home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Весна

Белая простыня, белый пододеяльник, белая тумбочка возле кровати, люди в белых халатах – и слава богу, что это пока еще не сумасшедший дом, а обычная инфекционная больница. Медсестра, наклонившись над кроватью, нежным голосом, как с безнадежным больным, просит-приказывает: «Померяем температуру», – и это в полседьмого утра. Я засовываю градусник под мышку, поворачиваюсь на бок и снова пытаюсь заснуть. Но это практически невозможно, – по коридору начинает сновать медперсонал, готовясь к сдаче смены, оставляя в дежурном журнале обыденные пометки: «Больной из палаты № 8 – температура 36,2. Больной из палаты № 7 – переведен в реанимацию, палата № 5…» и так далее. Уставившись взглядом в белый потолок, жду завтрака и слушаю, как беспрерывно журчит вода в неисправном унитазе. Нас в палате двое, я и профессор-фармаколог с необычным именем Шимон.

Когда он объявился у меня в палате, зажимая в одной руке громадный портфель с вещами, в другой руке пакет с бананами и грейпфрутами, а подмышкой он нес портативный компьютер, первое впечатление было такое, словно он постоянно живет в этой больнице и просто переезжает на новую квартиру.

Он кивнул в знак приветствия и принялся раскладывать свое добро – в тумбочку, на нее и под кровать. Меня это ужасно раздражало, я отвернулся лицом к стене и сделал вид, что сплю, чтобы избежать ненужного мне ритуала знакомства, а сам внимательно прислушивался. Вдруг у него заверещал громкий телефонный сигнал – дурацкая, набившая оскомину мелодия. «Пришельца» я уже просто ненавидел. Но тут он заговорил по телефону и, по видимости, чтобы мне не мешать, зашел в туалет, оттуда его громкий разговор сопровождался ворчливыми пуками и нервным покашливанием. Он начинал мне нравиться.

Когда минут через десять он вышел, я повернулся на спину, и он представился: «Шимон». Мы обменялись обычными любезностями в виде наших диагнозов и информации – кто и как долго тут лечится.

Два тонких кусочка хлеба, один из которых намазан тончайшим слоем масла, прозрачная кружка со слабым чаем и тарелка манной каши, в центре которой расплывалось пятно сливового варенья, по утрам всегда приводили меня в восторг. Не потому, что я обожал манную кашу или жидкий чай, просто с этим для меня наступал новый день. Я буквально выскребал чайной ложкой всю кашу с тарелки, съедал весь хлеб до последней крошки и выпивал чай, оставляя на дне подозрительный осадок.

За окном радостно светило солнце, на асфальте появлялись большие лужи, а из близлежащего леса доносилось радостное карканье ворон и щебетанье каких-то пичуг. Наступала весна.

Медсестра Оленька мне очень нравилась – милые черты лица, глаза, полные сочувствия, когда она делает клизму, и добрый нежный голос: «Ты не волнуйся, все будет хорошо», – это напоминало мне приятные моменты, когда я уговаривал какую-то из своих подружек. Сегодня она мне ставила капельницу и так же ласково вещала: «Все будет хорошо». Соседу по палате она говорила те же самые слова, но мне казалось, что со мной это было как-то нежнее. Ну вот, подвешены на крюки пластиковые бутылки с лекарственной жидкостью, которая по каплям устремляется в вены, и ты начинаешь смотреть на сосуд, томительно ожидая, когда же он опустеет. Обычно профессиональные больные не корчатся в приступах начинающегося мочеиспускания после второй бутылки, они смело перекрывают зажимом тонкую прозрачную трубку, снимают с крюка бутылку и с наслаждением бьют струей в белый унитаз. Потом снова ложатся в кровать, регулируют капельницу и наблюдают за неопытными соседями, которые дрыгают под одеялом ногами, стараясь обмануть не слишком емкий мочевой пузырь.

Профессор был из опытных, и мне не пришлось полюбоваться агонией новичка.

С девяти до часу ты прикован к «трубе», думаешь о всякой всячине, о весне, о смерти, о медсестре Олечке, о профессоре и о том, чем все это кончится, какой у тебя анализ крови, потом снова о медсестре, – наверное, действуют какие-то лекарства, появляются всякие фантазии.

