home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 32

Яркие летние дни становились все теплее. Толстые бутоны роз, гвоздики, акации, растущие уже полвека, арки и шпалеры, увитые цветущими растениями — в общем все посаженное и устроенное в соответствии с современными достижениями садоводства находилось сейчас в зените красоты и очарования на вилле рядом с Теддингтонской плотиной, но спокойная замужняя жизнь Флоры закончилась. Она исчезла, как утренний сон. Флора говорила себе, что оно и к лучшему, когда медленно прогуливалась по аллейкам сада, чувствуя, однако, все меньше и меньше сил для такого ежедневного моциона, она подолгу стояла на зеленом берегу над рекой, задумчиво глядя на пробегающую внизу реку. Она убеждала себя, что для нее и Гуттберта Олливента не было другого пути, кроме расставания навсегда.

Ее первой мыслью в тот ужасный вечер, после того, как она немного пришла в себя от сильного шока, было желание уединиться куда-нибудь, найти безлюдное место, где бы никто ее ни о чем не спрашивал и не пытался утешить. Все, что было дорого и что она любила, вдруг исчезло из ее жизни. Мужчина, которому она доверяла, оказался лгуном. Она не поверила ни единому; слову Джарреда о своем муже, она не верила, что Гуттберт Олливент был убийцей, но, по его собственному признанию, он имел отношение к смерти Уолтера, но скрывал это и спокойно молчал. Никогда больше она не смогла бы уважать и доверять ему, никогда бы она больше не смогла взглянуть на него с почтением, удивляясь тому, как вообще такой мужчина мог полюбить ее.

С того ужасного вечера она пребывала в окружении полного спокойствия. Миссис Олливент была сама доброта и не задавала никаких вопросов. Хотя, возможно, она и была взволнована печалью молодой женщины. Жизнь текла как спокойная река — тихо и неторопливо, так же, возможно, она проходила и в уединенных монастырях, находящихся в глухих лесах, о которых ей так много рассказывали. Ничто не изменилось, кроме того, что рядом не было доктора. Не было никакого ажиотажа при его утреннем отъезде на станцию на повозке, запряженной пони, не особенно-то она ждала его и в обед, когда он приехал с новостями из города. Странным казалось то, каким пустынным стал дом в его отсутствие, как все изменилось там, где раньше вообще никаких перемен не было. Ситуация была похожа на ту, как если бы кто-либо из семьи лежал при смерти в верхних комнатах. Флора говорила себе, что так лучше, что так и должно было быть, что доктор Олливент был бесконечно мудр, порвав столь стремительно их отношения, ведь их союз в свете происшедших событий был просто немыслим. В сердцах она сказала ему, что ненавидит его и до сих пор это утверждение присутствовало в ее сознании.

Она вспомнила то печальное время в Брэнскомбе, горькие дни, наставшие после исчезновения Уолтера. Она думала о них с невыразимой тоской. Как она мучилась, ждала, а он знал правду, пытался быть таким обходительным с ней, посылал телеграммы, зная, что в них нет толка, обсуждал с Марком последующие шаги и занимался притворством с изощренным лицемерием. Могла ли она не презирать его, вспоминая все это?

Но все же, несмотря на чувство ненависти к его лжи, как жестоко она обошлась с ним. Какой пустой и бессмысленной казалась ей жизнь без него. Если она брала книгу и пыталась найти в ее строчках спасение от ежедневной печали, терзавшей ее, то не могла не вспомнить, что ее мозг был не более, чем чистый лист бумаги до того, как доктор Олливент начал развивать его, что он обучал ее, расширял ее представления о счастье, и каким терпеливым, осторожным и нежным был он на протяжении всех дней ее замужества, требуя так мало и давая так много, был скромен и принимал ее любовь за дар Божий.

Он оказался таким отвратительным грешником ради нее и было странно, что после всего этого она может думать о нем с презрением.

Что получил он взамен своего обмана? Что получил он, опустившись так низко? Только ее!

Она удивлялась своей бесценности, которая для этого мужчины была выше всего, даже выше чести и достоинства. Флора жалела его за то, что он променял все это на такой пустяк, как она.

«В Лондоне живет огромное количество женщин, куда более привлекательных и интересных, чем я. И для того, чтобы заполучить такую глупую девчонку в жены, он должен был поступить так низко».

Эта мысль сильно смутила ее, ей даже стало немного жалко его.

