home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 29

Любой из тех людей, кто был допущен в таинственные недра дома мистера Гарнера в это время, вряд ли смог бы не заметить перемен в его жилище, даже в нем самом, хотя эти изменения были почти неуловимы. Однако Джарред Гарнер редко кого приглашал к себе в дом, если только на то не было веской причины, связанной с его интересами. Лишь немногие обладали привилегией общаться с Джарредом, среди них был и мистер Лейбэн. Конечно, у Гарнера были друзья и союзники, но он имел обыкновение встречаться с ними в тавернах, находящихся неподалеку от дома, где их разговоры могли быть более свободными, чем в его собственных апартаментах.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь сплетничал о моем доме, — замечал обычно мистер Гарнер, такое откровение было не совсем лестным для его компаньонов.

Так уж случилось, что произошли некоторые перемены в жизни Гарнеров, обитающих на Войси-стрит. Зеваки и сплетники заметили тот факт, что миссис Гарнер стала покупать больше мяса, чем в прежние годы, и что Джарред стал приходить домой пьяным гораздо чаще и работал меньше, о чем свидетельствовали темные окна дома по вечерам вместо веселого огонька керосинки, освещавшего его рабочее место в прежние дни.

Таким образом, обитатели Войси-стрит позволили себе предположить, что в семье Гарнеров улучшилось благосостояние. Вряд ли продажа поношенной одежды пошла у них лучше, чем раньше; безвкусные платья по-прежнему висели в окнах магазина, и все реже звенел колокольчик у входной двери. Быть может, Гарнеры получили наследство и на них осыпались золотые плоды с дерева судьбы? На этот вопрос обитатели Войси-стрит отвечали отрицательно: о наследстве старая миссис Гарнер немедленно бы все рассказала. Об этом можно было бы услышать в скобяной лавке, в баре «Королевская голова», где миссис Гарнер бывала ежедневно, приходя сюда за пивом. Нет, было что-то таинственное в источнике доходов Гарнеров, что-то, о чем обитатели Войси-стрит не могли догадаться.

Если бы особенно любопытные могли войти в круг семьи Гарнеров, то они смогли бы увидеть, что их благосостояние зиждется на не вполне чистых средствах.

Раньше Джарред был готов делать до изнеможения свою работу, а затем, устав от своего труда, он подолгу слонялся по улице. Теперь же такие вспышки работоспособности были необычайно редки, руки стали менее крепкими, а глаза менее острыми. Он стал пренебрегать некоторыми своими покупателями как в скрипичном, так и в картинном ремесле. Сейчас он подолгу проводил время над картиной для человека, которому он раньше даже боялся предложить свои услуги. Словом, Джарред Гарнер, никогда не ступавший честным путем, находился теперь на пути к своей гибели.

Миссис Гарнер заметила это и начала горевать над столь стремительным падением своего сына и много раз плакала, думая о неожиданных поворотах судьбы. Конечно, у них сейчас было меньше трудностей со счетами на воду, чем раньше, и хорошие порции мяса заменили такую пищу, как рубец, сосиски и овечьи головы. Но даже это изобилие не вызывало удовлетворения у миссис Гарнер, потому что существовала атмосфера беспокойства вокруг жизни Джарреда, волновавшая ее больше, чем все трудности прошлой жизни.

Возможно миссис Гарнер чувствовала все эти тревоги из-за того, что не имела возможности поделиться ими с кем-нибудь. Луиза же исчезла из этого маленького дома, и никто на Войси-стрит не знал, куда она отправилась. Лишь однажды ранним утром два года назад несколько людей видели кэб, Войси-стрит вообще-то не очень славилась ранними подъемами, в кэб поместили чемодан и большую коробку от шляпы, причем обе эти вещи были совершенно новыми, и видели также, что Луиза садилась в кэб, в то время как Джарред, стоя в одной рубашке и тапочках, давал инструкции кэбмену. Затем отец и дочь расцеловались и на этом расстались, и с того дня никто больше на Войси-стрит не видел Луизу Гарнер.

