимо. Вечерняя школа в Кэйв-сквер сделала бы для нее гораздо больше, чем учеба в этом пансионе.

Не суждено было сбыться главному намерению Уолтера. Ее не обучали быть леди. Единственный опыт общения с «леди» был связан с молодыми персонами, не признающими ее и наговаривающими на нее. Они, как правило, были хвастливы и надменны, громко разговаривали и пронзительно смеялись, кроме того, называли друг друга просто по фамилиям, не добавляя «мисс», и различные их интересы, по-видимому, основывались на материальных благах «их людей».

Луиза удивилась бы, если бы Флора Чемни — нежная и милая — не походила бы на то шумное сборище в пансионе. Возможно, каждая в отдельности, в теплой домашней атмосфере, девушки из дома в Турлоу и могли быть нежными и воздушными созданиями. Но все вместе они казались довольно грубыми. Луиза наблюдала за ними с удивлением и не видела для себя никакой возможности стать леди в таком окружении.

Однажды ее терпению пришел конец. Мисс Сторкс была выведена из себя глупостью и непослушанием маленьких детей и выместила свои чувства на бедной Лу, как всегда тихой и прилежной. Лу ответила на это, что само по себе являлось непростительной обидой в таком учреждении и шло против его законов. Мисс Сторкс сделала насмешливое замечание мисс Гарнер, в ответ на которое маленькие подхалимки громко рассмеялись, снимая раздражение учительницы.

Лу вскочила со своего места и швырнула книгу на стол.

— Я больше никогда не буду учиться здесь, — воскликнула она возмущенно. — Мистер Лейбэн платит деньги не для того, чтобы меня обижали. Он не заплатит более ничего.

Она выбежала из комнаты и поднялась в спальную комнату, слабо осознавая, какое наказание она может навлечь на себя столь открытым противостоянием.

Не прошло и десяти минут с момента ее ухода, как-она получила официальную записку, написанную на лощеной бумаге и врученную ей горничной.

Мисс Томпайн в своем послании представила свои замечания мисс Гарнер, услышав с большим прискорбием об ее экстраординарном поведении, и требовала, чтобы девушка была благоразумной и оставалась в своей комнате до тех пор, пока не научится управлять своими злыми чувствами и не отойдет от своего припадка, с тем, чтобы присоединиться к другим молодым леди. Последние два слова были подчеркнуты.

«У меня совсем нет желания присоединяться к таким молодым леди, как те, — думала сердито Лу, разорвав чопорное послание мисс Томпайн и выбросив из окна клочки бумаги, которые медленно падали на лужайку, растворяясь в летнем воздухе. — Я не хочу иметь с ними более ничего общего. Что за польза в моем пребывании здесь, когда я не делаю ничего полезного для себя, а лишь выбрасываю его деньги на ветер? Я должна уйти отсюда как-нибудь до того, как он сможет заплатить за другой семестр».

Она стала на колени перед открытым окном, глядя на яркое голубое небо, расстелившееся над серыми крышами старых домов, выложенных черепицей, с торчащими закопченными трубами дымоходов; она смотрела и размышляла над своим будущим. Она была озабочена не тем, как сможет привыкнуть к обществу учениц мисс Томпайн, а думала лишь о том, каким образом она могла бы покинуть это место.

Возможно, покажется странным, но это молодое существо не могло существовать, в атмосфере, лишенной любви. Для нее и на Войси-стрит никогда не Находилось большой любви, она не испытала на себе всей мягкости родительской любви и не была обласкана нежными улыбками бабушки. Но Джарред и миссис Гарнер хоть немного заботились о ней. И на них находила иногда минутная доброта. Она была «моей девочкой» и «моей попрыгуньей» для Джарреда, когда он пребывал в хорошем настроении. Она была «моей дорогой» для миссис Гарнер, когда дела шли гладко, и даже в худшие времена она являлась «нашей Лу». Она принадлежала им и в глубине сердца любила их, даже когда они были сердиты.

Здесь же до нее не было никому дела. Она была чужой, случайной личностью из низшего мира, вытолкнутой в этот «высший свет», и потому должна была чувствовать себя нежданной, непрошенной гостьей.