Поведение миссис Олливент было достойно восхищения. Ее сын писал ей длинные письма, но ничего в них не объяснял. Между ним и Флорой возникло непонимание, говорил он, которое, надеялся доктор, является временным и ничего, что бы мать или кто-либо другой не могли сказать или сделать, не привело бы к перемене в их отношениях, добавлял он, предвидя возможные тревоги. События должны идти своим ходом. Он просил свою мать остаться в Теддингтоне и сделать все возможное для счастливого существования его дорогой жены, доверяя при этом провидению, которое должно было бы оказаться благосклонным к ним. Он сообщал также некоторые инструкции по поводу ведения дел на вилле с заботливостью, пожалуй, больше характерной для женщины.

Скучные, пустые дни. Летние розы давно уже расцвели и немного даже завяли и вся трава была усыпана лепестками, но Флора, которой нравилось собирать и расставлять цветы, оставляла сейчас вазы совсем пустыми и страдала оттого, что растения умирают, оставаясь несобранными до тех пор, пока миссис Олливент не рискнула однажды и не вышла в сад с большими ножницами и корзиной. Покой, тишина дома стали более чем меланхоличными. Были солнечный свет, теплота, веселая палитра цветов в комнатах, из окон виднелся сад и широкая река, но в доме не было радостных голосов и смеха, лишь изредка раздавался неторопливый разговор двух леди. Когда Флора не бродила в задумчивости по саду, она проводила свое время за чтением, сидя на софе или просто размышляла, глядя на висящий на стене ковер.

В отношениях двух женщин была сдержанность, несмотря на то, что обе любили друг друга. В своих разговорах они боялись затронуть болезненную тему и поэтому обычно обсуждали сиюминутные проблемы. С каждым днем Флора становилась все более апатичной и все меньше было сил вести даже непродолжительные беседы. Местный врач, которому доктор Олливент доверил здоровье своей жены — пожилой мужчина, неплохо разбирающийся в своем деле, сказал, что эта апатия а слабость естественны, особенно в такое время года.

— Мне бы хотелось, чтобы доктор Олливент был с вами почаще, — сказал этот мистер Чалфонт своим бодрым голосом, — это бы вне всяких сомнений разнообразило вашу жизнь. Но, конечно, в связи с его огромной практикой, это почти невозможно, человек его положения — просто раб собственной репутации.

Мистер Чалфонт находился в абсолютном неведении относительно того, что доктор Олливент решил совсем не возвращаться сюда.

В одном из своих приходов он мягко укорил свою пациентку за красные круги под глазами.

— Я боюсь, что мы начали плакать, — сказал он с некоторым возмущением. — А этого не стоит делать. Миссис Олливент, — продолжал он, обращаясь к старой леди, — вы не должны позволять ей делать это. Спокойствие духа сейчас особенно необходимо, я не могу понять, откуда появляются слезы, когда вы живете счастливой и полной достатка жизнью. Вы должны больше гулять, больше быть на свежем воздухе.

Флора пообещала, слабо улыбаясь, что больше не будет плакать.

— Я хочу подчиниться вам, — проговорила она. — Ради, ради… — и тут она разрыдалась, что очень встревожило семейного доктора.

Ради кого, ради кого она должна была жить? Какие надежды, мечты и радости значимы для нее?

— Истерия, — пробормотал мистер Чалфонт.

Так был поставлен диагноз, и врач прописал своей пациентке одну из тех настоек, которая должна была прекратить бесконечный поток слез и успокоить воспаленный мозг, быть может, это было успокаивающее, которое еще на заре цивилизации шекспировские врачи рекомендовали выпить леди Макбет.

Неделю спустя доктор Олливент получил телеграмму от своего друга в Теддингтоне.

Судьба позволила ему быть отцом лишь на короткий миг. Глаза маленького сына открылись лишь на мгновение, так что отцу не суждено было увидеть их блеск. Все случилось неожиданно, в одну ночь. Жена была жива, но очень слаба, говорилось в телеграмме.

Доктор оказался в Теддингтоне так скоро, как его туда смогли доставить кэб и поезд. Он стоял в темной комнате, наполненной утренней прохладой и запахом роз, склонившись над застывшей фигуркой своего первенца, миссис Олливент находилась рядом, тяжело вздыхая и всхлипывая.

— Я должна была бы так сильно любить его, гордиться им, Гуттберт, и он был так похож на тебя, — рыдая, говорила миссис Олливент.

