home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 19

— Христовы раны! — выдохнул Реналд, не стесняясь показать свой испуг перед подчиненными.

Перед всеми, кроме Уорбрика. Тот презрительно фыркнул:

— Догадалась, что у него кишка тонка против меня, да?

Имоджин медленно повернулась в его сторону.

— Убейте его, — холодно приказала она своим людям. Меня не волнует, как вы это сделаете. Но только убейте.

Повисла зловещая тишина, затем лучник из отряда Фицроджера хладнокровно наложил стрелу на тетиву и выстрелил. Пыхтя и чертыхаясь, Уорбрик принял стрелу на щит, но второй лучник не дремал и ранил его в руку. Имоджин следила, как ее враг обрастает стрелами, подобно тому, как это недавно происходило с Фицроджером. Но разница была в том, что Уорбрик не был защищен кольчугой.

Уорбрик не был трусом. Он ринулся было напролом, но был отброшен копейщиками и снова стал мишенью для лучников.

Он ревел, крутился на месте и с яростью кидался на своих врагов, как взбесившийся зверь. Наконец последняя стрела угодила ему в грудь, и он рухнул на землю с глухим стоном.

И наступила тишина.

Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, Имоджин резко отвернулась, не желая быть свидетельницей мучительной агонии. Интересно, что с ней сделает ее муж? Она скорчилась от горьких рыданий. Она подняла руку на Фицроджера ради того, чтобы не допустить бессмысленного самоубийства, которое он считает поединком чести!

В глубине души она ждала, что он набросится на нее, чтобы сорвать на ней холодную ярость, но он лежал на земле связанный. Похоже, он до сих пор не пришел в себя.

— Мне пришлось еще разок легонько его двинуть, — покаялся Реналд, качая головой. — Черт побери, Имоджин! Я и не знаю…

— Я т-тоже н-не знаю… — пролепетала она, зябко обхватив себя за плечи. — Ты ведь н-не очень туго его св-вязал, правда? Его раны…

— Я связал его так, чтобы удержать на месте, — успокоил ее Реналд. И угрюмо добавил: — Надеюсь. И еще я тешу себя мыслью, что он хоть чуть-чуть пожалеет, когда разорвет тебя на куски.

— Он б-будет так зол? — Имоджин в ужасе зажала рот ладонью.

— Понятия не имею, насколько он будет зол. До сих пор с ним не случалось ничего подобного. Однако мой план состоит в том, чтобы доставить тебя под конвоем в Клив, пока он будет спать под действием сонного зелья. Ну а потом нам останется уповать лишь на то, что раны не позволят ему ринуться в погоню сразу, как только он очнется.

Имоджин хотела бы сама выхаживать своего раненого мужа, но ее еще не окончательно покинул здравый смысл.

— Да, думаю, так будет лучше, — слабо проговорила она. — Но пожалуйста, развяжи его, как только появится возможность.

Реналд начал отдавать приказы. Первым делом они закопали труп Уорбрика, затем Имоджин под конвоем повели в лес, где были спрятаны лошади. У нее подгибались колени, а в глазах стоял туман. Она тряслась и стучала зубами и ничего не могла с этим поделать.

Что теперь с ней будет? Ей здорово повезет, если он не забьет ее до смерти. Но больше всего она боялась, что он ее бросит.

Реналд раздобыл для нее глоток вина и теплую накидку, но медлить было нельзя, и они с шестью охранниками поскакали в Клив, пустив коней стремительным галопом.

Имоджин умудрилась не вывалиться из седла, но упала в обморок, как только сошла на землю, и очнулась уже в постели в Кливе. Ее тело болело, а сердце сжималось от горя.

Помня, что натворила, она с большим удовольствием вообще не открывала бы глаз, но деваться было некуда. Она слегка приподняла веки, а потом осмелела и исподтишка осмотрелась. Она была уверена, что увидит Фицроджера, с нетерпением ждущего возможности сорвать на ней свой гнев. Как только Имоджин убедилась, что его здесь нет, она совсем упала духом, решив, что с ним случилось несчастье.

Он слишком слаб, чтобы передвигаться.

Он умер от ран.

Он больше не хочет ее видеть.

Имоджин отвернулась к стене и разразилась рыданиями. Она словно наяву слышала его слова: «Позволю себе надеяться хотя бы на то, что ты не будешь плакать из-за меня, однако боюсь, что этого не избежать». Вряд ли тогда кто-то из них мог предположить, что она будет оплакивать разлуку с ним.

Имоджин заснула — вернее, от изнеможения провалилась в забытье — и проспала до вечера, очнувшись в таком же отвратительном состоянии тела и духа. На этот раз, однако, она не ударилась в слезы, а попыталась преодолеть усталость и отчаяние и вернуться к жизни.