А там, за стеклом, все так ярко, и брызжет весенним настроением, хочется скинуть с себя все эти шланги и рвануть бог знает куда и бог знает зачем. Снова появляется медсестра, и все мысли снова в палате: «Конечно, ее халатик мог бы быть и покороче, а вырез поглубже, и вообще, на фига ей этот халат». Так или чуть иначе втайне мечтают почти все больные, прикованные надолго к кровати, но если, конечно, они хоть немножко идут на поправку. Я же, слава Всевышнему, по утрам становился все лучше и крепче.

По коридору повезли кого-то, накрытого с головой простыней, профессор кивнул в его сторону: «Замерз», – и принялся, как ни в чем не бывало, что-то выщелкивать на своем компьютере. Мне становится не по себе: был человек, мечтал, любил – и все, «замерз».

На подоконник прилетела маленькая птичка и стала отстукивать, как азбукой Морзе, клювом по металлическому карнизу, сообщая, что пришла весна. А может, в этой птичке просто уже поселилась чья-то душа, и она передает мне, что там не все так страшно.

Солнце сводит меня с ума, так хочется домой; кажется, что там, под родным кровом, я смогу спрятаться от смерти, от болезни, от всего, что мы так не любим и боимся.

Кто-то медленно гуляет по парку в полосатых штанах и коричневом больничном халате, зависть моя не знает границ: «Везет же людям!»

Навестить профессора пришли жена и взрослый сын, они вполголоса разговаривают, тихонько смеются, наверное, его скоро выпишут. Мне сразу очень хочется увидеть своих. Подержать за руку жену, посмотреть на мальчишек.

И тут, как по волшебству, раздается легкий стук по стеклу, а за окном те, о ком я думал.

Глажу по руке жену и в тысячный раз понимаю, как ее люблю и какое я по сравнению с ней дерьмо, и в тысячный раз даю себе зарок быть лучше. Час пролетает как один миг, и мы машем через окно друг другу руками, прощаясь каждый раз как на тысячу лет. А на следующий день она приходит ко мне снова.

Профессор оказался очень симпатичным человеком, мы с ним ведем душеспасительные беседы в промежутках между дремотой. Выясняется, что у нас с ним множество похожих увлечений. Оба согласны, что мы на земле гости, но погостить тут хочется подольше. И больше мы не говорим о болячках, я рассказываю о своих путешествиях, он о новых достижениях в медицине. Кроме того, профессор увлекается жизнью животных и имеет хорошую коллекцию фильмов о перелетных птицах, китах и дельфинах.

Вечером наша палата превращается в маленький кинозал, профессор вставляет диск с фильмом в компьютер, и мы оказываемся в мире птиц, которые летят к весне. Потом смотрим фильм о китах, и те тоже устремляются туда же, к своей полярной весне, преодолевая тысячи миль. Все стремятся к торжеству новой жизни. Время далеко за полночь, но мы еще долго беседуем. Постепенно голос соседа куда-то уплывает, и я незаметно засыпаю.

В полседьмого утра еще совсем темно, и дождь барабанит по подоконнику марш серых туч. Но я знаю, что там, высоко над облаками, светит яркое солнце, и весна обязательно придет.

Нам суют подмышки термометры и оставляют в покое на десять минут. Сегодня новая медсестра, я встречаю ее приветствием: «Вы моя любимая сестричка», – ей это льстит, она кладет руку на мое колено: «Как вы сегодня себя чувствуете?» Я смотрю на ее руку на своем колене и томно отвечаю: «Вот сейчас намного лучше», – она мило смеется, и мы расстаемся до следующей процедуры.

Дождь постепенно кончается, и снова выплывает радостное солнце, отражаясь в луже как раз напротив окна в палату. Из близлежащего леса доносится весенний гомон, и он заражает жаждой жизни. Лежа, я наблюдаю, как в театре, за жизнью за окном. Воробьи окружили лужу, расправили свои куцые крылышки и с удовольствием в ней плещутся, их перья становятся мокрыми и лохматыми.

Из-за угла появляется женщина в черном платке, ее поддерживает под руку медсестра, с которой я еще минуту назад флиртовал. У женщины от рыданий сотрясаются плечи, у меня комок подступает к горлу: «Черт бы побрал такую весну». Отвлекаю себя от мрачных дум чтением книги Нойса «Южное седло» и мысленно лезу с ним в горы под небеса, подальше от людского горя на земле.