«Я не останусь здесь дольше, — сказала Лу, глядя на голубое небо со скользящими по нему облаками, — я убегу. Конечно, я не могу вернуться к отцу после того, как он выставил меня из дома. Я эмигрирую в Австралию. Где то место, где мистер Чемни заработал свои деньги? В Австралии. Мистер Лейбэн имел акции пароходства, корабли которого ходили туда. Я слышала, как он говорил об этом. Корабли перевозят тысячи эмигрантов в эту огромную необжитую страну, где для всех хватит места и пищи. Я поеду в Австралию. Говорят, что там всегда нужны слуги. А у меня неплохо получается работа, по дому. В свое время я весьма много этим занималась. И если бы мне там хорошо платили, то я, бы могла скопить какую-то сумму в течение нескольких лет и постепенно бы стала леди. Кроме того, у меня бы оставалась пара часов ночью, когда вся работа по дому уже сделана, для того, чтобы я могла почитать, как это было на Войси-стрит. У меня было бы время на то, чтобы самой заняться своим образованием, причем, я сделала бы это гораздо лучше, чем мисс Сторкс могла бы выучить меня за три жалкие года».

Эта импульсивная молодая персона была скора на принятие решений, особенно, когда у нее было для этого достаточно оснований. У нее были деньги — та банкнота, которую ей дал Уолтер. Об этом секретном запасе она думала с большой благодарностью в часы своего уныния. Банкнота являлась как раз той суммой, которая могла бы помочь осуществить ее намерение в любой момент.

Гонг к чаю прозвучал, пока она размышляла над своим необычным следующим жизненным шагом. Было шесть часов. Часа через два должно было стать совсем темно. Молитвы читались в восемь. Главные двери в школу не закрывались до половины девятого. Пока вся школа будет молиться в столовой, она должна была спуститься вниз с маленьким узелком с одеждой и тихонько выскользнуть во двор. Высокие железные ворота должны быть закрыты, но ключ находится слева, в замке, до тех пор, пока главная горничная не выйдет в полдевятого во двор и не закроет их на ночь. Каждый, кто подошел бы в это время к дому, был бы извещен скрипом петель, ключа в замке и лязгом цепей о своем несвоевременном визите.

Два часа, два тянущихся часа тишины — и она будет за пределами этого дома, на свободе. Она думала о белом корабле, о безграничных просторах моря, об океане, который ее глаза видели только на картинке. Она думала о тех простых и хороших людях, которые будут ее спутниками. У нее не было ни малейшего сомнения по их поводу. Она знала, какие добрые люди жили на Войси-стрит, какие они были дружелюбные, готовые помочь в любой момент, и постоянно интересующиеся судьбой друг друга. Конечно, они любили поскандалить, это надо было признать, могли покидаться камнями, но они и были готовы поднять побитую жертву, принести ее к себе домой, перевязать ей раны и успокоить после того, как выяснения отношений были закончены.

Было ли ее бегство предательским по отношению к Уолтеру, покровителю, желающему обучить ее и сделать леди? Возможно, и могло так показаться, но на самом деле все было не так. Ее уход отсюда являлся самым лучшим, что она могла сделать для него, — она должна была уйти с его дороги. И тогда бы он избавился от путаницы и тревоги. Он ведь с такой печалью смотрел на неё, был так взволнован и смущен во время их расставания, когда, казалось, все ее мужество покинуло ее и она разрыдалась у него на плече.

Лучше, гораздо лучше, если бы она была на другой стороне мира, поскольку только расстояние могло отделить ее от художника и его молодой жены. Лучше для него, счастливее для нее.

«Возможно, я и избавлюсь от любви к нему в Австралии», — думала она.

Принесли ужин для нее, но это лишь называлось ужином. На самом деле им оказалась пинта мутного, слегка теплого какао, кусочки черствого хлеба, слегка смазанного каким-то жиром, конечно, их было много, но они отнюдь не выглядели аппетитно. Мисс Гарнер даже не взглянула на все это.