Когда Имоджин села, морщась от боли во всем теле, она обнаружила, что возле ее кровати кто-то оставил хлеб и эль. Хлеб уже слегка зачерствел, а в эль попали мухи, но она все равно поела и напилась.

Затем она осмотрела самые больные места. Ступни снова не давали ей покоя, а некоторые раны опять сочились сукровицей. Ничего страшного. Теперь ей некуда спешить.

Дальнейший осмотр выявил огромное количество синяков и ссадин, причем по большей части она даже понятия не имела о том, когда успела их заработать. Но хуже всего дела обстояли с лицом. Она осторожно ощупала челюсть, куда пришелся жестокий удар Уорбрика. Можно было не сомневаться, что там красуется здоровенный синяк. Ее пальцы обнаружили еще одну рану и прошлись по запекшейся крови в том месте, куда попал осколок лампы.

С ее уст слетел жалобный стон. Она поспешно закрыла рот, не желая выдавать свою слабость, но ничего не смогла поделать со слезами, катившимися по щекам.

Какая-то женщина заглянула в дверь и вошла в комнату.

— Батюшки, миледи, да что это вы! О чем плачете? Ведь все у нас теперь хорошо!

Такое простодушие показалось Имоджин смешным, но ей удалось подавить истерический хохот.

— Мое лицо! — посетовала она.

— Да уж. — Служанка средних лет сочувственно скривилась. — Ему уже никогда не быть прежним. Но как только синяки сойдут, станет гораздо лучше, вот увидите. Я попрошу у старой Марджори немного ее бальзама. Это вам поможет. — Она подошла к кровати и забрала пустую кружку и тарелку. — Ну а теперь, миледи, не желаете ли принять ванну?

Имоджин обнаружила, что, хотя ее и раздели до нижней рубашки, все ее тело заскорузло от грязи и крови. А волосы превратились в огромный жирный колтун. Вдобавок от нее разило кровью.

— Да, — кивнула она.

Когда служанка вышла, Имоджин осторожно спустилась с кровати и осмотрела себя. Она с отвращением скинула безнадежно испорченную рубашку и закуталась в простыню. Думая, что эта рубашка теперь не сгодится даже на тряпки, Имоджин обратила внимание на небольшое пятно крови на подоле.

Никто другой не придал бы значения этому пятну среди прочих пятен, но Имоджин знала, что это — свидетельство того, что их брак наконец завершен. Она села, прислонившись к спинке кровати, и задумалась, не выпуская рубашки из рук. На несколько кратких мгновений, в минуты самого черного отчаяния, она успела изведать счастье. Фицроджер открылся перед ней так, как вряд ли открывался перед кем-то еще. Он ей доверился.

А она его предала.

Потому что иначе, как предательством, ее поступок назвать было нельзя.

По закону рыцарской чести она не имела права препятствовать поединку.

Однако она знала, что и сейчас не поступила бы иначе. Если бы ей хватило храбрости, она ударила бы Фицроджера и во второй раз. Вот чего ей не хватало в эту минуту — так это отчаянной бесшабашности, просыпавшейся лишь тогда, когда смерть подступала к ней слишком близко.

Слуги внесли в комнату ванну — ту самую ванну, в которой она мылась во время своего первого визита в Клив. Она и тогда выглядела не лучше, с грустью подумала Имоджин. Прежде чем налить воду, ванну выстелили мягкой чистой тканью. Имоджин получила полную меру испуганных восклицаний и сочувственных вздохов по поводу своих синяков и ран.

— Ох, леди! — вдруг воскликнула одна из служанок. — А ваши волосы! Ваши чудесные волосы!

Имоджин подняла руку к голове и нащупала неровные пряди, достававшие ей до плеч. О чем ей было грустить? Ведь ее длинная коса помогла ей сбежать от врагов. Но все-таки она с трудом сдерживала слезы.

Женщины принялись расчесывать ее в мрачном молчании. Чтобы распустить жалкие обрезки, понадобилось лишь два раза провести по ним пальцами. Ни одна из служанок не смела и слова вымолвить, но их молчание говорило само за себя. Испокон веков волосы считались предметом женской гордости, а их длина являлась признаком власти и богатства. Тем леди, чьи косы едва доставали до пояса или, того хуже, до груди, можно было только посочувствовать. Многие даже шли на то, чтобы удлинить свои прически при помощи искусственных волос.

— Ох, леди, — вырвалось у самой несдержанной из служанок, — вы теперь прямо как мальчишка!

