home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


22

В темноте я чувствую дыхание Арно. Его рука крепко стискивает мое запястье. Мы оба замерли и прислушиваемся к тишине. Дом, как кладбище в полночь, дышит своей жизнью, поскрипывает старческими стенами, шуршит невидимой пылью и дрожит стеклами под порывами ветра, но ни один из этих звуков не напоминает человеческий шум. Снаружи бьются о камни короткие волны, шелестит потревоженная листва.

— Я ничего такого не слышу, — шепчу я в самое ухо Арно.

Он молчит и сжимает мою руку крепче, кивком показывая в сторону коридора и ванной комнаты. Я прислушиваюсь уже более направленно и улавливаю легкий поскрип ставня. В нем подозрительно отсутствует хаотичность, присущая произвольным звукам, производимым природой. Еле слышно, но очень ритмично, жутко, именно по-человечески ритмично, ставень раскачивается туда-сюда. Или вернее — его раскачивают !

— Это в ванной. Там нет щеколды, и я примотала веревкой. Кто-то дергает ставень, пытаясь расшевелить узел, — шепчу я одними губами.

Прислушавшись еще, я становлюсь абсолютно уверена в своей догадке. Это не ночная галлюцинация. Судя по всему, ночной визитер проникает в дом именно через это окно. Подняв глаза к потолку, я пытаюсь представить себя, беззащитно спящей там — наверху, в спальне, в пустом доме — с вором или маньяком, спокойно разгуливающим по первому этажу, и волосы у меня встают дыбом. Даже сейчас, крепко держась обеими руками за Арно и имея явное преимущество перед взломщиком (как ни крути, нас двое, мы вооружены и знаем, что он здесь, а он даже не догадывается о нашем присутствии), меня парализует от ужаса.

Внезапно звук прекращается. На миг дом околдовывает густая тишина, даже волны снаружи замирают перед скалами, но через несколько секунд я вздрагиваю от звука упавшей и разбившейся в ванной склянки. (Возможно, тарелочки с моими кольцами или флакона духов, стоящих на столике под окном?) Значит бечевка благополучно развязана, и жуткий визитер уже в доме!

Я впиваюсь ногтями в руку Арно и отдаю себе в этом отчет лишь после того, как он слегка трясет кистью, пытаясь ослабить мою хватку.

— Где тут выключатель? — шипит он мне в ухо.

— Прямо над тобой.

Арно перекладывает в руке топор и опирается одной рукой о пол.

— Я сейчас встану, а ты залезь за кресло и не шевелись. Когда он зайдет, я резко зажгу свет. Поняла?

В коридоре раздаются неуверенные шаги, скрипит, открываясь, дверь ванной комнаты и по растрескавшейся штукатурке коридорной стены начинает бегать тусклый луч от карманного фонарика. Я перестаю дышать. Фонарик на миг пропадает (пошел в сторону кухни?!), но тут же возвращается обратно и скользит по стене гостиной, выхватывая узорные детали деревянного секретера, изогнутые медные ручки на маленьких декоративных ящичках, неожиданно дергаясь, ослепив себя собственным отражением в зеркале и, наконец, замирая в метре от моего кресла. Я сжимаюсь в клубок и закрываю рот ладонями, пытаясь унять дрожь в челюсти. Забавно, проносится у меня в голове, насколько же некоторые заезженные образы, вроде «дрожать коленями» или «стучать зубами», оказывается, совершенно физиологически правдивы.

— Стоять! — неожиданно выкрикивает Арно, я вздрагиваю, и в тот же миг комната озаряется светом от люстры.

Какой-то миг, показавшийся мне вечностью, я ничего не вижу, оглушенная и ослепленная резкой вспышкой, но уже через несколько секунд глаза привыкают к свету и мне отрывается совершенно дикая картина: стоящий у стены лохматый раскрасневшийся Арно (одна рука так и осталась на кнопке выключателя, вторая сжимает топор и занесена высоко над головой) с удивлением таращится на пойманную жертву; жертва же (в насмерть перепуганном лице ни кровинки, торс согнут пополам, ладонь закрывает голову, защищаясь от удара, рот как-то криво, набок полуоткрыт) — в ужасе взирает на топор.

