home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


25

Сегодня небо высокое, чистое, словно вымытое вчерашним дождем и лишь кое-где покрытое узорными облаками, отнюдь не мешающими солнцу палить как умалишенному. В раскинувшейся над нами беловатой дымке застыл не движимый ни единым порывом ветра полуденный зной. За вчерашний день уставшая сама от себя природа, видимо, решила сегодня передохнуть, и только высоко над морем одиноко кружит орел. Слишком мелкий для своей породы, тропический. Возможно, это и вовсе не орел, но размах его крыльев и неторопливая величественность надолго приковывают к нему мой взгляд. К тому же больше смотреть здесь мне ни на что не хочется.

Двое — это отношения. Порой сложные. Трое — классическая драма, часто с летальным исходом. Но четверо — а, судя по то и дело соскальзывающим со скалы мелким камушкам, Стас воспользовался случаем развлечься и нас здесь именно столько, хотя и не все участники этого фарса об этом догадываются — это уже кинокомедия. Причем дешевая, из серии: шел, поскользнулся на банановой кожуре, упал (громогласные раскаты смеха за кадром).

Мы трое — я, Жанна и Арно — уже битый час загораем на «нашем» пляжике. Он настолько крошечный, что мы вынуждены лежать в ряд, как трупы в морге. Мы и внешне на них смахиваем, по крайней мере я и Арно: застывшие в неподвижности, мы лежим на спине, закинув руки за голову, и изучаем редкие облака, по очереди выдвигая предположения кого они напоминают. Портит эффект только постоянно крутящаяся между нами Жанна: галька мешает ей, больно впиваясь в спину, наклон пляжа то слишком велик, то недостаточно симметричен, то она хочет воды, то курить, то ей срочно надо запечатлеть себя на фоне тропиков.

— Это лошадь, — говорит Арно, придумавший играть в облака.

— Не вижу, — отвечаю я, щурясь под темными очками.

— Слева от собаки, вон там, ближе к горизонту.

— А-а-а… Почему лошадь?

— Ну вон голова, она бежит, передние ноги высоко задраны, и хвост летит за ней, развеваясь.

— Хвост чересчур длинный.

— Ну какой уж есть.

Жанна участия в игре не принимает. Последние полчаса она строчит уже третью или двадцатую смс-ку. Накладные ногти тычутся в кнопочки мобильного, издавая каждый раз негромкий, но невероятно нелепый звук.

— Телефону вредно так долго находиться на прямых солнечных лучах, — замечаю я лениво.

— Переживет, — отвечает Жанна, не прекращая делиться с кем-то подробностями своего потрясающего отдыха.

— А вон, смотри, еще левее, это морда ящерицы, — говорит Арно.

— Согласна. Перед броском.

Наконец, Жанна убирает телефон в сумку и растягивается на спине между нами. Надо ли говорить, что, разумеется, она загорает без лифчика. (Для справки: я загораю в лифчике). Ее силиконовые шары не желают лежать, гордо стремясь ввысь, а кожа вокруг победно торчащих бардовых сосков растянута и покрыта омерзительными пупырышками. Меня определенно уже мутит от Жанны и всего ее облика. Ногти на ногах у нее вымазаны изумрудным перламутровым лаком, а на щиколотке болтается довольно объемный браслет с колокольчиками, — когда она идет, они доводят меня до бешенства своим нескончаемым звоном. На голове у Жанны намотан изумрудного же оттенка платок, сзади завязанный в узел, в ушах продеты огромные полукруги цыганских сережек. Рыжая грива все время выбивается из-под платка и рассыпается по плечам, невыносимо переливаясь на солнце, на слегка курносом носу сидят огромные дымчатые очки с вопиющими золотистыми блямбами известного итальянского бренда, а полные чувственные губы лоснятся от яркой помады.

— Смотри, ящерица будто разинула пасть и сейчас кого-то сожрет, — говорит Арно.

— Да, вот то маленькое облачко, напоминающее муравья, — отвечаю я.

— Ящерицы не едят муравьев, — возражает Арно.

— Ну, значит, ту бабочку.

— Это вовсе не бабочка.

— А кто?

— Ну если ты настаиваешь, пусть это будет бабочка. Я согласен.

Жанна перекатывается на бок и мурлычет в сторону Арно:

— Во что это вы тут играете? Научите меня.

— Ни во что, — зеваю я. — Мы уже закончили. Мне надоело.