— По крайней мере мне будет легче мыться, — весело ответила Имоджин. — Здесь имеется хоть какое-то зеркало?

— Ох, думается мне…

— Подай его скорей! — Имоджин осадила слишком говорливую служанку ледяным взглядом.

Женщина закатила глаза и быстро выскочила вон.

Имоджин постаралась расслабиться, пока ее мыли. Если что-то нельзя изменить, с этим надо смириться, тем более что волосы рано или поздно снова отрастут. Но когда вернется их былая длина? Она понятия не имела. Никто не смел стричь ей волосы еще с тех пор, как она была совсем маленькой.

Наверное, пройдет немало лет, прежде чем они отрастут.

Хотя по сравнению с остальными несчастьями это можно было считать чепухой, но потеря косы не давала ей покоя и висела над душой, как грозовая туча.

Но зато, как она отметила, ее волосы легко отмылись от крови и грязи, хотя потом женщины встали в тупик: как же ее причесывать?

— Я бы попробовала снова заплести их в косы, леди, — неуверенно предложила одна.

— Нет, погоди. — Хороша же она будет с торчащими короткими косичками! — Где это ваше зеркало?

Его тут же ей подали — простой кусок полированного серебра, но это было лучше, чем ничего. Она смотрела на себя в зеркало и, как ни старалась, не смогла подавить сдавленного стона.

Одна сторона ее лица переливалась черным, синим и желтым и заплыла так, что превратилась в подушку. На другой красовался длинный глубокий шрам. Глаза покраснели и опухли. А волосы, лишь едва вившиеся под собственной тяжестью, по мере высыхания превращались в беспорядочную массу веселых кудряшек.

И теперь, когда на них упал луч солнца, они действительно отливали рыжим!

Имоджин сунула зеркало в руки служанки и вернулась в постель, кусая дрожащие губы.

— Уходите! — приказала она, и все мигом исчезли.

Прошло несколько минут, и в дверь постучали. Имоджин не обратила на это внимания. Она была уверена в одном: Фицроджер не постучит в эту дверь. Дверь открылась. Имоджин подняла взгляд, не в силах подавить отчаянную надежду. Но это был Реналд.

Она увидела, как он поморщился, посмотрев на нее, и отвернулась.

— Что вы здесь делаете?

— По-вашему, мне следовало быть сейчас в Кэррисфорде? — сухо поинтересовался он. — Не обижайтесь, но такую красотку, возможно, и правда стоило бы оставить там. Тай был бы настоящим чудовищем, если бы сорвал сейчас на вас свой гнев.

Имоджин стиснула зубы, чтобы не заплакать.

— Реналд, если, по-вашему, это может служить мне утешением, то вы ошибаетесь. Я слабая женщина.

— Раны скоро заживут, Имоджин. — Он сделал несколько шагов и встал возле кровати. — Положитесь на мое слово. Я видел много ран на своем веку, а от ваших даже шрамов не останется.

— Но мои волосы! — заплакала она.

— И после всего, что было, вы убиваетесь из-за своих волос? — Он недоуменно покачал головой.

— Как он? — Она подняла на Реналда несчастный взгляд.

— Не знаю. Оттуда нет известий.

Она помолчала и предложила:

— Может, послать туда гонца?

— Это выдаст ему ваше местопребывание.

— Так он не знает, где я? — всполошилась она. — Тогда немедленно шлите гонца!

— Это может оказаться роковой ошибкой, Имоджин, — Реналд недовольно поморщился. — Дайте ему время подумать.

— Если он в сознании, то наверняка тревожится из-за меня! — Имоджин не верила, что Реналд всерьез надеется сохранить в тайне место ее пребывания. — И я не имею права причинять ему еще и это беспокойство.

— Беспокойство? — Теперь настала очередь Реналда не поверить своим ушам. Наконец он сдался и пожал плечами: — Я с самого начала не понимал вас обоих… Что ж, я готов отправить гонца, если вы настаиваете на этом.

— Да, настаиваю.

— Вы уверены?

— Да! — выкрикнула Имоджин и тут же поморщилась от боли в челюсти. Ее нервы и так были напряжены до предела, а упрямство Реналда только усилило панику. Неужели Реналд и правда опасается, что Фицроджер примчится сюда, чтобы растерзать ее на куски?

Возможно, именно так он и поступит.

Реналд направился к двери, но на пороге обернулся. Его лицо выглядело непривычно серьезным.

— Еще одно слово, леди Имоджин. Даже не мечтайте запереться в Кливе и не пускать сюда Тая. Я собственноручно свяжу вас и вышвырну вон.

— Я и не думала о таком! — ужаснулась она.