Миссис Гарнер, когда ее подруги задавали вопросы о Луизе, отвечала, что девушка в положении, после чего некоторые из них начинали сплетничать и говорили, что не очень-то любят всякие тайны и были склонны думать, что старая миссис Гарнер не стала бы рассказывать такие вещи о своей темноглазой внучке, если бы не было чего-то, из-за чего она должна была прятать ее от мнения публики.

Дом, точнее, та его часть, которую снимали Гарнеры, стал совсем унылым без быстрых шагов Лу, напевания песенок и мелькания ее загорелого лица, когда девушка, как ветер, перемещалась по комнатам. Наемная служанка, выполняющая работу Луизы за полкроны в неделю и за обеды, была рыжеволосой, с белыми ресницами, немного глуховата, медлительна в движениях и склонна к хронической простуде.

— Это был мой жребий — потерять всех тех людей, которые находились рядом со мной, — заметила как-то миссис Гарнер грустно, заняв свое место за обеденным столом.

Джарред, мучившийся уже долгое время непрекращающимся кашлем, немытый, непричесанный и носящий свой любимый неглиже — костюм, состоящий из поношенной рубашки и котелка, зевнул и потянулся, равнодушно оглядывая стол, на котором находились зажаренные телячьи лопатки и пикантный луковый соус.

— Да, но во всяком случае ты еще не потеряла меня, моя старушка, — сказал он между зевками.

— Я не совсем уверена в этом, Джарред, — жалостливо проговорила мать. — Да, мы спим под той же крышей, правда, и в те часы, когда все работают, ты еще здесь, правда, без особого аппетита и поэтому я думаю, что еще не потеряла тебя. Но ты сейчас не тот Джарред, что был раньше.

— Ах, — произнес Джарред беззаботно, — все меняется — это основной закон природы. Завтрашний день никогда не может быть похожим на сегодняшний. Ничто так не вечно, как изменчивость.

— Я бы не стала жаловаться на происшедшие в тебе перемены, Джарред, — пробормотала миссис Гарнер, глядя беспомощно на блюдо с мясом, которое ей передавал сын, — если бы я знала их причину, понимала бы, в чем дело. Но я не могу, не могу. Нет такой матери, которая бы знала о своем сыне меньше, чем я. Ты тратишь наш месячный доход задолго до того, как заканчивается месяц, и затем, когда в доме нет ни пенни и нет никаких источников для заработков, ты вдруг уходишь куда-то вечером и возвращаешься ночью довольно пьяный с карманами, полными соверенов.

— Прекрати это нытье — закричал резко Джарред. Спящий до этого тигриный норов вдруг проснулся в нем. — Я не думаю, что у тебя есть причины для того, чтобы жаловаться. Сейчас ты живешь лучше, чем жила когда-либо, сколько я себя помню. Тебя не мучает сборщик налогов, не тревожит из-за не вовремя выплаченной ренты владелец дома, ты можешь, наконец, закрыть завтра свой жалкий магазинчик, если пожелаешь, сложить руки, сидеть у камина и ничего не делать, только ворчать, а это ты будешь делать до тех пор, пока у тебя есть язык. Какое тебе дело до того, откуда у меня деньги или что я с ними делаю, если я обеспечиваю тебя хорошим домом и кормлю тебя прекрасной едой?

— Все это очень хорошо, Джарред, но этого недостаточно для матери, ее заботы не так легко снять. Я хочу узнать, откуда у тебя деньги.

— Я иногда много работаю, не так ли? — пророкотал мистер Гарнер, отталкивая от себя тарелку после тщетной попытки выразить свою признательность по поводу прекрасно приготовленной овечьей лопатки.

— Очень хорошо, что ты можешь зарабатывать своей старой работой, Джарред.

— Ну вот, теперь, во всяком случае, ты знаешь, откуда у нас берется большая часть денег.

— Я знаю, что у нас в год есть три сотни фунтов, были также карманные деньги — все это могло обеспечить нас комфортом и более респектабельным обществом, чем то, которое существует на Войси-стрит, если бы ты не был столь опрометчив.