Все трое мы щуримся от яркого света и пытаемся успокоить дыхание. Придя в себя первым, Арно, наконец, отрывается от стены и делает шаг вперед, устрашающе потрясывая оружием.

— Без паники! Ты кто?

Отряхивая платье от приставших клубков пыли, я издаю что-то похожее на стон и выбираюсь из своего укрытия.

— Спокойно, Арно, убери топор. Это не вор. Это Стас.

Арно только присвистывает и опускает руку, зато сразу же оживший при моем появлении, словно заводная кукла, в которой повернули ключик, Стас разражается целой возмущенно-заикающейся тирадой по-русски:

— Бляяя… Дд…ддетка! Я чуть не ох…ххренел! Кто такой, нах…, этот Рембо и что он делает нн…нночью в нашем доме?! Да еще с этим топорищем! Какое варварство! Этот придурок испугал меня до пп…пполусмерти!

— Успокойся… — Я пытаюсь избавиться от застрявшей в волосах пыли. — Этот Рембо, как ты изволил выразиться, меня охраняет в твое отсутствие! А вот какого черта ты тайно проникаешь в дом через окно и крадешься словно вор? Это ты меня перепугал! И вообще, что все это значит?!

— Что «это»? — звереет Стас. — Что я приезжаю домой и застаю там какого-то вооруженного пп…психопата?!

— «Это» означает то, что ты приезжаешь домой и, вместо того, чтобы войти днем в дверь, лазишь ночью через форточки! — парирую я, немедленно раздражаясь в ответ. Мне становится обидно за свою напрасную тревогу, за несколько недель бессонных ночей, за идиотскую роль, которую мне пришлось вынести перед Арно, наконец. — Что это за концерт?! Ты что, за мной шпионишь что ли?!

— А ты хх…хочешь сказать, что не заслужила этого? Ведешь себя как праведница? Само оскорбленное достоинство? А сама притащила в дом этого пролетарского дд…детину?

Стас кивает в сторону француза.

— Он не пролетарский. И не кивай на него с таким видом. И вообще говори по-английски. Он ничего не понимает, он француз.

— Ах, фф…француз? Ну зз…зздорово! Ты тут времени зз…зря не теряла…

Почесывая затылок, Арно кладет топор и направляется к двери.

— Ну я так понял, мне пора, — говорит он и прикрывает за собой дверь.

— Вали, вали! Как говорится, спасибо и досвиданья. И скатертью дорога! Au revoir! — кричит ему в спину Стас и решительно направляется на кухню. — Господи, хоть виски нормально выпить, со льдом. Я, кстати, должен тебя отчитать. Ты так нерегулярно делаешь лед! Как ни откроешь холодильник, там ничего нет. Совсем без меня расслабилась. — Стас плещет виски в два стакана, неаккуратно, его руки еще немного дрожат и на стол проливается коричневатая лужица. Кидает лед. Сначала четыре кубика себе, потом оставшиеся два мне. Приглаживает волосы, характерно, в своей привычной манере, с оттопыренными пальцами. — А то крики посреди ночи, топор, Тарзан… Бред какой-то… Только французских Тарзанов нам тут и не хватало. Что ты так на меня смотришь? Пей, помогает успокоиться.

Опрокинув в себя содержимое стакана, он еще раз приглаживает волосы, наливает себе второй, неуютно озирается по сторонам, придвигает стул и оседлывает его по-ковбойски, задом наперед.

Выглядит Стас просто жутко. На лице рыжеватая щетина, глаза затравленно бегают, на бледных щеках от возбуждения проступили яркие розовые пятна, грязные волосы отказываются приглаживаться и стоят рыхлым ежиком. Одет он в изрядно перепачканные белые льняные штаны, завернутые по икру, и розовую футболку-поло. На бледных тощих ногах сквозь кожаные перекладины сандалий видны костистые пальцы. Невероятно, сверх всякой нормы длинные, под прямым углом согнутые в суставе, они словно вгрызаются в землю. Мне всегда мерещился в этом весь Стас, все его отношение к жизни. Жанна, недолюбливающая его, как-то выразилась, что он не крепко стоит на земле, а цепко . Поймав мой взгляд, Стас тоже смотрит на свои ноги и удовлетворенно шевелит пальцами. Возможно, ему видится в них что-нибудь наподобие аристократической тонкости. Кажется, однажды Стас даже что-то такое мне говорил. По крайней мере на его лице начинает играть самодовольная улыбка.