— Я просто хотел, чтобы все было ясно. — Он пожал плечами. — Я больше не берусь предсказывать, на что вы еще способны.

Имоджин без сил откинулась на подушки. Она понимала, что должна страшиться того, что теперь ее мужу станет известно, где она прячется, но гораздо сильнее она хотела убедиться, что он жив.


До вечера они не получили никаких известий, и Имоджин ничего не оставалось, как снова лечь спать. Она запоздало сообразила, что лежит в кровати Фицроджера. Конечно, они поместили ее в хозяйской спальне. А где же еще?

В комнате не осталось никаких вещей, говоривших о том, кто здесь хозяин. Ведь он перевез их в Кэррисфорд, а остальное лежало в сундуках. Но ей казалось, что при желании она могла бы ощутить незримые следы его пребывания в этом месте.

Она прижала к груди подушку, на которой скорее всего покоилась его голова, и крепко заснула.

Когда утренний свет вырвал Имоджин из беспокойного сна, в ее положении ничего не изменилось.

Она вынуждена была признать, что для женщины, поднявшей руку на своего мужа, сознательно лишившей его возможности сражаться, это был очень плохой признак. Похоже, ее проступок может стоить ей жизни.

Что она станет делать, если он отошлет ее в монастырь? Она не знала, можно ли ее поступок считать поводом для развода.

Она прижала ладонь к плоскому животу. Был какой-то шанс на то, что она забеременеет. Она истово помолилась, чтобы так и было. Она знала, что Фицроджер никогда не откажется от жены, если она носит его ребенка.

Но даже если он позволит ей вернуться — будет ли он с ней добр, как прежде? Сможет ли ей доверять?

Стук в дверь возвестил о появлении слуг. Слуги внесли ее сундуки с вещами и даже арфу. Следом за слугами появилась Элсвит, смущенная, но веселая.

Имоджин так и подскочила на месте, обмирая от волнения. Ее сундуки? Ее личная служанка? Как это понимать? Но вот в комнату вошел Реналд.

— Тай в данный момент прикован к постели лихорадкой, но он в сознании и счел необходимым прислать вам вещи и служанку.

— Его лихорадка не опасна? — с тревогой спросила Имоджин.

— Насколько мне известно — нет.

— А… он ничего не говорил про меня?

— Он приказал отослать сюда ваши вещи.

— И все? — Имоджин не знала, к худу это или к добру.

— Он послал мне отдельный приказ. Вам запрещено под каким-либо видом покидать стены этого замка. — Он вдруг улыбнулся. — По крайней мере можно быть уверенным, что он не убьет вас в приступе ярости!

— Спасибо… — пролепетала Имоджин.

— И я не думаю, что он поколотит вас в полную силу, Имоджин. Тай прибегает к телесным наказаниям лишь в тех случаях, когда твердо уверен в их пользе.

— Она действительно будет, если ему от этого станет легче. — Ее отнюдь не обрадовал тот факт, что Реналд считает физическую расправу над ней чем-то само собой разумеющимся.

— Имоджин, дайте ему время, — засмеялся Реналд. — Вот увидите, он вас простит!

Имоджин постаралась найти утешение в его словах. Ведь Реналд знает Фицроджера лучше всех, и она готова была вытерпеть любую взбучку, если это станет ценой ее прощения.

Имоджин вспомнила, что на душе ее все еще лежит смертный грех — лживая клятва. Но сейчас у нее не было нужды в покаянии. Клятва больше не была лживой, а Ланкастер отправился на тот свет. Все, что ей требовалось, — так это священник.

Она немного приободрилась, встала с постели и приказала послать за священником.

Прошел почти час, пока в замок привели священника из деревни. Это был простой человек, и она не стала вдаваться в подробности своего прегрешения, а просто сказала, что дала на кресте лживую клятву. Он ужаснулся такому поступку, но как только удостоверился в ее искреннем раскаянии и в том, что нет нужды исправлять содеянное, с легким сердцем отпустил ее грехи. Единственной епитимьей стала ежевечерняя коленопреклоненная молитва в течение двух недель. Она должна вымолить у Пресвятой Девы силы и стойкость для избежания подобных соблазнов в будущем.

Имоджин приняла эту епитимью с радостью. Тем более что ей и без того было о чем попросить Деву Марию.

Имоджин отослала святого отца с миром и пообещала ему, что со временем преподнесет его церкви щедрый дар. Она не могла сказать с уверенностью, будет ли это в ее власти, но насчет Фицроджера не сомневалась: какими бы ни были их отношения, он не нарушит слова, данного ею святому отцу.

Она даже принялась напевать, любуясь ярким утренним светом: самое тяжкое бремя наконец-то было снято с ее души!