Если смотреть на солнце сквозь сомкнутые веки, то перед глазами возникает яркое пятно. Меняющееся в цвете от золотистого до темно-вишневого, а порой, когда солнце закрывается на миг небольшим облаком, то и почти коричневого, оно усыпляет своим уютным теплом. Закрыв глаза, я принимаюсь любоваться на переливающееся золото сегодняшнего дня, но Жанна довольно бесцеремонно толкает меня в плечо.

— Сфоткай меня!

— Не могу, я занята.

— Чем?

— Любуюсь на свет.

— И все?

— Нет. Еще я изучаю, как солнце приятно стягивает кожу на скулах и покусывает мне губы своим жаром. Знаешь, бывает, что человеку не скучно с самим собой и ему не требуется каждую секунду развлекать себя каким-нибудь внешним занятием, не слышала про такое?

— Ну не выделывайся! Сфоткай меня! — на этот раз сильнее толкает меня подруга.

Я разлепляю глаза, сажусь и моментально получаю фотоаппарат и инструкции, на какую кнопку нажимать.

— Только снимай не отсюда! — протестует Жанна, отходя в сторону и картинно припадая бедром к скале.

Одна ее рука покоится на животе, другая, изогнувшись, прикрывает глаза от солнца.

— Господи! А откуда?!

— Отойди подальше, чтобы я влезла в полный рост.

— Подальше тут некуда.

— Зайди в воду!

Я вздыхаю, забираюсь по колено в море и щелкаю фотоаппаратом.

— Ну куда ты пошла? — возмущается Жанна, видя, что я собираюсь лечь обратно. — Теперь залезь туда, где я стояла, и сними в сторону моря, так, чтобы и Арно попал в кадр.

На этот раз Жанна полулежит перед французом, опершись о локоть и посылая в камеру лучезарную улыбку. Надо заметить, что Арно в это время так и не повернул головы, продолжая рассматривать облака.

— А теперь… — Жанна обводит пляж жадным взглядом, подыскивая себе еще какой-нибудь достойный фон.

— А теперь давай полежим спокойно? — прошу я, кладя фотоаппарат на камни и растягиваясь на спине.

— Вот зараза! — комментирует Жанна, с недовольным видом укладываясь рядом.

Полежав ровно столько времени, сколько ей потребовалось для того, чтобы, морщась, просмотреть полученные за последние дни кадры, Жанна опять садится и начинает тыкать пальцем в свою белоснежную кожу. Словно долматин, моя рыжая подруга покрыта густой россыпью больших и маленьких веснушек.

— Белые пятна уже остаются. Я кажется сейчас сгорю. Где мой крем?

Жанна тянется к валяющейся рядом сумке и долго там шарит. Я наблюдаю за орлом. Теперь он, словно прицеливаясь поточнее, совершает быстрые круги низко над морем, возможно, углядев себе какую-то добычу.

— Я кажется забыла свой крем, — разочарованно тянет Жанна. — Дай мне твой.

— Я не хочу двигаться, — говорю я.

— Ну не будь такой! Если я сгорю, то вся покроюсь жуткими пятнами и неделю потом буду шелушиться и облезать.

Не меняя позы, я подтаскиваю к себе свою холщовую котомку. Моя рука ныряет в нее и тут же нащупывает внутри баночку с кремом от загара. Арно начинает что-то насвистывать.

— Я тоже забыла свой крем, — говорю я через минуту, отбрасываю котомку подальше и закладываю обе руки под голову.

Жанна издает стон и опять начинает рыться в своей сумке.

Солнце печет, не жалея сил, по небу неспешно плывут облака. Арно ложится на живот и поворачивает голову в мою сторону. Я не меняю позы, но слегка наклоняю голову и смотрю на него. Я не уверена, что сквозь темные очки он может видеть мои глаза, но и не исключаю такой вероятности. Один его глаз приоткрыт и изучает меня странным, лукавым взглядом. Мы молчим около минуты, глядя друг на друга.

— Нашла! Слава богу! Я уж думала, придется отсюда уходить из-за какого-то дурацкого крема, — провозглашает, наконец, Жанна и, ни сколько не засомневавшись, протягивает тюбик не мне, а Арно.

— Намажешь мне спину?

Я отворачиваюсь.

Арно привстает на локте, наклоняется над Жанной и выдавливает в ладонь большую белую каплю. Рыжая бестия с блаженной улыбкой растягивается на камнях и закрывает глаза. Распущенные волосы Арно почти касаются ее молочной кожи. На левой лопатке у Жанны цветная крошечная тату: свернувшаяся клубком змея с широко разинутой пастью, из которой торчит раздвоенный на конце красный язык.