Доктор Олливент слабо улыбнулся. Лицо младенца было нежным и мягким, чем-то напоминающим нераспустившийся подснежник и так мало походило на мужественное лицо своего отца.

Комната его жены находилась на противоположной стороне коридора, всего в нескольких шагах, но он не желал заходить туда. Она была очень слаба, но опасности здоровью не существовало, как утверждал мистер Чалфонт, причем его мнение разделил и другой известный лондонский врач, все возможные меры были уже приняты.

— Тогда я не пойду смотреть ее, — сказал доктор Олливент.

— Но, мой дорогой, ваше присутствие, несколько утешительных слов от вас…

— Могут создать ненужное волнение, — перебил доктор Олливент. — Сильно ли она расстроилась из-за потери ребенка?

— Насколько я могу знать ее характер — не очень. Она вздохнула, когда ваша мать сказала ей о смерти младенца, и пробормотала что-то невнятное, но не пролила ни одной слезы по своему малышу. Кажется, у нее скорее общая депрессия, чем просто печаль. Когда к ней вернутся силы, мы должны постараться отвлечь ее от грустных мыслей. Мне очень горько видеть то, как вы тронуты вашей потерей, мой дорогой, — добавил мистер Чалфонт, замечая на лице доктора страдальческий взгляд.

— Да, это огромная потеря. Мой бедный мальчик! Было бы так прекрасно работать для него, думать о нем в часы моего уединения. Мой сын! Трудно говорить такие слова о мертвом. Мой сын!

Он оставался на вилле весь день и всю ночь, но предпринял все для того, чтобы Флора не знала о его присутствии. Всю ночь он просидел в комнате, примыкающей к помещению, в котором находился его мертвый сын, и лишь в середине ночи и серым рассветом он подошел к его маленькой кроватке.

— Я согласен понести наказание за свой грех, Господи, — сказал он. — Но не перекладывай мою вину на невинную жизнь.

Возможно ни разу в жизни он не обращался столь откровенно к Творцу и Судье, никогда столь страстная и искренняя мольба не срывалась с его губ.

Он получил удар, который перенес с необычайным смирением, хотя удар был страшен. Он рассчитывал завоевать любовь ребенка со временем, если бы даже и не смог вернуть себе жену. Ребенок был связующим звеном между ними, даже если бы он, муж, оставался ненавистным Флоре, он мог бы их сближать иногда, несмотря на то, что их слова и взгляды были бы весьма холодными при встрече.

Более чем неделю состояние Флоры оставалось опасным, и все это время доктор Олливент приезжал на виллу, проводя здесь все свободное от работы время, Отдыхал он мало, был полон тревоги и беспокойства, являлся заботливой нянькой и доктором, но ни разу не вошел в комнату жены. Когда ей стало лучше и она пошла на поправку, доктор Олливент вернулся в дом на Вимпоул-стрит, пребывая в сильном смятении духа.

Флора медленно возвращалась к жизни. Во время своей болезни она не очень-то следила за происходящим, была слишком слаба для переживаний и воспоминаний. Возвращающиеся силы принесли с собой и страдания. Вновь ей вспоминались минувшие события, ей тяжело было размышлять над своими бедами и ошибками, думать о своем смертьнесущем муже — так она называла его про себя, хотя и ни разу не усомнилась в его версии о происшедшем на утесе. Но тот случай все же был убийством. Если бы они не поссорились, если бы в душе доктора не было бы затаенной ненависти к Уолтеру, то ничего бы столь печального не произошло. Виной всему были злые чувства.

Но как бы глубоко она ни сожалела о трагической жизни своего первого возлюбленного, оборвавшейся в расцвете лет, о том, что он упустил славу и много других привилегий, которые дарует людям судьба, как бы она ни оплакивала погубленный талант и молодость, больше всего ее терзала мысль о бесчестном поступке мужа. Она думала о нем, как о благородном и сильном человеке, столь отличающемся от нее — простой девчонки, но он своей чудовищной ложью, не мимолетным проступком, а многолетним обманом превратил себя в пыль под ее ногами, этим одним своим предательством он превратил все свои другие достоинства в ничто. Все, чем он раньше был для нее, потеряло смысл. Он просто был изгнан из ее жизни. Не было больше на земле такого человека, как Гуттберт Олливент, которого она почитала и любила, ее чувство к доктору было пылко и страстно и совсем не походило на девичью преданность молодому художнику, воплощенную в мечты и фантазии.