Элсвит нарядила хозяйку в платье, присланное ее мужем. Если не считать переживаний из-за синяков леди Имоджин, в остальном новоиспеченная горничная была вполне довольна жизнью. Она даже набралась смелости поделиться с Имоджин некоторыми подробностями, о которых умолчал сэр Реналд.

Элсвит поведала Имоджин, что лорд Фицроджер не встает с постели из-за многочисленных ран. Но аппетит у него хороший, и все уверены, что он скоро поправится. Среди челяди ходят слухи один чуднее другого: и про Уорбрика, и про то, что Имоджин якобы ударила своего мужа по голове, хотя почти никто в такое не верит. А на тех, кто сам видел, как это случилось, вроде как затмение нашло: они ничего толком не помнят.

Имоджин сообразила, что Реналд неспроста прихватил с собой всех присутствовавших в лесу солдат в замок Клив в качестве ее конвоя. А остальные и правда ничего не могли разглядеть из-за густого тумана. Это давало ей некоторую надежду. Одно дело — стычка между ней и мужем, и совсем другое — публичное оскорбление.

Согласно словам Элсвит выходило, что никто толком не знает, почему Имоджин оказалась в Кливе, но большинство склоняется к тому, что на время недомогания ее мужа она заняла его место в качестве хозяйки замка на тот случай, если туда пожелает заглянуть сам король.

Что ж, весьма разумное объяснение.

Она ждала решения своей судьбы, и ожидание грозило превратиться в настоящую пытку. Однако, когда до них наконец дойдет самая важная весть, Имоджин хотела бы встретить ее подготовленной. Она была Имоджин из Кэррисфорда и пока что женой Фицроджера из Клива.

Она так и не придумала, что ей делать с волосами, и решила, что могла бы надеть вуаль, чтобы противные кудряшки не сразу бросались в глаза. Она накинула на голову кусок тонкой ткани.

— Подай мне обруч, Элсвит. Тот, что из золота.

Удивленная странной тишиной, Имоджин обернулась. Горничная залилась краской.

— Мне не позволили привезти ваши украшения, леди. Гак приказал хозяин.

— Совсем ничего? — У Имоджин все похолодело внутри.

Девочка покачала головой.

— И даже мой утренний подарок?

— Нет, леди.

Имоджин отвернулась, стараясь не подать виду, как потрясла ее эта новость. Особенно унижало отсутствие утреннего подарка, поскольку это был весьма недвусмысленный намек. Неужели Фицроджер уже начал процедуру развода?

Это, кроме всего прочего, могло быть признаком того, что он полновластно распоряжается ее состоянием — как личным, так и принадлежащим Кэррисфорду. Впрочем, Имоджин это не слишком расстроило. Сейчас было не до денег, но, кроме того, она знала, что Фицроджер не разбазарит ее богатство. Напротив, он найдет способ приумножить его и сделать основой процветания этой земли.

Если он все еще считает ее своей женой.

Имоджин вытерла слезы.

— Тогда мне стоит скрутить длинный шарф и закрепить им вуаль. Найди мне такой шарф, Элсвит.

Имоджин хотела выглядеть как можно приличнее, и им с Элсвит пришлось потратить все утро на то, чтобы найти способ закрепить кусок белого батиста таким образом, чтобы скрыть ее волосы.

Кое-чего они добились, хотя Имоджин была уверена, что вид у нее по-прежнему ужасный. Она так и не решилась покинуть спальню и постаралась отвлечься игрой на арфе и пением. Фицроджеру нравилось, как она поет. Может, голос вернет ей расположение мужа?

Однако ей было достаточно одного дня, чтобы удостовериться, что добровольное заключение в четырех стенах — это не выход. Ее мысли продолжали мчаться по кругу, и рано или поздно это свело бы ее с ума. На второй день она обнаружила, что снова может надеть сандалии, не страдая от боли, и с радостью отправилась в обход замка Клив. Поначалу она опасалась, что у челяди возникнут возражения против того, чтобы она здесь распоряжалась. В конце концов, она всего лишь пленница, хотя и знатная. Но слуги были только рады, что кто-то возьмет на себя ответственность за все решения.

Имоджин убедилась, что под рукой Фицроджера замок содержался в образцовом порядке, хотя ряд женских ремесел остался без присмотра. Швеи как будто вымерли, а заготовки на зиму велись спустя рукава. Не говоря уже о том, что в отсутствие брата Патрика некому было заняться больными.

Мысли о брате Патрике заставили Имоджин остановиться на пороге. Она очень переживала, что не знает, в каком состоянии сейчас Фицроджер.