Время шло, небо над крышами домов вначале стало желтым, затем красным и, наконец, багровым. Большой гонг прозвучал, призывая всех к вечерней молитве, тот самый гонг, резкий звук которого не раз отвлекал ее от обманчивых мечтаний. Она уже приготовила свой узелок, туго набитый и содержащий только то, что она рискнула взять с собой: белье, щетку и гребень, платье, пару туфель. Узелок был не очень велик, чтобы на него могли обратить внимание на улице.

Она еще раз проверила свое старенькое кожаное портмане. В нем по-прежнему лежали двадцатифунтовая банкнота и серебряный шестипенсовик, оставшийся от тех денег, которые отец дал ей для покупки новых перчаток.

Шесть пенсов нужно было заплатить за проезд в омнибусе до города. Но, оказавшись в городе, где она сможет переночевать? Ведь могло быть уже слишком поздно, чтобы попасть на борт корабля, идущего в Австралию. Кроме того, она слишком хорошо знала мир, чтобы представить себе, с каким подозрением могли посмотреть на ее двадцатифунтовую банкноту. Однако было возможно и то, что она сумеет найти ночлег в кредит и, разменяв утром банкноту, заплатить за него.

В худшем случае она могла просто побродить по тихим городским улицам до утра. Ее не пугала даже такая возможность. Она согласна была вынести что угодно, лишь бы уехать из этого дома с его недружелюбными обитателями. Ничто не могло помешать ее побегу. Она медленно спустилась вниз, прошла по притихшему дому, который должен был стать таким шумный через полчаса, когда девушки поднимутся наверх в свою спальню. Сейчас, медленно проходя через холл, она слышала важное бормотание мисс Томпайн.

Большую дверь нельзя было открыть или закрыть без шума, ее звук, казалось, потряс весь окружающий мир. Лу стремительно перебежала через дворик, напуганная таким звуком, быстро открыла ворота и побежала по лужайке, отделяющей пансион от дороги.

Очутившись на оживленной дороге, она почувствовала себя так, как будто худшее было позади. В это время как раз проходил красный омнибус, девушка окликнула его пронзительным голосом, на что кучер резко остановил лошадей, а Луиза, выбежав на дорогу, быстро и легко прыгнула на подножку экипажа. «Все в порядке!»— крикнул кондуктор, и Луиза почти влетела внутрь омнибуса, настолько стремительно лошади дальше поскакали по дороге.

— Мне нравится видеть, когда молодые женщины именно таким образом заходят в омнибус, — заметил восхищенный кондуктор, обращаясь к Луизе, — это совсем не похоже на нерешительность почтенных леди, заставляющих нас простаивать по пять минут, пока они приподнимут свои юбки и закроют зонтики.

— Этот омнибус идет в город? — спросила Лу, приходя в себя после столь стремительной посадки.

— Да, мисс. Меншон-Хаус.

Что должна была она делать после того, как попадет в Меншон-Хаус? Спросить дорогу к ближайшему кораблю, отплывающему в Австралию, или попытаться найти офис Маравилла и компании — большой корабельной фирмы, отправляющей эмигрантов в таких количествах, в каких обычно экспортируют сардины, и размещающей людей на суднах так плотно, что они едва могут поместиться туда?

Однако было уже слишком поздно для любого из этих вариантов. Она должна была либо найти себе ночлег, либо бродить по пустынным улицам, пока не настанет утро. Омнибус высадил ее у Меншон-Хаус после путешествия, показавшегося девушке довольно длительным. Это был путь через залитые светом улицы, имеющие веселый и привлекательный вид, особенно для человека, не видевшего ранее освещенного ночного города. У Меншон-Хаус Лу спросила дорогу к докам, но не могла объяснить, в какой именно ей нужно попасть, и поэтому получила несколько смутную инструкцию идти прямо через Корнхилл и затем вновь спросить дорогу.

Для Лу Корнхилл ничем не отличался от другой местности, и поэтому, не видя каких-либо особенных указателей, она пошла прямо через Лондонский мост. Перейдя на другую сторону реки, она побродила часа два, пока усталость не стала одолевать ее. Даже небольшой узелок с одеждой показался ей чрезвычайно тяжелым после того, как она поносила его столько времени. Она присела на ступеньках церкви Святого Георга, чтобы отдохнуть, но охранник сказал ей, чтобы она вставала и уходила.