— Оставь ты свое респектабельное общество! Что толку от него, когда там старые девы все время поют псалмы и всегда бы прислушивались к шагам на улице, чтобы поймать меня, поздно возвращающегося домой. Это просто гнездо сплетниц, где нормальный мужчина не может пропустить стаканчик виски или просто постоять на крыльце вечером с трубкой в зубах без того, чтобы не вызвать поток пересудов по поводу его персоны. Если мне когда-нибудь и придется покинуть Войси-стрит, то я скорее пойду на войну, чем туда, куда ты захочешь.

— Я чувствую, — сказала, всхлипывая, миссис Гарнер, — я чувствую — что-то нависло надо мной. Ты будешь следующим, кто покинет меня.

— Я сделаю это очень быстро, если ты не будешь придерживать свой язык, — ответил резко Джарред, — Я не хочу все время слышать печальные вздохи, сделай свою жизнь лучше, если можешь. Большинство женщин на твоем месте чувствовали бы себя счастливыми после того подарка судьбы, что был преподнесен нам год или два назад.

— Однако это не сделало мою жизнь лучше, Джарред. Этот подарок лишь украл у меня родню, о которой я могла заботиться, остался лишь ты, но мы с тобой стали еще дальше друг от друга, чем были раньше.

— Такие слова я считаю слишком напыщенными, — ответил грубо Джарред. — Если ты думаешь, что я буду сидеть дома и хандрить, когда у меня в кармане есть шиллинг, который можно потратить на вечер в «Зайце и гончей» или на место в партере театра пародий, то ты хочешь очень многого. Человеческая природа есть человеческая природа, и я тоже человек и не в состоянии удержаться от некоторых слабостей.

Миссис Гарнер вздохнула и прекратила жаловаться. Она знала Джарреда слишком хорошо, чтобы не понимать того, что было слишком опасно продолжать с ним этот разговор. Тарелки и чайники, летающие как метеоры по комнате, нередко замечали в доме Гарнеров с улицы.

Прошел еще один год — второй год семейной жизни доктора Олливента, и казалось, что Джарред становился все менее склонным к ежедневней работе. Пыль толстым слоем лежала на его инструментах, маленькие баночки и горшочки с маслом, лаком и скипидаром, тряпки, губки и фланельки беспорядочно громоздились на столе в комнате на первом этаже, которая являлась его мастерской, спальней, а также гостиной, здесь же Уолтер рисовал «Ламию». Полотно этой картины все еще стояло здесь, повернутое изображением к стене, картина была пыльной, заросшей паутиной, незаконченная и забытая всеми, она напоминала некие развалины и разбитую жизнь.

По мере того, как шло время, Джарреду все меньше нравилось работать и все больше хотелось развлекаться. Он расширил круг своих знакомств, и женщины все чаще стали посещать его дом.

Он уже начал подумывать о скачках и ходил даже в Хэмптон на бега вместе с веселым обществом, носил белую шляпу и голубой галстук и вообще стал одеваться щеголевато и все больше нуждался в деньгах.

Три сотни фунтов в год являлись тем доходом, который мистер Гарнер получал из неизвестного источника, однако и этих денег было недостаточно, чтобы поддержать такой образ жизни. К несчастью, так уж случается со всеми такими весельчаками, которые ищут счастья лишь во внешнем окружении и для радости которых необходима поддержка в виде непрерывных забав, что день удовольствий обычно стоит больше, чем неделя нормальной размеренной жизни. Развлечения Джарреда, Хотя и довольно простые, стоили дорого и поэтому доход, который в руках миссис Гарнер мог обеспечить им спокойную беззаботную жизнь, Джарред растрачивал весьма стремительно, что оставляло некоторые печальные бреши в Хозяйстве. Такие периоды отсутствия денег особенно раздражали Джарреда, а его норов никогда не знал обуздания, и с самого раннего детства мистер Гарнер был таким же стремительным, диким, как мустанг в прериях Техаса, сейчас же он стал еще более ужасным под постоянным действием алкоголя. Даже миссис Гарнер воздерживалась от своих причитаний, когда Джарред был не в духе, а приступы его меланхолии продолжались теперь гораздо дольше, чем раньше, и были меньше подвержены благотворному влиянию горячего ужина и джина. В такое время она была особенно учтива с ним и иногда даже молчала, очень хорошо зная, как легко самый слабый вздох мог бы разжечь в нем бурю страстей.