Не долго думая Имоджин достала письменные принадлежности и написала:

Брату Патрику.

Будьте добры, святой брат, прислать мне весточку в Клив, не грозит ли близкая смерть милорду моему супругу, ибо тогда мое место возле него.

Имоджин, леди Кэррисфорд и Клив.

Письмо было отправлено, но ответа она не дождалась. Имоджин предпочла считать это добрым знаком.

Каждый день Реналд отправлял гонца в Кэррисфорд. Каждый день гонец возвращался с новостями, но никогда не приносил прямого послания от Фицроджера Реналду или Имоджин.

Они слышали, что он оправился от лихорадки.

На следующий день стало известно, что лорд Фицроджер уже встает с постели, но ходит, опираясь на палку. Судя по всему, его колено было просто сильно ушиблено.

Прошло еще несколько дней, и им доложили, что лорд Фицроджер возобновил упражнения с мечом.

Только тогда Имоджин позволила себе не бояться за его здоровье. Однако теперь стало еще хуже: ей больше не о чем было беспокоиться, кроме собственной судьбы. Ей приходилось черпать силы в уверенности, что в один прекрасный день муж примет какое-нибудь решение и пытка неизвестностью закончится. В конце концов, должен же он наконец посетить собственный замок!

И она с утроенной энергией взялась за Клив, загружая себя работой в отчаянной надежде заставить время бежать быстрее. А вдруг Фицроджер смягчится, увидев, какая она рачительная хозяйка?

Она привлекла к работе женщин из деревни, устроила новую прачечную и кладовую для зимних припасов. Она сама проверяла, хорошо ли приготовлены продукты, отправленные в кладовую, и заставила мужчин заново выдраить главный зал.

Каждый раз, проходя по пустому залу, она вспоминала, как предлагала расписать его стены цветами, и горько улыбалась.

И через две недели после прибытия в Клив она не удержалась от озорной выходки. Будь что будет!

Она призвала на помощь здешнего писца, немного разбиравшегося в живописи, сделала простой набросок, а потом вместе с малярами добавила в белую известь разных красок, чтобы получить самые яркие оттенки. Вскоре маляры взялись за работу, украшая стены копиями ее рисунка.

Реналд появился как раз в тот момент, когда она отдавала последние распоряжения.

— Цветы? — Он покачал головой, не веря своим глазам. — Розовые цветы!

— Это немного оживит главный зал, — заявила она. — Полагаю, гонцу следует посмотреть на это, прежде чем отправляться в Кэррисфорд.

Реналд опешил от такой наглости, но тут же расплылся в лукавой улыбке:

— Ага, маленький цветочек, я все понял! Вы либо чрезвычайно умны, либо совсем рехнулись! А скорее всего и то и другое!

Имоджин провела остаток дня в нервной суете, ожидая ответа своего мужа.

Гонец вернулся в тот же вечер вдвоем с отцом Вулфганом.

Считать ли это ответом, утешением или просто совпадением?

Капеллан вошел в зал и окинул его строгим оком.

— Дочь моя во Христе! — занудил он. — Ты сотворила ужасное дело!

— Вот уж никогда бы не подумала, что рисовать цветы грешно! — услышала Имоджин свой голос как-будто со стороны — и чуть не прыснула со смеху.

— На колени! — загремел святой отец. — Несчастная, дерзкая, неблагодарная приспешница дьявола!

Имоджин по старой привычке чуть было не подчинилась, но вовремя опомнилась.

— Может, нам будет удобнее побеседовать у меня в комнате, святой отец? — предложила она и пошла наверх первой, не дожидаясь ответа и не оглядываясь.

Ее даже слегка удивило, как быстро отец Вулфган последовал за ней, но, как только за ними закрылась дверь, он снова взялся за свое:

— Ты согрешила, ты согрешила смертельно, дочь моя!

— И в чем же именно я согрешила? — спросила Имоджин улыбаясь. Она действительно не знала, что имеет в виду святой отец, — настолько длинным был список ее прегрешений за последнее время.

— Ты посмела поднять руку на своего мужа, на господина своего в глазах Всевышнего!

— Но вам он никогда не нравился, — ехидно напомнила она.

— Но он ведь твой господин! А значит, для тебя он олицетворяет власть Господа на земле! И твоя святая обязанность — холить и лелеять своего супруга!

— Но я как раз и пыталась его лелеять! — возразила Имоджин. — Если бы я его не оглушила, его бы убили.

Тут она осознала, что если, заключив се в Кливе, из нее хотели сделать покорную, бессловесную женщину, то у них ничего не вышло. Вернется ли Вулфган в Кэррисфорд, чтобы донести об этом Фицроджеру?