После ужина мы снова смотрим фильмы и опять ведем долгие разговоры. И вправду говорят – людей объединяет или радость, или несчастье.

Снова манная каша, хлеб с маслом, капельница. Профессор в приподнятом настроении – его сегодня выписывают. Но жена сможет приехать за ним только в шесть вечера. Он замолкает и пытается сном побыстрее убить время, оглашая маленькую палату здоровым храпом. Я снова начинаю его ненавидеть: «Вот сволочь, домой идет». Но когда мы прощаемся, он снова кажется мне очень приятным человеком.

Под руку с женой он медленно удаляется и скрывается за углом отделения. Больше мы с ним никогда не увидимся, а если вдруг и увидимся, то вполне вероятно, что даже не узнаем друг друга.

В пять утра нежной мелодией зазвонил телефон: “Ну ты, писатель хренов, в это время ты только должен был бы возвращаться домой, может, к тебе с бл…ми зарулить, тебе для этого просто надо сказать – да», – в трубке по-боевому, как из пулемета, строчил Юркин голос, правда, в интонации улавливалось, что он уже «раненый боец» и силы его на исходе, еще немного – и буйная головушка склонится на чью-то женскую грудь, забывшись неспокойным пьяным сном. Но что-то доказать ему в этом состоянии невозможно, и единственная уловка, на которую я иду, – честным голосом вру: «У меня тут сосед». «Ну и хрен с ним, ему тоже тетку возьмем», – не унимается потомок днепровских казаков. “Да ты что, он тяжелый», – вразумляю я гуляку. «Ничего, такую ему куклу привезу, враз облегчится», – и чуть погодя; «Очень тяжелый? Ну ладно, я тогда домой пошел, выздоравливай», – и выключает телефон. Я, довольный тем, что смог сохранить больнице соответствующее ей приличие и спокойствие, взбиваю подушку, удобно устраиваюсь и… снова телефон: «А ты, случайно, не того, не …здишь? А то ведь я все равно приехать могу, проверить», – строго спрашивает неугомонный голос. Вспоминаю все самые правдивые клятвы – «Да чтоб меня и так, и этак…» Вроде верит, но ему все равно нужны уши, я пошире их оттопыриваю и получаю часть его сегодняшних приключений. Потом я ему надоедаю, а верней, его языку надоело ворочаться, произнося слова, и хочется вольготно развалиться за добротными, наполовину вставными зубами: «Все, ладно, выздоравливай». И снова я один.

Через опущенные жалюзи медленно вползает рассвет, начинают сновать туда-сюда санитарки, распределяя по палатам «утки» для лежачих, медсестры насаживают больных на системы, и в глубине коридора слышится звон металлических тарелок, предвещающий манную кашу.

«Покажите горло», – добрым голосом просит мой доктор – очень даже приятная дама, и я разеваю пасть, словно собираюсь ее заглотать вместе со стетоскопом, да что горло, скомандуй она – я бы показал все что угодно. Но все ограничивается только горлом и прослушиванием легких. Над моей кроватью привешивают еще пару новых пластиковых бутылок с лекарствами, и все начинается сначала.

Взгляд снова блуждает за окном. Мужики в нелепых сине-розовых пижамах, поверх которых накинуты коричневые халаты, расселись на скамейках и вкусно затягиваются сигаретами, травят байки, – значит, дело пошло на поправку.

Вспоминаю, как в детстве лежал в больнице, и мне запрещено было вставать. Целый день вытягивал свою длинную, худую шею, изо всех сил пытаясь разглядеть за окном – может быть, из-за поворота покажется мама. И она обязательно появлялась, под руку с папой. Она сидела рядом, держала за руку, рядом стоял отец, вот оно – ощущение настоящего счастья. Когда они уходили, глаза мои были полны слез, и я еле сдерживался, чтобы не разреветься. Им, конечно, тоже было несладко, но мама держалась и, виновато мне улыбаясь, обещала: «Завтра приду пораньше». Отец целовал меня в щеку, прощался и быстро выходил, уж очень он переживал. И казалось, что ты в этом мире под такой надежной защитой, и ничего, совершенно ничего с ними не страшно.