Я ставлю свой стакан на стол.

— Чего не пьешь-то? Одичала тут поди? Ну я тогда возьму твой лед. — Стас лезет в мой стакан, вылавливает ускользающие кубики, бросает себе и, облизав пальцы, вытирает их о футболку. — Бляя… Устал… Вот ей богу, откровенно просто устал! Присаживайся, не торчи надо мной. Ты как-то очень возвышаешься.

Стас похлопывает себя по ляжке, намекая, куда мне присесть, но я отхожу к окну.

— Может, все-таки объяснишься? Что ты тут выслеживаешь ночами? И когда ты вообще приехал на остров? И где ты здесь живешь?

— Оппа-оппа-оппа… детка, слишком много вопросов! А, может быть, ты первая объяснишься, что это был за детина? Одного роста не меньше двух метров… бррр… какая гадость! И пахнет от него оленем! О-о-о, я кажется чую до сих пор его запах в доме, волнительную смесь пота и сальных волос!

— Нормальный у него рост и ничем он не пахнет. Ты просто ревнуешь.

— А что, мне уже не полагается ревновать?

— Да Бога ради, кто ж тебя лишит этого удовольствия? Просто в данном конкретном случае ты ошибся адресом. Не к чему здесь ревновать.

— Так-таки и не к чему? А как насчет того, что в одну из ночей я сюда пришел, а тебя здесь вообще не было? — ухмыляется Стас и победно барабанит пальцами по столу.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда? От верблюда. Видел, как ты уходила, просидел в доме почти до утра, две бутылки вина успел выпить, а тебя так и не дождался.

— Хорошо. Я действительно уходила, но в ту ночь ничего не было.

— Ах да? Какая незадача! А в какую было? — Стас приходит в восторг, опять залпом выпивает содержимое стакана и наполняет его заново. — Что-то мне подсказывает, что, не приди я этой ночью, сегодня бы у вас тут точно все было. Нет?

— Всё, прекрати переводить тему! Я сказала: ни-че-го не было! Никогда. Ты не ответил на вопрос, какого черта ты от меня прячешься? И когда ты приехал?! Я уже издергалась, звонила тебе, смс слала, писала! Телефон отключен, за весь месяц от тебя ни строчки, ни звонка! Ляля говорит, Артем тебя потерял, все вообще тебя потеряли. Потом ты появляешься сюда, прячешься, шпионишь ночами, пугаешь меня до смерти! Ты хоть знаешь, что на пляже недавно было убийство? Я чуть с ума не сошла. Я даже топор купила!

— А я думал, топор принадлежит Тарзану! Он ему идет! — прицокивает языком Стас и опять опрокидывает в себя виски.

Я отрываюсь от окна и начинаю мерить кухню диагоналями.

— Заканчивай называть его Тарзаном! Он, между прочим, успешный парижский адвокат.

Глаза у Стаса слегка порозовели и стали глуповатые. Несмотря на свою нервность, пьет он редко и совершенно не умеет этого делать.

— Адвока-ат, говоришь?! А похож на Маугли! — хрипло хохочет он.

Я выхожу из кухни и возвращаюсь с топором.

Стас заливисто ржет.

— Ой, не могу! Ты меня сейчас зз…ззарубишь? Ну заруби! Во дожили, а? Нет бы, подойти, поцеловать, пожалеть, наконец. Я как псих лесной, горный олень, тут по скалам прыгаю, без нормальной еды живу, душ по-человечески неделю не принимал, только эти морские вв…вванны, да и то чуть шею не свернул на камни выбираться, а ты зависла надо мной с топором, и еще верзилу французского натравила! Что ты таращишься-то? Сядь! И выпей нормально!

Я сажусь на стул и опрокидываю в себя теплый виски: как есть, без льда. Лицо немедленно искривляет гримасой. Стас выливает остатки себе в стакан и трясет бутылку.