Здоровье вернулось к ней, она была полна сил, но в ней не было той жизнерадостности, которая должна была быть у столь молодой женщины. Мистер Чалфонт отнес эту апатию к печали матери по умершему ребенку и пришел к выводу, что ей было бы неплохо сменить обстановку.

— Месяц или полтора на побережье, — говорил он, — где-нибудь в Бридлингтоне или Скадбарэ.

— Я ненавижу побережье! — сказала Флора раздраженно. Та мягкость характера, которая была одним из несомненных ее достоинств, сейчас проявлялась все реже и реже. Она была раздражительна и капризна и вела себя так даже в самые неподходящие моменты.

— Возможно, вы устали от некоторых курортов, — продолжал мистер Чалфонт, — но вам следовало бы заинтересоваться тем местом, которое вы еще не посещали. Например, йоркширское побережье.

— Йоркшир! — воскликнула Флора, — да даже в одном названии есть что-то отвратительное. Оно звучит холодно и уныло. Я вздрагиваю лишь при мысли о нем.

— Ну это очень уж странно, моя дорогая леди, — мягко говорил терпеливый доктор, — ну, во всяком случае, мы не будем больше говорить об Йоркшире.

— Для меня не так уж важна перемена места. Мне нравится здесь больше, чем где бы то ни было еще или, быть может, мне все равно, — ответила Флора утомленно.

— Вполне естественно, что вы так привязаны к этому очаровательному дому. Но ради вашего здоровья я все же советую вместе с доктором Олливентом обязательно сменить обстановку. Если вам претит мысль об английских курортах, вы могли бы отправиться куда-нибудь дальше. В Германию на минеральные воды, например, или на озера в Швейцарию.

— Я бы не стала думать о загранице, — ответила Флора безучастным тоном, — к тому же, я не считаю, что маме понравилось бы столь длительное путешествие, не правда ли, дорогая? — сказала она, обращаясь с улыбкой к своей свекрови.

— Моя любовь, для тебя я бы пошла и на край света, — ответила миссис Олливент.

— О, мама, вы говорите совсем как Гуттберт!

Старое имя прозвучало пронзительно для молодой женщины. Флора совсем забыла, что любовь миссис Олливент была столь же сильной к ней, как и у мужа. Она уткнулась в подушку на софе для того, чтобы спрятать слезы.

— Очень нервозна, — пробормотал доктор, глядя на старую леди. — Я надеюсь, вы мне позволите кое-что, моя дорогая леди, — сказал он мягко, подходя к Флоре, — я переговорю с вашим мужем и улажу вопросы, связанные с моим предложением. Он ведь по вечерам находится дома, я полагаю?

— Только не сейчас, — сказала миссис Олливент, слегка краснея, — он очень занят.

— Да, он раб своего положения! Хорошо, я попозже съезжу в город и встречусь с ним.

— Почему я должна уехать, мама, и доставить тем самым вам неприятности? — спросила Флора, когда мистер Чалфонт покинул их. — Почему я должна пытаться продолжать жизнь, совершенно бесполезную и тягостную для меня?

— Моя дорогая Флора, ты знаешь, что, по крайней мере, для двух людей твоя жизнь — превыше всего на свете. О, Флора, почему ты так опрометчива? Что значит это отчуждение между тобой и моим сыном. Он запретил мне разговаривать на эту тему, но я думаю, что молчала уже достаточно. Я слишком часто подчинялась ему. Я вижу, что ты несчастлива. Я знаю, что он находится в совершенном смятении чувств. Если бы ты видела его в тот момент, когда болела…

Миссис Олливент спохватилась, но было поздно. Тайна была раскрыта. Флора оторвала голову от подушки и с недоумением взглянула на нее.

— Что, мама? Вы видели его, когда я была больна? Он приезжал сюда?

— Да, Флора, но мне сказали, чтобы я молчала об этом. Он был здесь день и ночь, пока не миновала угроза твоему здоровью.

— Но он не видел меня. И сдержал свое слово. Мама, вы не должны больше говорить о нем со мной. Это бесполезно. Возвращайтесь к нему, если желаете, Я не имею права отнимать вас у него, делить мать и сына. Позвольте мне уехать куда-нибудь, мама. Я буду жить с другими людьми, которых доктор Олливент выберет в качестве моих опекунов. Я буду подчиняться им во всем.

— Но ведь ты, наверное, никогда не сможешь быть снова счастливой женой, Флора?

— Никогда, мама!

— Попытайся вспомнить о том, какой радостной была твоя жизнь перед тем, как возникло отчуждение между тобой и им.

