home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Урок одиннадцатый. Спасение

Никогда не пренебрегайте тем, что напечатано мелким шрифтом.

Локабренна

Последовавший за этим период был странным, долгим и мучительным. Я был то ли наполовину жив, то ли наполовину мертв, и трудно сказать, как долго продлилось это состояние; мне казалось, что целую вечность; да, это была целая вечность страшной тоскливой скуки, прерываемой лишь короткими, но невыразимо мучительными страданиями.

Надо отдать Сигюн должное: она старалась делать все, что было в ее силах, хотя и была, несомненно, не в своем уме. Во всяком случае, она оказалась совершенно невосприимчивой и к моим мольбам, и к моей лести. Однако она действительно делала все, что могла, чтобы помочь мне перетерпеть это наказание.

В основном ее помощь заключалась в том, что она не давала яду нашей Змеюшки, как мы оба стали называть распроклятую змею, попадать мне в глаза и на лицо. И все же время от времени ей приходилось вставать и опустошать миску, в которой скапливался яд, и тогда зловредная тварь старалась отыграться. Или же змея выбирала такие моменты, когда Сигюн пыталась хоть чем-то меня накормить или дать напиться, или же ей просто нужно было отойти в сторонку, чтобы «попудрить носик». В результате я почти постоянно был голоден, изнывал от жажды, страдал от боли или же испытывал все эти «удовольствия» одновременно.

Сигюн говорила со мной тоном нянюшки, имеющей дело с капризным ребенком. Впрочем, она и с нашей Змеюшкой говорила примерно так же и обоих нас уговаривала «никогда больше так не делать», а порой даже читала нам маленькие лекции, призывая «хорошо себя вести». Иной раз она, правда, жалостливо вздыхала, видя мои страдания, но ни за что не соглашалась освободить меня от оков. Теперь я был окончательно убежден в том, что Сигюн, несмотря на разнообразные жалобы, чувствует себя совершенно счастливой. Наконец-то я оказался полностью в ее распоряжении, и она явно не собиралась никуда меня отпускать.

Время шло. Не знаю, сколько его уже прошло, когда между этими повторяющимися пытками я даже научился понемножку спать. Кроме Сигюн ко мне так никто больше и не пришел, и в душе моей совсем погасла надежда на то, что в один прекрасный день Один все-таки смилостивится и освободит меня. Впрочем, как оказалось, именно он поспособствовал некоторому облегчению моей участи; Сигюн рассказала, что это Один разъяснил ей, как меня найти, и разрешил помогать мне любым доступным ей способом. Но от этого мне, пожалуй, было только хуже. Значит, Один, сам же меня сюда и поместивший, теперь проявлял заботу? А может, его терзало чувство вины? Но ведь он так ничего больше для облегчения моей участи и не сделал!

Этого слишком мало, думал я. И ему слишком поздно испытывать раскаяние. Неужели он ожидает, что я стану его благодарить? Нет, теперь я не чувствовал к нему ничего, кроме ненависти. И к нему, и ко всем его асам. Когда я освобожусь – а я поклялся, что непременно сделаю это! – я заставлю их расплатиться за то, что они со мной сделали. А после этого я вытащу из источника окаменевшую голову Мимира и пинками загоню ее на край света, а там закопаю так глубоко в землю, как асы закопали меня.

Ну, мечтать никогда не вредно. Мечты и сны – вот что поддерживало меня в те короткие промежутки, когда я почти не испытывал этой ужасной боли. Да и река Сновидений была от меня так близко; до нее, казалось, можно дотянуться рукой. Я слышал по ту сторону скалы, под которой я лежал, шум ее магических вод, которые несли свой эфемерный груз из потустороннего мира в мир наземный… Прощальный дар Скади преследовал двойную цель. Во-первых, ей просто доставляло наслаждение то, что я жестоко страдаю. Во-вторых, этими страданиями, как я подозревал, она рассчитывала погасить в моей душе всякие мысли о побеге. И правда, думать удается не так уж много, когда глаза у тебя жжет, как огнем, когда ты слепнешь от боли, когда единственное, чего тебе хочется, это заставить боль хоть ненадолго затихнуть. Но Сигюн, в общем, удавалось обеспечивать мне довольно длительные перерывы между атаками мерзкой змеюки, и в эти благословенные мгновения я ухитрялся обрести ясность ума, и мысль моя тут же снова начинала работать.

Я без конца, снова и снова, восстанавливал в памяти слова оракула. Особенно ту часть пророчества, которая касалась меня самого. Эти слова я помнил отчетливо:

Я вижу пленника в подземном царстве.

Кишками сына Нари он опутан

И схож с зловещим Локи он обличьем.

Одна Сигюн его страданья облегчает.

Сперва я решил, что Сигюн упомянута только потому, что только она и могла бы остаться верна мне и моим интересам. Но теперь я понял, что оракул имел в виду некую, куда более буквальную истину насчет мужа и жены, которые, как в Библии, обязаны прилепиться друг к другу; было совершенно очевидно, что отныне и до конца времен я и впрямь прилеплен к жене своей. Но больше ничего от нее ожидать не приходилось. И я снова и снова вспоминал слова Мимира, пытаясь обнаружить, нет ли в этом пророчестве некой лазейки, напечатанной, так сказать, мелким шрифтом.

И схож с зловещим Локи он обличьем

И схож с зловещим Локи он обличьем…

Схож обличьем.

Схож обличьем.

Я долгое время размышлял над этими словами. Почему сказано именно так? – спрашивал я себя. Чтобы соблюсти размер строфы? Или по какой-то иной причине, пока что мне неизвестной?


И схож с зловещим Локи он обличьем.

И снова страдания. Снова пронзительные крики.

И схож с зловещим Локи он обличьем.

Потом боль проходила. Я засыпал. И видел сны.


Урок десятый. Наказание | Евангелие от Локи | Урок двенадцатый. Сон



Loading...