Выпровожденная таким образом, она вновь пошла блуждать по лабиринтам улиц, которые, петляя и переходя друг в друга, вывели ее на старую кентскую дорогу. От старой кентской дороги она прошла к новой. Здесь она рискнула попросить в нескольких домах ночлег, совсем не боясь попасть в какой-нибудь притон. Маленькие неопрятные улицы имели довольно сомнительный вид, мрачноватые дома на них вполне могли оказаться каким-нибудь пристанищем. Газовые лампы и широкая дорога показались ей в большей степени вызывающими доверие. Она остановилась перед одной кофейной, которая как раз закрывалась на ночь, это было место, где не продавали спиртных напитков, а торговали лишь чаем, кофе, какао, а следовательно, этот дом был достоин доверия. Здесь она сказала, что хотела бы снять себе спальню и была ободрена видом хозяйки, которая казалась честной и доброй. Лу показала ей свою банкноту, как документ, свидетельствующий о ее респектабельности.

— Это все деньги, которые есть у меня, — сказала она, — и я бы могла их разменять, если бы вы могли сказать, где я могу это сделать.

— Если она не фальшивая, я могу разменять сама, — сказала хозяйка. — Вам не следует бояться, что я обману вас. Я содержу этот дом уже пятнадцать лет, а до этого он принадлежал моему отцу. Но как такая молодая девица, как вы, может ходить с двадцатифунтовой банкнотой, бродя одна в такое время?

— Я собираюсь эмигрировать, — ответила Лу. — У меня достаточно денег, чтобы я могла оплатить свой проезд. Я собираюсь в Австралию, работать слугой.

— И чтобы найти себе мужа, я полагаю. Это основная причина, по которой эмигрируют молодые девушки.

— Нет, — ответила Лу со вздохом, — Нет никого в целой Австралии, кто мог бы стать моим мужем.

Луиза доверила банкноту хозяйке не без опасения оказаться жертвой лондонской пройдохи. Но лицо женщины казалось очень честным, да и дом находился в хорошем месте. Служанка принесла ей ужин: кусочек жареной говядины, рогалик, кусочек масла и большую кружку кофе. И отдых, и еда оказались весьма кстати для нее в данную минуту. Она ведь ничего не ела с часу дня и так долго бродила. Было так приятно сидеть, в освещенной гостиной, где все было мило и аккуратно расставлено и где большой полосатый хозяйский кот умывался на коврике перед камином.

Лу съела свой ужин, благодаря про себя хозяев и провидение за такое прибежище в этом большом ужасном городе, ужасном по причине недостаточного знания его и из-за того, что девушка слышала очень много страшных историй о его коварстве. Она улыбнулась при мысли о том, как ей легко удалось ускользнуть от мисс Томпайн. Возможно, за ней поедут в Лондон и будут искать ее, разъезжая в кэбах. Вряд ли им удастся найти ее на новой кентской дороге, проследовать тем же запутанным путем, которым прошла она, чтобы найти себе это тихое пристанище.

Хозяйка дома вернулась спустя двадцать минут и положила перед ней девятнадцать соверенов.

— Вот, — воскликнула она, — я разменяла деньги для вас, но это была не простая задача в столь позднее время, должна я вам сказать.

Лу была чрезмерно благодарна, а еще спустя четверть часа она тихо засыпала в комнате на втором этаже, окунаясь в более приятный сон, чем тот, который она знала, находясь в холодной обстановке пансиона.

Она попросила разбудить ее пораньше и поднялась в шесть часов, при первых звуках жизни в доме. Она съела завтрак и, расплатившись за услуги, оказанные ей накануне, покинула дом в семь часов, вежливо распрощавшись с хозяйкой, которая показала ей ближайшую дорогу к Темз-стрит, где Луиза должна была найти офис мистера Маравилла, корабельного брокера, чьи корабли курсировали между Лондоном и Брисбэном, перевозя огромные массы бедных людей.

Она пошла туда вдоль великой реки, все еще неся свой узелок, нашла контору и около часа прождала до ее открытия. Здесь она оплатила половину своего будущего проезда — восемь фунтов — и получила билет, обеспечивающий на первое время всем необходимым снаряжением несчастных эмигрантов.