Было начало июня, в это время Войси-стрит переполняли крики торговцев скумбрией, когда мистер Гарнер пришел домой вечером с мрачным видом и отдаленными признаками начинающего нарастать бешенства, Столь раннее возвращение к домашнему очагу уже само по себе свидетельствовало о его пустых карманах, если бы сейчас у него были деньги, то он наверняка бы отправился в кабак «Заяц и гончая» или в «Королевскую голову», чтобы развлечь себя стаканчиком-другим джина и обсудить скакунов на предстоящих скачках в Хемптоне.

Слишком хорошо миссис Гарнер знала значение нахмуренных бровей сына, когда тот, открыв дверь в гостиную, прошел мимо нее, не говоря ни слова, и уселся а свое кресло у потухшего камина. Мать в это время пила чай и ела хлеб с растаявшим маслом, на столе стояла также тарелка с креветками.

— Нет, такая жизнь не по мне, мама, — воскликнул мистер Гарнер, сбрасывая со стола невинных креветок. — Если уж ты ешь эти креветки, то могла бы покупать их свежими и не травить меня вот этой отравой.

— Я должна брать их такими, какие они есть на Войси-стрит, — вздохнула миссис Гарнер печально. — Ты не можешь ожидать чего-то большего от такого соседства, как наше, которое и раньше-то было не блестящим, когда мы приехали сюда, и постепенно все опускалось и опускалось. Если тебе не нравятся креветки, то ты можешь их не есть.

— Я не могу переносить их запах. Ты бы лучше пошла и выбросила их на мусорку, если не хочешь, чтобы я отправился на тот свет. Не очень-то хорошо уйти из этой жизни в расцвете сил из-за холеры, съев какую-нибудь гадость.

Миссис Гарнер вздохнула тихонько и, забрав тарелку, унесла в другую комнату, чтобы предать там невинно обиженных рачков забвению в мусорном ведре.

— Не думай, что делаю что-то нарочно для того, чтобы выжить тебя из дома, — сказала она, — я и так вижу тебя очень редко.

— Ты бы видела меня еще меньше, если бы мне везло чуточку больше, — ответил ей заботливый сын. — Я должен был быть в Хэмптоне сегодня вместо того, чтобы мучиться и торчать на Флит-стрит, ожидая телеграмм у офиса «Спортивные новости».

— А я думала, что ты уже достаточно узнал о бегах, для того, чтобы избавиться от привычки посещать их, Джарред, — жалобно сказала огорченная мать.

— Да, я видел печальные последствия некоторых пари, заключенных богачами, если ты это имеешь в виду, — ответил мистер Гарнер раздраженно, — но я не собираюсь присоединяться к твоему плаксивому существованию и поддерживать подобного рода разговоры о скачках, потому что всегда существует какое-то количество дураков, превращающих занятие этим делом в свою погибель. Доходил ли кто-нибудь до нарушения правил при обмене акций? Да, есть большое количество маклеров, заканчивающих плохо. Кто станет злоупотреблять возможностями продажи хлопка, угля, возможностями корабельного дела? Конечно, существует очень много неудачных сделок в подобного рода делах. Я видел людей, проигравших все на бегах. И я видел водителей омнибусов и мальчишек в мясной лавке, заработавших полмиллиона и купивших себе дома в Хайд-Парке посредством игры на бегах. Неужели я не могу попробовать улучшить свое состояние только из-за того, что некоторые люди плохо кончали, играя на скачках?

— Если бы эти лошадиные скачки улучшили твой характер, Джарред, или сделали тебя счастливее, то я могла бы закрыть глаза на разных неудачников и примириться с твоей развеселой жизнью, — сказала миссис Гарнер с риском для себя, заходя слишком далеко в своих высказываниях, возможно, обманутая поведением сына, которое сейчас было скорее унылым, чем сердитым.

— Тебе, пожалуй, не следовало бы говорить ничего плохого о бегах, если бы Соупсадз сегодня пришел первым, я бы был с карманами, полными денег.