— Не смерти следует нам страшиться, дитя мое, — прогундосил капеллан. — Не смерти, но бесчестия!

Имоджин потупилась, обдумывая его слова. Могли Фицроджер использовать Вулфгана как посланника, проводника своей воли?

— Я готова принять любую епитимью в наказание за свой грех, — честно заявила она, — хотя это вряд ли заставит меня раскаяться!

— Ты испорченное дитя! — прошипел он, брызгая слюной. — Ты совсем утратила стыд, позабыв о своем долге перед Господом и мужем! А ведь я говорил ему, — с каждой минутой капеллан распалялся все больше, — я говорил ему не раз, что тебя следует подвергнуть публичному наказанию. Ты должна быть жестоко наказана, чтобы спасти его честь и свою грешную душу!

Имоджин твердо ответила:

— Честь моего мужа не подлежит сомнению!

— Он станет посмешищем в глазах своих подданных, если не накажет тебя!

— Значит, об этом стало известно всем?

— А разве могло быть иначе?

До сих пор Имоджин всерьез полагала, что да. И все равно она не опустила головы.

— Как бы он ни поступил, Фицроджер не может стать посмешищем!

— Да ты совсем погрязла в грехе! — в ужасе вскричал отец Вулфган.

— Да неужели? — возмутилась Имоджин. — А как насчет вас? Кто сговорился с Ланкастером?

— С Ланкастером? — переспросил Вулфган. — Я никогда не скрывал, что готов поддержать графа во всех его начинаниях! И меня не в чем упрекнуть! — Но впервые за все время их знакомства в его голосе не было уверенности.

Имоджин догадалась, что Фицроджеру каким-то образом удалось сохранить в тайне черные замыслы злокозненного графа. Правда, люди Уорбрика могли рассказать о сговоре с их господином, но, судя по всему, ее муж предусмотрел и это.

Что он с ними сделал?

Неужели казнил?

Впрочем, какая ей разница?

— Вы настраивали меня в пользу графа, против моего законного супруга! — заявила она, стараясь не подать виду, как ей страшно.

— Он был богобоязненным человеком. — Глаза отца Вулфгана как-то странно забегали.

— Но мой долг — быть верной своему мужу! — Имоджин постаралась развить полученное преимущество.

И совершила ошибку. Теперь отец Вулфган снова сел на своего конька.

— Вот именно, и ты предательски ударила его со спины! Что ждет наш мир, если жены примутся бить своих мужей? Что удержит женщин в послушании и покорности?

— Я уже сказала, что готова на любую епитимью. — Она определенно не рассчитывала, что ее подвергнут публичной порке, хотя могла согласиться, что в этом была бы некая справедливость. Особенно если порка окончательно смоет все ее грехи. — Вы явились сюда, чтобы проводить меня в Кэррисфорд, святой отец? — спросила она, не в силах подавить тайную надежду.

— Я? — Вулфган был шокирован такой наглостью. — Нет! Я явился к лорду Фицроджеру, чтобы изложить ему свой взгляд на создавшееся положение, и он сказал, что я принесу гораздо больше пользы, стараясь вразумить грешницу, и приказал мне отправиться в Клив.

Имоджин с трудом подавила улыбку. Она слишком живо представила себе эту сцену. И ей снова стало горько: значит, никакой он не посланник, а скорее наказание. И все равно даже та ничтожная доля мрачного юмора, что угадывалась в решении мужа, внушала ей надежду.

— А чем сейчас занимается мой супруг? — спросила она.

— А чем может заниматься такой человек, как он? Распоряжается в замке всеми делами и тренируется со своими солдатами. Я полагаю, — авторитетно добавил капеллан, — что для него поддержание телесной силы столь же важное дело, как для меня — поддержание силы духа!

— Святой отец, вы всегда желанный гость в моем доме, но мне кажется, вам будет гораздо удобнее поддерживать силу духа не здесь, а в монастыре Гримстед.

Вулфган, к ее удивлению, не стал возражать.

— Возможно, ты права. Боюсь, ты переросла меня, дочь моя. И я страшусь за твою судьбу, но не могу позволить моей душе подвергаться опасности, общаясь с тобой. Должен признаться, что в беседах с графом Ланкастером я боялся не устоять перед мирскими соблазнами. Пусть же стены монастыря станут стенами моей отшельнической кельи, дабы остаток дней я мог провести в покаянии и молитвах.

— Хорошо, — вздохнула Имоджин, стараясь не выдать свое удивление. — Не хотите ли вы отправиться туда прямо сейчас? — с надеждой добавила она.