Она видела и самого Джона Маравилла, распечатывающего письма и телеграммы со скоростью паровой машины и отдающего приказы своим четырем клеркам, записывая их на досках, пока служащие сновали туда и сюда. Аккуратный и деловой офис, шкафы из полированного красного дерева. Другие конторы, поменьше и побольше этой, открывались в соседних зданиях: зеркальные стекла, изобилие света, много свободного места и огромное количество энергии — живой и стремительной, подобной перекатывающейся ртути, — были характерными признаками подобных заведений.

Мистер Маравилл сам снизошел до того, чтобы обратиться к одинокой подательнице заявления, удивленный появлением девушки, так сильно отличающейся от основной массы эмигрантов.

— Вы собираетесь ехать одна? Хорошо, вы не могли сделать ничего лучшего. Там совсем неплохо, заработная плата в три раза больше, чем в Англии, баранина по три пенса за фунт, превосходный климат, изобилие мужей. Посодействовать в путешествии? Нет, платите сами. Странная девушка. Ну, ничего. В Австралии хорошо. И никогда не вздумайте возвращаться обратно, никто этого не делал. Джон, сделайте билет этой молодой леди. Вы пришли вовремя. Блэкволская железная дорога доставит вас к западным индийским домам. Спросите там о «Земле обетованной» и не стоит терять времени. Это судно должно быть отбуксировано в Грэйвсенд сегодняшним полуднем. Покажите свой билет и получите снаряжение. Всего хорошего.

Лу еще не пришла в себя, когда обнаружила, что стоит на улице с загадочным билетом-паспортом. Хотя она и стояла на лондонской улице, но чувствовала, что не принадлежит ей, не является больше частью этой деловой жизни, что она уже изгнанница. Мысль о том, что она так настойчиво хочет эмигрировать, вдруг причинила ей сильное душевное страдание. Что это за таинственные связи с родной землей? Оставить ее — все равно что проститься с мужем, другом.

Всю ночь и утро лил сильный дождь и Темз-стрит была в грязи, но эта ее грязь и слякоть не шла ни в какое сравнение с болотом западных индийских доков, к которым Луиза подошла со станции. Здесь все действительно было пропитано грязью, и ей открылся новый мир громадных кораблей, их высокие прямые мачты уходили в летнее небо, разноцветные флаги развивались на фок-мачтах, перекинутые с бортов суден трапы не оставались подолгу пустыми: товары грузились и разгружались, громоздились в огромном количестве бочки, горы сандаловых деревьев лежали повсюду, груды шерстяных мешков были разбросаны тут и там.

Лу несколько раз пришлось спросить дорогу, показывая свой билет как документ, свидетельствующий о правомерности ее пребывания в этом незнакомом мире, прежде чем она добралась наконец до длинного низкого сарая, где комендант раздавал снаряжение эмигрантам: кровати, маленькие жестяные кружки, ножи, ложки и вилки из блестящего британского металла, которые бы не рискнули положить к себе на стол даже люди среднего класса, немного скобяных изделий, мыло, одежду: голубую шерстяную фуфайку и молескиновые брюки для мужчин и серую ткань для женщин, поддеваемую под платья и юбки.

На этом складе царила настоящая предотправочная суета. Клерк сидел за столом, записывая имена эмигрантов, номера их будущих коек, здесь были и семейные парочки; количество людей в некоторых семьях выражалось дробными числами, причем половинками считались маленькие дети. В этом месте оказались и просто одиночки, и молодой сельский рабочий, бледный механик, молодая женщина и много других людей, собирающихся пересечь земной шар в поисках лучшей жизни.

Эмигранты прошли по сходням с ограждениями, напоминающими перила при входе в парижский театр. Затем они получали номера своих коек, затем проходили к мистеру Свону, распределяющему их снаряжение: сначала узкие соломенные матрасы, обшитые новым тиком, еще пахнущие мануфактурой, затем набор посуды, включающей кружку, тарелку, тазик, ножи и, наконец, три или четыре кусочка мыла, ну и для некоторых выдавали молескиновую материю и фуфайки.