— Упс. Кончился. Быстро как-то. Как жизнь не совершенна все-таки, а? Ты подумай, это ж твоя любимая тема! Про жизнь, а?! Смотри, как тебя уу…уувидел, сразу все твои темы вспомнил! А кстати, пожрать у тебя случаем ничего нету?

Я встаю и подхожу к холодильнику.

— Я сама вечно голодная. Таек выгнала, они в еду добавляют невесть что, писатели от этой гадости мрут как мухи. Яичницу вот могу сделать. С луком и морковкой.

— А можно без морковки? — морщится Стас.

— Можно и без яичницы.

Стас помогает мне выгрести из холодильника все, что там находится. Находится там не много. Поджарив лук, я по очереди выбиваю в него все четыре найденных мною яйца, последнее из которых (о, боги!) оказывается совершенно тухлым. Стас гомерически ржет, наблюдая, как я опрокидываю содержимое сковородки в помойное ведро и принимаюсь сооружать бутерброды.

— С чем? — Стас заглядывает мне через плечо.

— С морковкой, — невозмутимо отвечаю я. — Ты сам видел, больше ничего нет.

— Вот это класс! Бутерброды с каротином, супер биоорганика, надо это ноу-хау продать в фитнесс-клубы, пока никто идею не украл! — издевается Стас, заметно пошатываясь. — А курицы-карри в этом гг…ггостеприимном доме разве нет?!

Я молчу.

— Пп…прикольно. Разве мы не на ее благословенной родине? В Москве ты ее нам где-то выискивала, не знаю уж в каком «Ашане»? Наверное, бедная, с ног сбивалась? А в Тайланде не нашла? Или она тебе поднадоела? А? Детка? Ну ты присядешь ко мне, наконец? Как у нас с курочкой обстоит? Или тебе недосуг был готовить? Все, небось, по адвокатам тут бегала? По французским. А я вас видел, кстати, на пляжике вы таком маленьком обосновались, яко голубки. Загорелые такие… Это ведь не одно и то же, что в Москве сидеть зимой и из кризиса вылезать, да? Или нет? Обдирая пальцы в кровь, срывая ногти с мясом, карабкаться по обледеневшей стене московского маразма! Но ты ж ничего не знаешь. Ты ж тут с Мм…маугли загорала. Загорела, кстати, на славу. Выглядишь — просто обалдеть! Что есть, то есть… И не дотронься до тебя теперь, да? А мне и не надо. Я — че? Я — ниче. Так, сейчас допью и пойду нах… А как там мои запасы коллекционного вина поживают? Еще чего-нибудь осталось? Или наш француз тоже не дурак хорошего винца попить?

— Успокойся и иди спать! Ты омерзительно пьян. Завтра поговорим. Где спальня еще помнишь?

Стас устало роняет голову на руки и прикидывается храпящим. Шутка приводит его в полный восторг, и имитация храпа переходит через минуту в истерические раскаты хохота:

— Хррр-ггы… Спальня?! Oh, yeah, baby! Спальня… Тамбовский волк тебе товарищ, а не спальня… Хрр… Хрр… Мой адрес не дом и не улица! Моя спальня вовсе не располагается на втором этаже этой милой домушки с таким прекрасным видом на рассвет… До моей спальни мне еще ломать ноги, полчаса хода, не меньше… Я тут вот бутербродиков сейчас прихвачу и двину с вашего позволения.

Я не верю своим глазам, но шатающийся Стас действительно встает со стула и, на ходу засовывая бутерброды прямо в карман штанов, направляется к двери.

Я вскакиваю за ним.

— Куда ты пошел-то?

Но Стас уже открыл входную дверь и замер черным силуэтом на фоне уже чуть светающего неба. Не исключено, что место для финальной драматической сцены было выбрано им не случайно. Получилось, действительно, впечатляюще, хоть фотографируй.

— Чао, крошка! Прощай, бэйб! Не пп…ппоминай лихом, любовь моя!

Больше всего на свете мне хочется плюнуть на весь этот концерт, подняться на второй этаж и рухнуть в кровать. Но нельзя же отпускать пьяного, направляющегося куда-то на скалы!