Капеллан кивнул и нарисовал в воздухе крест.

— Пусть Господь направит тебя, дочь моя, хотя я и уверен, что ты — пропащая душа.

Имоджин следила за тем, как он ковыляет по дороге в Гримстед, и гадала: не следует ли и эту победу отнести на счет Фицроджера?

Она отправилась на поиски Реналда.

— Сэр Реналд, когда следующий гонец будет собираться в Кэррисфорд, поручите ему рассказать там об отце Вулфгане, удалившемся в монастырь Гримстед, дабы вести отшельническую жизнь. — Как ни старалась, она не смогла удержаться от лукавой улыбки.

— А каково будет ваше следующее чудо? — поинтересовался Реналд, качая головой.

Имоджин, погрустнев, тяжело вздохнула.

— Я бы хотела превратиться в настоящую жену, но не знаю секрета такого превращения.

Она взобралась на крепостную стену и долго всматривалась в сторону Кэррисфорда, хотя с такого расстояния разглядеть его было невозможно. Интуиция подсказывала, что Фицроджер больше не гневается на нее, однако она не могла быть уверена, что он когда-нибудь за нею пошлет. Ее недомогания начались в срок и уже прошли. Значит, на беременность надежды не было.

Она с трудом удерживалась, чтобы самой не явиться в Кэррисфорд в надежде, что при встрече им скорее удастся помириться. Она легко могла ускользнуть из-под стражи. Но пусть сначала Фицроджер убедится, что в самых главных вопросах она будет безропотно ему подчиняться.

На следующий день гонец принес известие, что в Кэррисфорд приехал король. Замок Уорбрика взяли штурмом и сровняли с землей, а его люди разбежались, кроме тех, кто был пойман и повешен за кровавые злодеяния. Гонец охотно излагал самые дикие сплетни и слухи о пытках и казнях, однако у Имоджин были все основания считать их достаточно правдивыми.

— А как насчет смерти самого лорда Уорбрика? — спросила она у гонца. — Что слышно об этом?

— Вроде бы король не очень обрадовался, леди, — смущенно проговорил он. — Говорят, он против того, чтобы на его земле творили самосуд.

Имоджин вернулась к себе в комнату, согнувшись под грузом новых переживаний. Она понимала, насколько зыбка надежда на то, что Фицроджер сменит гнев на милость. Но король? Как постоянно твердит Фицроджер, для Генриха на первом месте стоят интересы королевства и он пойдет на что угодно, если сочтет это необходимым. Его не смутит любая жестокость, если, по его мнению, она поможет установить мир и порядок в его стране.

Остаток жизни, проведенный в монастыре, становился все более реальным, и она не смогла удержаться от слез. Разве она сможет жить в разлуке с мужем?

На следующий день у гонца не нашлось никаких интересных новостей, кроме той, что король с Фицроджером без конца о чем-то спорят и что когда Фицроджер упражнялся на мечах с сэром Уильямом, на них сбежался поглазеть весь замок. Хозяин дрался так яростно, что обычная тренировка могла привести к смертельному исходу.

Имоджин не требовалось смотреть на угрюмое лицо Реналда, чтобы понять: это не предвещает ничего хорошего.

На рассвете следующего дня в Клив явился королевский конвой с приказом доставить леди Имоджин из Кэррисфорда в ее замок. Отрядом командовал седой ветеран с непроницаемым выражением лица — сэр Томас из Гиллертона. Он не обмолвился ни единым словом о том, зачем ее везут в Кэррисфорд, но Имоджин не сомневалась: ее ждет суд короля.

А Фицроджер чуть не убил сэра Уильяма.

Имоджин в панике оглянулась на Реналда, и тот ласково пожал ей руку:

— Имоджин, Тай ни за что не позволит королю вас казнить.

— Но этого-то я больше всего и боюсь! — воскликнула она. — Получается, что он из-за меня пойдет против короля. И я стану причиной его опалы!

— Не думаю, что Генрих подвергнет Тая опале, чтобы наказать за Уорбрика. — Однако Имоджин успела заметить, как на его добродушную физиономию набежала тень сомнения.

— Я могла бы бежать…

— Нет, Имоджин. — Его хватка стала железной, а в голосе послышались нотки, до боли напоминавшие тон Фицроджера.

Имоджин смирилась с судьбой. Настала пора отвечать за свои поступки. Однако Генрих занимал все ее мысли, пока она собиралась в путь.

Она должна найти способ предотвратить эту новую напасть и не позволить Фицроджеру пожертвовать собой ради нее.

Но по крайней мере она хотя бы увидит его снова.


Глава 18 | Нежный защитник | Глава 20



Loading...