— Я ничего не знаю об этом, Джарред, но я помню, как раньше иногда тобой зарабатывались деньги.

— О, Боже, почему ты позволяешь быть людям столь злопамятными? — воскликнул Джарред, гневно поворачиваясь в своем кресле и начиная чувствовать ароматный запах готовящейся рыбы под виноградом. — Самое худшее в старых людях то, что они помнят очень много и всегда вспоминают прошлое. Как бы было хорошо, если бы все мы могли погружаться в воды Леты раз в год и выходить из них чистыми и свежими.

— Да, — вздохнула миссис Гарнер, — жизнь была бы намного проще, если бы мы могли забывать.

— Тем не менее, мама, — сказал Джарред, изменив свой тон, который зазвучал вполне умиротворенно, что было характерно для тех моментов, когда дела его шли неплохо, — ты не заплатила трех фунтов, которые я тебе дал, за счета?

— Сборщик налогов был сегодня и взял часть денег, Джарред. Квитанция на каминной полке может подтвердить мои слова. Но за воду не было уплачено и я думаю, что за нее придется платить завтра утром.

— Как много?

— Один шиллинг.

— Тогда ты можешь дать мне остальные деньги на день или два, мама. Я хотел съездить ненадолго в деревню завтра по делам, и это как раз покрыло бы мои расходы.

— Конечно, ты можешь делать с ними все, что пожелаешь, Джарред, — ответила миссис Гарпер неохотно, — но я должна сказать тебе, что воду отключат завтра ночью, если мы не заплатим сборщику налогов.

— Нонсенс! Ты ведь всегда платила вовремя!

— Он уже приходил дважды, Джарред.

— Очень хорошо, в следующий раз нам пришлют повестку в суд! Я оплачу счет до конца недели. Дай мне деньги, моя старая леди.

Миссис Гарнер полезла в карман своего платья с медлительностью, необычайно раздражающей ее сына, который нервно затянулся трубкой, когда увидел ее движение. Наконец, она вытащила свою тощую руку из кармана в платье и выложила деньги, завернутые в кусок газеты, которую Джарред тут же отбросил, пересчитал деньги и засунул их в карман своего жилета.

— Спасибо, мама, тебе не следует беспокоиться по поводу счетов за воду, если дойдет до этого, — добавил он, замечая в ее глазах слезы, — ты всегда сможешь сама открыть водопроводную станцию. Совсем нет причин для расстройства. Спокойной ночи.

— Ты опять уходишь, Джарред?

— Да, я хочу отдохнуть с товарищами здесь, за углом. Меня не будет более часа.

— Ах, — вздохнула миссис Гарнер, когда дверь захлопнулась за спиной сына, — я знаю, что сейчас время Джарреда. Совсем не имеет смысла предлагать ему вкусный ужин. Он никогда не придет домой, чтобы съесть его, у него аппетит почти как у воробья.

Джарред взял деньги у матери для того, чтобы покрыть свои завтрашние расходы в Хэмптоне. Уж очень он увлекся скачками. Он хотел как можно скорее узнать о том, что там происходит, будь то лучший или худший исход событий. То ожидание новостей на тротуаре Флит-стрит сильно измотало его терпение.

Если бы он был чуть умнее, то попросил бы мать дать ему деньги следующим утром. Ведь он мог прогуляться к «Королевской голове», выпить стаканчик джина в кегельбане, где было гораздо веселее, чем в гостиной собственного дома. Джарред — широкоплечий, длиннорукий и мускулистый — был неплохим игроком в кегли. Он много выигрывал и проигрывал в этой игре, но выигрывал чаще и мог бы иметь успех, если бы умел рисковать.

Он отправился в свою любимую гостиницу, находящуюся в доме, который выглядел таким чистым и респектабельным летними вечерами, что странник, зашедший сюда из далекого мира и увидевший ее первый раз, мог посчитать это заведение самым невинным и мирным местом: милый интерьер, аккуратные стойки, позолоченные буквы бочонков, блестящих в лучах заходящего солнца. Дух спокойствия, казалось, царил здесь, когда Джарред открыл дверь в гостиницу — место сбора привилегированных персон — и пошел по дорожке, ведущей к площади для игры в кегли.