— Да стой ты, Господи! Куда ты пошел-то?!

— Туда, радость моя, туда… Где далеко, далеко на острове Чад изысканный бродит жираф…

— На озере.

— Не понял?

— На озере Чад, а не на острове, говорю.

— А-а-а… — Стас опять начинает гомерически ржать. — Забыл! Прикинь? С этими вашими островами забыл про озера! Ну это простительно, не согласна? Особенно учитывая некоторые печальные обстоятельства… Слушай? — Он опять переходит на серьезный тон. — А дай бритву? Я свою забыл. Не могу я больше не бриться, эта сука растет, под ней все от пота чешется! Да и видок у меня… Слава Богу в пещере хоть зеркала нету, а то б сам себя до полусмерти испугал! Настоящий пещерный человек из меня получился! Кто б мог подумать? Столько лет работы цивилизации по очеловечиванию нашего обезьяньего облика, и все насмарку из-за какой-то бритвы?

— В какой пещере нет зеркала? — Я начинаю прислушиваться к его бреду. — Ты что? В пещере живешь?!

Стас послушно кивает.

— Yes, детка. Ты меня выкупила. Пещерный я человек. Уже неделю. А ты думала, я где поселился в вашем маленьком раю? У вас тут что, кроме этого итальяшки есть еще какие-то заброшенные горные варианты?

— О господи! — До меня начинает, кажется, доходить. — Так это твои шмотки я видела на скале у пещеры над нашим пляжем?!

— Мои, крошка. Чьи ж еще? И вот именно над вашим пляжем…

— Боже мой! ЗАЧЕМ?! Из ревности?!

— Гамак… Хороший такой. Я пп…покачаюсь? А то давно на мягоньком не лежал… ммм… — Стас отрывается от двери и, пересекая каменистую террасу у дома, залезает в гамак. Одну ногу он согнул по-лягушачьи и прижал к груди, вторую вывешивает наружу и носком ноги отталкивается от земли, раскачиваясь. Задравшаяся брючина оголяет худую ногу. — Ух, и хорошо же!

— Немедленно прекрати! — У меня не выдерживают нервы. — Расскажи мне, наконец, что происходит!

— И как я тебе расскажу про тропический сад, про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… Ты плачешь? Послушай… Далёко, на озере Чад изысканный бродит жираф.

— Это ты, что ли, изысканный жираф?

— Да не-е-е… Я кто? Я так, полежать в гамаке пришел. Жираф — это… Это француз! Гхее-гхее… А правда! Ему идет имя жираф! Оч-чень по-французски по-моему звучит, нет?

Я разворачиваюсь и ухожу в дом. Хлопаю дверью, поднимаюсь на второй этаж и падаю в постель. Если он не вернется и сам все не расскажет — то я хоть посплю остаток ночи.

Минут через пять входная дверь хлопает и по лестнице шлепают шаги.

— Детка?

Я молчу.

— Ну ладно, не обижайся. Будешь сигарету?

Стас садится на кровать. Ставни на окнах закрыты и розовые лучи почти не проникают в спальню. При каждой затяжке лицо Стаса коротко озаряется светом, и я обращаю внимание, что глаза его выглядят серьезными, почти трезвыми.

— Да нн…нечего тут рассказывать. Ни за кем я не слежу. Я просто не могу открыто появиться в доме по причине… Ну по причине, что меня могут здесь искать люди… которым… эээ… Вовсе не надо меня находить. Видишь ли, про этот дом слишком многим в Москве уже известно. Что знает Ляля, то знает весь город. Ну вот я и поселился в пещере. Это временная мера, ненадолго.

— А в дом ходил ночами…

— Ну да, а в дом ходил потому, что должен же я был что-то жрать и пить, наконец? Да и из меня такой походник, сама знаешь… Я все продумал вроде, а вышло, что ничего нужного толком не собрал. Расческу забыл, парацетамол забыл… А у меня, как назло, головные боли сплошняком всю неделю.

— А почему ты мне не дал знать, что ты тут?

Стас чешет затылок.