Он был ярким, приятно выглядевшим джентльменом, этот мистер Свон, с дружелюбным улыбающимся лицом, которое казалось более молодым, чем должно было быть в его годы. Он провел свою жизнь, распределяя снаряжение среди эмигрантов, вручая им кастрюльки и матрасы, но никогда не помышляя о том, чтобы эмигрировать самому, он смотрел на эмиграцию как на самую милую вещь в мире, это была как бы судьба, для которой все рождались, а те, кто все же не уезжал, просто лишали Австралию дополнительных жителей. Мистер Свон выселил бы все население Британских островов и, снабдив кастрюльками, послал бы его на Юг в поисках счастья. Он был большим поклонником Шекспира, и строчки стихов этого поэта были у него на устах, он просто не мог не процитировать некоторые из них, раздавая снаряжение эмигрантам. Здесь слышалось бряцание кастрюль и кружек, хруст соломенных матрасов, людской гул. Тут и там шатались под тяжестью матрасов для семьи эмигранты, и над всем этим царил веселый голос мистера Свона, цитирующего Шекспира. А после полудня этот почтенный джентльмен отправился в Грэйвсенд, на борт «Земли обетованной», где можно было видеть его раздающим кастрюли.

— Ну вот, сегодня я сделал неплохую работу, — сказал мистер Свон, когда проверил число квитанций на снаряжение, выдаваемое им. — Подождите, молодой человек, теперь можете проходить со своими матрасами. Ну, моя прекрасная, ваши дела привели вас к нам? — говорил он, обращаясь к Луизе, которая в этот момент приблизилась к прилавку. — Уезжаете одна? Устали от этой страны, я полагаю. Отлично. Ну вот вам, моя дорогая, одна тарелка, одна кружка, две ложки. Женщины находятся в кормовой части судна. Вот вам матрас, моя дорогая, — конечно, он слишком тяжелая ноша для вас.

Лу схватила матрас, как могла, все еще сжимая в руке и свой узелок, и стала пробираться к выходу. Молодой эмигрант, ирландец довольно приятной наружности, помог ей нести тяжелую ношу и пообещал донести ее до борта судна.

У пирса стояла «Земля обетованная» — огромное судно черного цвета с позолоченной полоской по бортам и с позолоченными буквами названия на носу. На борту царило необычайное оживление и толчея. Пассажиры яростно атаковали трап, неся свои пожитки, офицеры корабля бегали тут и там, матросы кричали друг на друга, грузы поднимали на корабль, на стапелях стояли государственные инспектора, представляющие все структуры эмигрантских служб, хотя сами эмигранты никоим образом не выглядели беззащитными. Какую бы боль они ни могли испытать впоследствии, когда последняя линия земли скроется от них и придет чувство расставания, сейчас они были слишком заняты, чтобы расстраиваться по этому поводу. Маленькие дети издавали слабые вопли, напуганные странной сценой посадки, однако отцы и матери, парни и девушки выглядели вполне счастливыми, новизна ощущений, казалось, настраивает всех на хороший лад, и веселые жизнерадостные голоса звучали над сутолокой сборов.

В час дня выстроилась большая очередь перед камбузом, и сотни натруженных рук, держащих миски, выданные мистером Своном, протянулись к аккуратному негру, наполняющему их жареной говядиной и вареной картошкой. В течение многих недель этот спокойный темнокожий человек должен был вершить людскими жизнями и из толпы можно, было услышать энергичные крики: «Теперь, доктор, моя очередь». Распределение еды вскоре было окончено, отдельные семьи уселись за чистые сосновые столы, люди выглядели вполне довольными своим положением и отдавали должное своей первой трапезе на корабле. Мужские котелки и женские шляпки были повешены на деревянные колышки над узкими кроватями, багаж для путешествия был рассортирован и уложен, дети бегали взад и вперед по темным каютам, все еще удивляясь такому странному плавающему дому.