Вечерние забавы были в полном разгаре, его друзья, встречающиеся тут и там, громко смеялись и разговаривали, свет ламп тускло пробивался сквозь завесу табачного дыма, Джарред почувствовал, что снова начинает жить, сама жизнь для него означала необузданность страстей, минутные удовольствия, за которые, возможно, в дальнейшем пришлось бы заплатить немалую цену, но это редко, когда принималось им в расчет.

Было восемь часов вечера, когда Джарред присоединился, к своим приятелям. Он покинул их в половине десятого с суммой, вряд ли способной покрыть тариф за воду, он был зол на судьбу, а заодно и на себя, он также смутно сердился на миссис Гарнер, которая так легко отдала ему деньги, когда он их попросил у нее.

— Ну уж если старая леди дала мне эти деньги, то я мог бы провести неплохой день в Хэмптоне, — сказал он себе, — поскольку я имею весьма слабые шансы увидеть скачки, если только Джобери не доставит меня туда в своем экипаже.

Джобери — спортивный маклер — один из самых бойких в окружении мистера Гарнера, слыл заядлым игроком и, казалось, может добиться немалых успехов, играя на скачках. Существовало некоторое неопределенное мнение о том что он имеет какую-то часть прибыли от заключения пари на скачках.

Джарред дошел до дома Джобери, но не обнаружил там этого джентльмена; родные ожидали увидеть его после полуночи. Миссис Джобери — унылая и весьма сварливая особа, неохотно сказала ему это и затем захлопнула дверь перед его лицом. Она относилась к тому типу жен, чей разум не в состоянии постичь преимуществ игры на скачках.

Джарред пробормотал проклятия в адрес жены Джобери, которого он сейчас был больше склонен ругать, чем благословлять, и пошел прочь от этого дома, едва осознавая куда идет. Он остановился на углу улицы для того, чтобы разжечь свою трубку и, повернувшись, дошел до Гудж-стрит, затем прошел Чарльз-стрит, Мортимер-стрит, пересек Речезет-стрит и оказался в аристократическом районе Кэвендиш-сквер. Оказавшись здесь, он был уже не в силах устоять против желания побывать на Вимпоул-стрит. Он выпил уже достаточно для того, чтобы быть рассудительным. Правда, он уже обещал, что не придет к дому доктора Олливента, но сейчас Джарред лелеял в душе надежду, что чем бы ни угрожал ему доктор, он, мистер Гарнер, обладает той силой воздействия на свою жертву, которую нельзя уничтожить, хотя в самой жертве мог возникнуть бунт против него, способный привести к чему угодно, но, в конце концов, он мог и снова получить деньги.

Эта мысль, усиленная действием алкоголя, крепко засела у мистера Гарнера в мозгу этим вечером, и он, подойдя к двери дома доктора, два раза пнул ее.

Слуга, который видел его уже раза два или три и не испытывал к нему особой симпатии, недоброжелательно взглянул на Джарреда.

— Семья дома?

— Леди на вилле в Теддингтоне, сэр, хозяин в городе, но я не думаю, что он захочет встречаться с вами в столь поздний час.

— О, он захочет, — сказал Джарред уверенно, он чувствовал себя очень важным по сравнению с маленьким слугой, — он увидит меня.

— Да, — произнес голос из глубины холла, — я увижу вас. Проходите, если хотите.

Доктор Олливент открыл дверь своей приемной, потревоженный громким стуком Джарреда. Он стоял на пороге этой священной комнаты, ожидая, пока гость войдет туда.

Джарред был слегка озадачен мягкостью приема. Сейчас он ожидал встретить бурю страстей перед тем, как его впустят.

Столь вежливые манеры доктора несколько остудили его. Он поспешно снял с головы шляпу и несколько нервно смял ее в своих руках.

— Вы, наверное, удивлены столь поздним моим приходом, доктор Олливент? — начал он.

— Вовсе нет, вряд ли можно ожидать от вас определенного времени визитов. Но я очень удивлен тем, что вы вообще пришли сюда.

— Почему?

— Потому что тем самым вы лишаете себя моей благосклонности. Я думал, что ясно дал вам понять это, когда мы расставались.