— Ну почему-почему… Потому. Чем меньше народа знает, тем лучше. Могли бы люди приехать, пришли бы, спросили тебя, где я. Так ты ничего не знаешь и у тебя бы это на лице было написано. А если б знала, то могла бы проколоться как-нибудь, лицо бы дрогнуло, не знаю, интонация не вышла бы убедительная… Так ты будешь сигарету?

— Буду. И долго еще ты от этих людей будешь прятаться?

Стас забирает у меня подушку, ложится рядом со мной и вытягивает ноги.

— Иди сюда. Умничка! Вот так. Не долго уже. Скоро мы уедем.

— Мы?! Куда?

— Детка, ну сегодня у тебя просто вечер вопросов и ответов! Какая разница куда? Куда захочешь. На Багамы, Сейшелы, Каймановы острова…

Резко сев, я убираю с себя руки Стаса.

— В смысле Багамы-Сейшелы? На сколько мы туда уедем?

— Навсегда.

— Что значит навсегда?

— Ну просто навсегда. А чем тебе Сейшелы меньше этого острова нравятся? Будешь там тоже плавать, там море есть, зимы не бывает… Работать там не придется…

— Вот можно чуть поподробнее с этого места? Работать не придется, это почему?

— Да надоела ты уже! Все почему да почему! — неожиданно злится Стас. — Потому! Потому, что денег у нас с тобой будет через неделю — хоть жопой жри! Вот почему!

Вскочив с кровати, Стас обошел спальню по кругу и остановился у окна. Пару раз в сердцах долбанул стену кулаком, от чего откуда-то сверху немедленно посыпалась штукатурка, потом еще пнул ее ногой и нараспашку отворил ставни.

— Духотища-то здесь какая, Господи!

В комнате сразу же порозовело.

— Я не поняла. Откуда у нас скоро будет столько денег? Ты их УКРАЛ? Поэтому ты исчез из Москвы? И поэтому ты скрываешься здесь в пещере, боясь появиться в доме? Люди, у которых ты это украл, МОГУТ СЮДА ПРИЕХАТЬ?! Заявиться в мою «Виллу Пратьяхару»?!

Стас продолжает смотреть в окно и молчит.

— Дьявол! Я все правильно поняла?! Отныне мы всю жизнь проведем в бегах, скитаясь по Сейшелам и боясь даже близко приближаться к цивилизованному миру? А как наша квартира в Москве? Мои вещи? Моя галерея? Лампы? Могила родителей, наконец?! Ты с ума сошел? Ты меня спросил, решаясь на такое?!

Стас опять резко бьет кулаком в стену. Тихо шуршит осыпающаяся штукатурка.

— Не порть дом! — ору я.

— Сама не порть! Ничего не порть! Все. Я ушел. Светает, скоро первая лодка приплывет, и меня в доме быть уже не должно. Ложись спать. Завтра проснешься, все будет уже по-другому.

Стас быстрой походкой сбегает вниз. Хлопает входная дверь. Я спрыгиваю с кровати и высовываюсь в окно, наблюдая, как к скалам удаляется долговязатая фигура.

— Погоди! Я еды тебе хоть завтра принесу! В какой пещере ты живешь?

— В той, что ровно над вашим пляжем! Только если припрешься туда меня пожалеть, то имей в виду: ни единая душа про меня знать не должна! Ни единая ни в Москве, ни на острове! Живи так, как жила, будто ничего не произошло, и где я — ты не знаешь. Понятно?

Солнце уже вот-вот взойдет, над горизонтом протянулась слепящая полоска золота. Не закрыв ставней, я разворачиваюсь и бреду обратно в кровать. Натягиваю на голову простыню и вспоминаю, как еще недавно дрожала ночами в страхе перед маньяком. Мне уже кажутся те времена далекими и наивными. Сейчас я бы с удовольствием поменяла сегодняшнюю мою бессонницу на ту. Но усталость берет свое, и я проваливаюсь в тяжелое тревожное забытье.

«Завтра проснешься, все будет уже по-другому», — вспоминаются мне слова Стаса. Боюсь, как бы они не оказались пророческими. 


предыдущая глава | Вилла Пратьяхара | cледующая глава



Loading...