Лу была отведена в часть корабля, занимаемую женщинами, и оказалась вверенной почтенной матроне, проведшей уже десять лет в плаваньи по океану. Она задала мисс Гарнер огромное количество вопросов: почему она оставляет Англию, чего хочет и так далее, на которые та с трудом находила, что ответить. Но в конце концом все же нашла что сказать, и матрона, которая ужо слышала очень много объяснений, чтобы обращать внимание на детали, осталась вполне удовлетворенной. Лу пробралась в свою часть каюты и легла на матрас. Конечно, здесь было гораздо меньше места, чем в просторной спальне пансиона в Турлоу, однако Луиза не сожалели о покинутом «благополучии». Девушки здесь были гораздо более низкого происхождения, чем мисс Портслэйд и ее подружки, но они выглядели вполне опрятными, хорошо одетыми, дружелюбными и добрыми. Некоторые из этих молодых беженок собрались вокруг Лу и пригласили ее подняться на палубу и понаблюдать за вновь прибывающими и за приготовлениями к отправлению, но мисс Гарнер не очень хотелось совершать такую вылазку.

— Я очень устала и останусь здесь до тех пор, пока корабль не отправится, — сказала она, опасаясь того, чтобы кто-либо из дома в Турлоу не смог выследить ее и не поднялся бы на борт, чтобы забрать.

— Что! У вас нет друзей, которым вы хотели бы сказать до свидания? — спросила жалостно одна розовощекая девица.

— Нет, мои друзья живут слишком далеко.

— И мои тоже, — сказала одиннадцатилетняя эмигрантка, которая в одиночку проделала путешествие из Ньюкастла и собиралась попасть в Брисбэн, чтобы присоединиться к некоторым своим преуспевающим родственникам. — Папа и мама бедно живут в Ньюкастле, а нас, детей, так много, а дядя и тетя весьма преуспели в Брисбэне, и поэтому тетя написала, что если родители могут отправить меня к ней, то она охотно примет меня. И вот я еду одна.

Когда эта маленькая девочка рассказывала свою историю, один веселый мужчина с круглым румяным лицом, яркими искрящимися глазами пробирался через группы девушек морской походкой, чтобы увидеть, что все идет гладко и в этой части его корабля. Это был капитан Бенбоу, хозяин «Земли обетованной», человек воплощающий в себе добрый характер и хорошее настроение. Он был круглым, как бочка и, казалось, так и пышет добротой и радостью. Это был его десятый рейс в Австралию, и его имя стало дорогим и близким сердцу словом среди фермерских участков новой колонии; во многих, письмах домой эмигранты убеждали своих друзей путешествовать именно на «Земле обетованной».

Капитан Бенбоу выслушал рассказ маленькой девочки с отцовской улыбкой на губах и погладил ее по курчавой головке, дав указания матроне быть особенно внимательной к самым младшим. «Если она захочет что-либо необычное, то дайте мне знать, — сказал он, — и тогда все будет выполнено для малышки».

Лу сидела в углу и знакомилась с маленькими эмигрантами, пока над головой раздался шум топающих ног и другие звуки предотправочной суеты. Она была рада общаться с тем, кто был более слабым и беспомощным, чем она, кому она могла помочь. Эта маленькая крестьянская девочка, конечно, казалась весьма далекой от светских манер Турлоу-дома, но для Лу это вовсе не имело значения.

Около четырех часов пополудни раздался тяжелый стук перемещаемых трапов и громкое бряцание поднимаемого на цепи якоря. Корабль покинул доки.

— Давайте выйдем на палубу, — воскликнула маленькая девочка, и Лу последовала не столько своей воле, сколько желанию ребенка, выбежала наверх, чтобы увидеть город, ставший ее последней колыбелью в этой стране.

Корабль начал медленно двигаться, идя на буксире маленького пыхтящего пароходика, выглядевшего крохотным моллюском по сравнению с гигантским судном. Пирс был переполнен провожающими: мужчины размахивали шляпами, женщины — платками, некоторые плакали, глядя на людей, находящихся на палубе корабли, которые пытались ободрить провожавших своими улыбками. На воде появлялись волны по мере того, как корабль набирал скорость. Раздавались последние крики прощания, которым с палубы вторил мощный гудок, и вот «Земля обетованная», покинув доки, вошла в широкон русло реки, и Лу почувствовала себя изгнанницей.

«Будет ли он расстроен, когда узнает, что я исчезла», — спрашивала она себя.


Глава 20 | Проигравший из-за любви | Глава 22



Loading...