— Ну, доктор! — воскликнул Джарред, садясь в одно из кресел в сафьяновой обивке, кресло столь роскошное и старинное, что могло бы оскорбиться от столь пренебрежительного к нему отношения. — Ну, доктор, — повторил Джарред, бросая шляпу, на стол так, как будто это был перчатки, — давайте поговорим по-простому. То, что вы называете благосклонностью, я называю взяткой за молчание. Вы хотите сказать, что, находясь под влиянием обстоятельств, — здесь он заговорил особенно жестко, его голос стал хриплым, — я сел на мель в смысле финансов и пришел сюда к вам просить милостыню, но, как мужчина мужчине, скажу, как мужчина мужчине, — повторил Джарред, словно выговаривание этой фразы доставляло ему удовольствие, — что вы желаете выставить меня, не дав и пятифунтовой банкноты за то, чтобы я попридержал язык.

— Я действительно хочу сказать, что вы больше не получите от меня и пенса, занимаясь шантажом, и я презираю себя за то, что оказался достаточно слаб для того, чтобы заключить с вами столь глупую сделку.

— Ну, все у вас получилось неплохо. Вы избавились от опасного соперника и получили в жены леди, столь вами обожаемую.

— Меня тревожит то, что вы без лишней необходимости упоминаете мою жену. Я говорил вам еще до женитьбы, что какие бы деньги я ни счел нужным вам дать, я сделаю это так, как сочту нужным и когда сочту нужным. Я не признаю никаких требований, и всякое преследование с вашей стороны будет встречено мной недоброжелательно. Возможно, и существуют люди, которые бы согласились сохранить мир в своем доме посредством попустительства таким бродягам, как вы, но я к их числу не отношусь. Может быть, вы и обладаете властью разрушить мое счастье, но вы должны быть уверены, что тем самым можете лишить себя своей же выгоды. Я не прочь поддерживать вас небольшими суммами денег время от времени, что, возможно, избавит вас от будущих претензий, а меня от расстройства. Я в состоянии сделать это, но при одном условии — вы будете держать дистанцию и не будете докучать мне своими письмами и визитами.

— Положим, я скажу, что не соглашаюсь с таким условием, что я сам буду выбирать время и буду считаться лишь со своими интересами при получении от вас денег. Что бы вы могли ответить на такое предложение?

— Очень простой ответ. Я бы обвинил вас в вымогательстве денег.

— И устроили бы шум?

— Стал бы оспаривать то, что вы могли сказать обо мне. Вы только представьте себе, глядя на мое и свое положение — неужели общество поверит той истории, которую вы могли бы рассказать обо мне?

— Я не думаю, что общество бы поверило этому, доктор Олливент. Я думаю о вашей жене: как эта история подействует на нее? Вот в чем вопрос. Она не может совсем уж забыть молодого человека, который так часто был с ней. Поймите, я не хочу быть жестоким, но бизнес есть бизнес. Мне очень нужно попасть в Хэмптон на завтрашние скачки, но у меня нет ни гроша для того, чтобы оплатить проезд или покрыть мои расходы в случае неудачи. Дайте мне десять фунтов, и вы не услышите обо мне в течение полугода.

— Вы очень любезны, но я сказал вам свои условия, когда вы последний раз обращались ко мне. Я пошлю вам почтой десять фунтов в сентябре и буду посылать ту же сумму каждые три месяца, но я не дам вам ни одного шиллинга в этом доме и уж ни в коем случае не подчинюсь вашим оскорбительным требованиям.

— Я пришел сюда не для того, чтобы быть наглым, я пришел сюда потому, что сильно нуждался в деньгах. Не усугубляйте моего падения, доктор Олливент. Несчастные люди всегда безрассудны, а безрассудный человек опасен. Я несчастен, а потому опасен. Это какой-то силло… силло, как там это слово.

— Вы знаете мой ответ.

— Пусть так, — ответил Джарред, поднимаясь со своего места, слегка покачиваясь. — И помните мой силлог… Да, я опасен. Спокойной ночи.

Он подошел к двери подобно призраку в «Гамлете», держа свою шляпу так, как будто это был жезл.