Дверь в палату приоткрывается, и в проеме появляется голова нянечки: «Обедать будем?» Я никогда не отказывался от казенной трапезы – макароны с соей, изображающей мясо, пустой суп с кусочком черного хлеба, что вполне достаточно для лежебоки. Сначала ложкой вычерпывается то, что здесь именуется борщом, потом этим же орудием вычищается миска со вторым. Кульминация заключается в прозрачном сладковатом компоте, цвета той же жидкости, которую утром я сдавал на анализ, с кусочком белого хлеба, тонко намазанным маслом. Там, за стенами этого здания, мы все немного зажрались (я не говорю о людях, которым вообще нечего есть), мы забыли о вкусе хлеба, который так кружит голову, когда ты по-настоящему голоден, не говоря уже о хлебе с маслом, а простой подсахаренный чай кажется чудеснейшим напитком.

Какая-то барышня ошиблась номером (а может, и не ошиблась) и прислала мне на телефон сообщение, упрекая в том, что я сексуальный разбойник и она собирается оповестить об этом весь город. Может быть, это было бы к лучшему, и мои книги стали бы продаваться еще успешнее. Пытаюсь вспомнить сексуальные приключения последнего времени, но в голову почему-то лезет недавняя клизма перед рентгеном желудка, и на этом все мои приключения заканчиваются. Пишу ей послание, признаваясь в этом грехе. Ответа не приходит.

Солнце уже зацепило верхушки сосен и совсем скоро где-то далеко за океаном спрячется до утра, а в темноте вместо него будут светить уличные фонари и окна больницы. Некоторые из них излучают мертвенный сине-голубой, другие желтый свет, немного похожий на солнечный, словно оно оставило здесь часть своих лучей, зная, что кто-то его больше не увидит.

На окне опускают жалюзи, и снова я отрезан от мира непрозрачной тканью в помещении три на три метра. По коридору через равные промежутки времени проходит медсестра, поглядывая через прозрачные окна-стены за «тяжеленькими», машу ей руками, заманивая попить со мной зеленого чайку. Соглашаясь, она кивает и показывает на пальцах – через пятнадцать минут. Как могу, накрываю «стол» из сухого печенья, нечищеных коричневых киви и жду, раскладывая на тумбочке пасьянс. Проходит пятнадцать минут, потом полчаса, и вместо приятной беседы за кружкой чая начинаю клевать носом, глаза слипаются, и я забираюсь под одеяло.

Утро. Сосны спрятались в густом тумане ожидания, когда солнце поднимется выше и разгонит эти задремавшие на земле облака. За окном все кажется промозглым, но даже в этом уже чувствуется весна. В коридоре сегодня никого, ночью персонал носился туда и обратно, как на пожаре, а сейчас тихо-тихо. Наверное, сегодня кого-то вытащили с того света и дремлют на своих местах в ожидании противного, тревожного сигнала красной кнопки у изголовий больных.

Не спится, в голову лезут разные мысли. Как все мы боимся смерти, цепляемся за жизнь изо всех сил, боремся за каждый глоток воздуха, за каждое мгновение на земле, и все равно уходим.

Вчера мне позвонила знакомая, отлично зная, где я и что со мной: «Ты знаешь, Серегу увезли в Киев, болезнь какая-то жуткая, говорят, со дня на день отойдет». От неожиданного известия слегка ошалеваю, больно уж хороший мужик этот Серега, и такие новости в моем состоянии лучше не знать. С раздражением спрашиваю эту сороку: «Какие предложения ко мне?». Она замирает на другом конце и через секунду: «Ой, извини, я не подумала, поправляйся, до свиданья…»

Но известие уже зацепило. Еще совсем недавно, на открытии его сигарного магазина, мы пили с ним водку, о чем-то говорили, я восторгался его новой машиной, тестируя, курил «на шару» разные сигары и жутко кашлял, – этот опыт был мне в новинку. А потом мы расцеловались и разошлись каждый в свою сторону… И на хрена сейчас эти машины, катера, дачи, еще бы один день просто посмотреть на солнышко, как там было в Великой книге – «Не собирай на земле богатств себе, ибо…» – но так хочется жить получше, быть независимым, счастливым, посмотреть мир.

Ночная дежурная медсестра по реанимации Инна, медленно продвигаясь по коридору между палат, обнаружила, что в боксе номер семь пропал тяжелобольной несмотря на то, что был привязан страховочными ремнями к кровати. Это был далеко не первый случай, когда «тяжеленькие» в бреду вырывались из отделения и бежали полуголые к выходу из больницы с торчащими из рук катетерами, болтающимися трубками от капельниц, тревожа всю округу сумасшедшими криками: «Помогите, убивают!», и, увидев возле проходной людей в форме охранников, радостно направлялись в их сторону, после чего их снова водворяли на место.