— Попытаться вспомнить! Вы думаете, я могла забыть это?

Много еще было сказано в тот день, на эту тему, и миссис Олливент являла собой само красноречие. Да и могла ли она не умолять, когда речь шла о самом дорогом для нее — о счастье сына? Но все было тщетно. Флора отвечала на все с холодной вежливостью. Из всех невозможных событий их объединение с мужем было самым невозможным.

Мистер Чалфонт прибыл на Вимпоул-стрит вечером того же дня. Он нашел доктора в приемной среди книг. Дом почти потерял свою совершенную свежесть и очарование из-за отсутствия бдительного контроля миссис Олливент. Герань на окне в холле выглядела завядшей и пожелтевшей, на столах появилась пыль, подставка для зонтов была небрежно задвинута в угол.

Но самое худшее явные перемены произошли с самим доктором Олливентом. Он выглядел лет на десять старше, чем шесть месяцев назад, ранней весной, когда был занят обстановкой и украшением виллы в Теддингтоне.

Он вышел из-за своего стола при виде теддингтонского врача, встревоженный его взглядом и жестами.

— Мой дорогой, — воскликнул мистер Чалфонт, — у меня нет сообщений о болезни вашей супруги. Наша больная поправляется. Но я приехал в город для того, чтобы поговорить с вами. Одним словом, ваше присутствие более необходимо Флоре, чем мои профессиональные услуги. А вы, однако, выглядите далеко не хорошо.

— Я, очевидно, переработал, — ответил доктор Олливент беззаботно.

— Я боюсь, что вы зажгли свечу с обоих концов.

— Имеете в виду свечу жизни? Я не думаю, что стоит жалеть об этом, при условии, что от этого есть свет. По крайней мере, для одного поколения достаточно ее пламени, ну а если все-таки его не хватит…

Он закончил свое предложение, с безразличием пожав плечами. Мистер Чалфонт разглядывал его с профессиональной точки зрения, совсем не одобряя вида доктора.

— Вы нуждаетесь в отдыхе, мой дорогой, — сказал он мягко. — Хорошо бы немного отвлечься сейчас и на пару недель съездить со своей женой на какой-либо курорт.

— Это невозможно, — ответил коротко другой. — Вы ведь пришли сюда для того, чтобы поговорить о моей жене, а не обо мне.

Мистер Чалфонт, призванный таким образом к порядку, изложил с тоской положение дел. Здоровье его молодой милой пациентки несомненно улучшалось, но ей не хватало сил. Врач и не ожидал такого последствия. Очевидно, она мучилась потерей ребенка. Это казалось вполне естественным мистеру Чалфонту. Перемена места, по его мнению, была просто необходима.

— Пусть она едет туда, куда ей мечтается съездить, — сказал доктор Олливент. — Моя мама будет сопровождать ее, а забота и деньги сделают все для того, чтобы обеспечить ее максимальный комфорт.

Затем последовала дискуссия о том, куда же собственно нужно отправить Флору, мистер Чалфонт добавил также, что она сама не проявляла никакого желания ехать куда-либо и вообще не проявляла никакого интереса к данному вопросу.

— Шотландия, — предложил семейный доктор. — Пожалуй, холодновато.

— Несомненно, там очень холодно.

— Ницца или Канны.

— Слишком тепло.

— Пиренеи.

— Слишком далеко, я не смогу думать о том, что она так далеко от меня, если только она сама не захочет съездить туда.

— Ей абсолютно безразлично, куда ехать. Что вы скажете об Ирландии?

— Я полагаю, вы подразумеваете Килларни? — сказал доктор Олливент. — Пожалуй, англичане правы, когда говорят об Ирландии, как о хорошем месте для отдыха.

— Определенно. Миссис Чалфонт и я провели там неделю несколько лет назад, и мы были очарованы всем тем, что увидели. Пейзажи той местности трудно описать, ну и кухня в гостинице, где мы останавливались, оказалась великолепной. Я никогда и не предполагал, что могу получить такое удовольствие. Там прекрасный воздух: чистый, мягкий и бодрящий. Да, действительно, с вашего разрешения, я порекомендовал бы Килларни.

— Пусть она едет туда, если пожелает.

— Но вот если бы вы только смогли сопровождать ее, — настаивал мистер Чалфонт.

— Бесполезно, — ответил доктор так, как будто уже совсем устал повторять это.


Глава 31 | Проигравший из-за любви | Глава 33



Loading...