— Вы сказали мне свой ультиматум, а я вам свой силлогизм. Спокойной ночи, — пробормотал он, тихо прошел через холл и вышел через дверь на улицу, в то время как доктор наблюдал за ним. Как только дверь закрылась за гостем, Гуттберт Олливент позвонил в колокольчик.

— Позаботьтесь о том, чтобы никогда больше не впускать этого человека, — сказал он слуге.

— Да, сэр.

— Это человек, которому я помог, но который стал очень назойлив. Если он когда-либо будет добиваться встречи со мной, отошлите его.

— Определенно, сэр.

Доктор Олливент вернулся в свой кабинет, огромную комнату, уставленную от пола до потолка книгами и украшенную бюстами Галена, Гиппократа, Апола. Это помещение казалось средоточением науки и мысли, здесь царил безмятежный дух спокойствия до того момента, как сюда не ворвались страсти. Доктор вздохнул, садясь за стол, где книга, которую он читал, так и лежала под светом лампы.

— Спасибо, Господи, что ее не было дома! — сказал он себе. — Присутствие этого человека, кажется, отравляет всю атмосферу. Я рад, что отказал ему. Он относится к той породе негодяев, которые сами лишают себя разных возможностей, думаю, я предпочел бы самое худшее, чем идти на поводу у него. Такое положение весьма унизительно. Сейчас же я чувствую себя мужчиной, теперь, когда отказал ему.

Затем, после некоторого раздумья, он добавил;

— Пусть даже самое плохое, я уже и так счастлив. В этом есть даже что-то странное. Является ли воспоминание минувшей радости печалью. Наверное, нет. Оглядываясь назад, через завесу серого уныния, я вижу золотой сияющий берег счастья. Я согласен умереть, обладая своими воспоминаниями. Лишь бы на мгновение пережить счастливые моменты, а затем пусть пробьет и роковой час. Я уже достаточно пожил. И я могу сказать вместе с Отелло:

«Если погибнуть сейчас суждено,

Не будет это несчастьем»…

Он поднял склоненную голову и на лице его появилась усмешка.

— А если он придет к моей любви и расскажет ей свою историю на свой лживый манер, неужели она поверит ему, зная меня? Неужели я исчезну сразу из ее жизни, оставив лишь горькое разочарование? Неужели моя любовь окажется слишком слабой для того, чтобы устоять против клеветы незнакомца? Неужели ее девичье чувство к тому мертвому обернется против меня и станет вновь столь же сильным, как и в первый час их разлуки? Кто может понять женское сердце? Выживет ли под словами этого человека то чувство, которое я зажег в ее груди? Будет ли она верна мне, такому грешному, какой я есть, простит ли, как простили Марию Магдалину, за то, что я любил так сильно? Я могу вытерпеть этого человека как просителя, но не как преследователя.

Доктор Олливент должен был ночевать на Вимпоул-стрит этой ночью. Он только что вернулся из Северной Англии, куда отправился столь стремительно, сколь это мог сделать экспресс, доставивший его к знатному пациенту, Сейчас было достаточно времени для того, чтобы попасть на одиннадцатичасовой поезд в Тэддингтон, но его не ожидали там в это время. Возможно, более мудро было отложить поездку, чтобы избежать встречи с Флорой до того, как он полностью оправится от разговора с мистером Гарнером. И как бы ему ни хотелось увидеть молодое прекрасное лицо, взглянуть в ее невинные глаза, найти в них надежду, счастье и верность, он остался в тихом старом лондонском доме и допоздна читал, зная, что ему навряд ли удастся заснуть спокойным сном.

Чистый и холодный свет раннего утра, бессолнечный и унылый, упал на него из открытого окна у лестницы, когда он поднимался в свою комнату, мысленно успокоенный и не так сильно терзаемый мыслью о своем враге.

— В конце концов, — говорил он себе, — существует один шанс из тысячи, что он выдаст меня. Ведь своим молчанием он только выигрывает. Отказ от тех денег, которые я предлагал ему, был бы слишком большой ценой за злобу.


Глава 28 | Проигравший из-за любви | Глава 30



Loading...