Это был совсем другой случай, в отделении его не было, на улице тоже, первая мысль: «Он был такой щупленький, может, и проскочил незаметно мимо охраны», – и уже решили было звонить в милицию, но на всякий случай обошли еще раз все помещения. Инна зашла в палату, посмотрела в ванной, под кроватью – пусто, и уже собиралась уходить, как вдруг из ниоткуда раздался жалобный тонкий стон. Этот заморыш с циррозом печени болтался на привязных ремнях между стенкой и кроватью. Грешно смеяться над больными людьми, но все же… Медсестра забежала ко мне в палату и просто ревела от смеха, который напал на нее после испуга.

В этот же день, часов в девять вечера, раздался жуткий грохот, персонал рванул в четвертую палату. На полу, придавленная сверху металлической кроватью, распласталась привязанная к ней постоянная пациентка, и все бы ничего, если бы не ее ужасающий вес за сто кило. В полубредовом состоянии она раскачала койку из стороны в сторону и опрокинулась, оказавшись под ней, лежа, упершись носом в пол. На вопрос: «Как вы себя чувствуете, ничего не сломали?» – из-под кровати раздалось: «Ничего так, нормально», – тут пополам сложилась даже врач… За один вечер столько представлений – в театр не надо ходить…

Сегодня солнце просто брызжет весной, молоденькие практикантки, все в беленьких халатиках, крутятся возле отделения с конспектами в руках, чтоб не перепутать, что и куда воткнуть больному. Ко мне их не допускают, то ли им не доверяют, то ли мне. Я бы им все объяснил…

Открывается дверь: «Собирайся на флюорографию».

Возле рентгеновского кабинета напротив меня сидел и ждал своей очереди седой мужичок лет семидесяти с очень недовольным выражением лица. Как-то мне стало его жалко, может, у него рентген плохой. «Как дела, папаша?» – попросту обратился я к нему. Он так посмотрел на меня круглыми, какими-то злобно-возмущенными глазами, что я уже начал жалеть, что полез к нему с вопросом. И тут он, криво улыбаясь, произнес: «Хреново, опидарастили на старости лет», увидев мои вытаращенные от удивления глаза, пояснил: «Был у уролога – пальцем, гад, в жопу залез». Мне долго не могли сделать рентген, как только говорили: «Наберите побольше воздуха и не дышите» – я вспоминал деда и сотрясался от смеха, приводя в недоумение лаборантку.

Машины скорой помощи подъезжают к приемному покою, и обреченные на лечение меняют цивильную одежду на пестрые пижамы. Кого-то развозят на креслах, а тех, кому «повезло» больше, доносят на носилках до самой кровати. «Здравствуйте, как вас зовут, вы сюда надолго?» – «Если будут лечить, то надолго, если нет, то нет».

Бутылка с лекарством болтается у меня над головой, жидкость по капле проникает в тело. Сегодня ко мне никто не пришел, да и вообще мне никого не хотелось видеть. Я напоминал себе кота, который, заболев, убегает в лес, чтобы никто его не видел.

Сумерки, как воры, через окно проникли ко мне в палату, забрались во все углы и под кровать. Только тусклый свет из больничного коридора не давал им захватить все вокруг, и они довольствовались малым. Мне не хотелось включать неживой дневной свет над изголовьем, и я лежал, наблюдая, как за окном все погружалось во тьму, наверное, весна тоже засыпала, уступая место ночным заморозкам. На небе по одной зажигались звезды, я вспомнил женщину в черном платке, наверное, там, высоко, в неизвестной галактике, зажжется еще одна, а может, и не зажжется.

В полночь неведомая рука сдавила мне сердце, я нажал на красную кнопку вызова врача, и вскоре вокруг меня замелькали белые халаты, стали делать какие-то уколы, и почему-то очень начали мерзнуть ноги.

Я вспомнил, как профессор, увидев накрытого белой простыней, бросил: «Замерз», – и улыбнулся.

А на улице вовсю наступала весна.


«Лирика» | Записки современного человека и несколько слов о любви. Сборник | Подарок



Loading...