— Пойду искупаюсь, — говорю я.

Не оборачиваясь, я захожу в воду. Из-за гальки она абсолютно прозрачная, зеленоватая в тон Жанниному педикюру и искрится и переливается мягкими размытыми по дну бликами. Вокруг моих ног тут же собирается любопытная стайка крошечных рыб. Набрав побольше воздуха в легкие, я рывком ныряю и сразу же ухожу на глубину. Выныриваю я уже в двадцати метрах от берега. Арно продолжает натирать Жанну кремом, но рыжая дрянь уже лежит на спине, выставив грудь прямо под нос французу. Ну что ж, можно только порадоваться за Стаса. Надеюсь, что после сегодняшнего немого кино его отпустит желание ревновать меня к Арно. Роли в нашей мелодраме, кажется, успешно распределились.

Я опять ныряю и плыву вдоль берега. Вода сегодня настолько теплая, что ничуть не остужает разгоряченной кожи, будто находишься не в море, а в горячей ванне. Отфыркавшись и убрав с лица мокрые волосы, я исподтишка кошусь на оставленную мной парочку. Обряд намазывания, по всей видимости, уже закончен, и Арно одним прыжком вскакивает сначала на корточки, а потом выпрямляется во весь рост и по-кошачьи потягивается. Вот здесь Стасу придется немного поморщиться, фигура у француза сегодня особенно хороша, а кожа отливает гладкой бронзой, но на мой взгляд Стасу не повредит этот небольшой укол зависти.

Легкой походкой, не боясь пораниться о гальку, француз заходит в воду.

— Подожди меня, — кричит ему Жанна.

Арно что-то отвечает ей, не оборачиваясь, делает еще несколько шагов в воду и неожиданно бросается в нее с головой, брасом направляясь прямо в мою сторону.

Я ложусь на спину и тихо дрейфую, рассматривая солнечные блики на своих приоткрытых ресницах. Через минуту Арно выныривает прямо у моего плеча.

— Hello, beautiful!

Я открываю глаза и изображаю удивление.

— Твоя «beautiful» осталась на берегу. Что ты ей сказал, что она пустила тебя одного купаться?

Арно смеется:

— Что ей нельзя в воду, крем должен сначала немного впитаться. К тому же я не ее собственность, купаюсь когда и с кем захочу. Хочешь я сделаю тебе floating?

— Что ты мне сделаешь?

— Закрой глаза и расслабься.

Я бросаю косой взгляд на скалу, за которой прячется Стас, но Арно истолковывает его по-своему.

— Не бойся, я отличный пловец. Просто расслабься и закрой глаза.

Противостоять такой фразе, особенно сказанной повторно, у меня нет сил. Я смыкаю веки и ложусь на спину, выпрямив руки за головой. Арно берет меня за кисть и слегка тянет в сторону.

— Какой у тебя милый браслет. А этот ключик на нем — от твоего сердца?

— Нет, мое сердце открыто. А ключик — так, вообще. Папа сказал, он от счастья, — бормочу я, не открывая глаз.

Арно сжимает мое запястье чуть выше браслета.

— Расслабься и не делай ничего. Никаких движений. Я все сам, — почти шепчет он мне в ухо.

Мне кажется, я теряю сознание. Мной овладевает сонная, почти наркотическая невесомость, небо и вода смешиваются в странном кружении, и уже не понять, где верх и где низ. Утягиваемая Арно, я скольжу по поверхности, следуя выбранной им траектории. Время останавливается. Солнце, проходя сквозь мои закрытые веки, словно подсвечивает меня изнутри красноватым светом, теплая вода струится вокруг расслабленного тела, распущенные волосы иногда мягко задевают по лицу или плечам. Внезапно мне хочется умереть, чтобы эта минута была последней минутой в моей жизни, чтобы ничто больше не испортило этого наслаждения от немыслимого, невероятного, полного единения меня, Арно, отступившего времени, солнца и моря.

Рука Арно проскальзывает подо мной и аккуратно ложится на спину, поддерживая меня на поверхности. От неожиданного прикосновения меня покрывают мурашки, и я резко открываю глаза.

— Всё. Не надо, — говорю я.

Голос получается каким-то загробным, хриплым.

Арно тут же убирает руку с моей спины.

— Тебе не понравилось?

— Не в этом дело.

— А в чем?

— Стас.

Брови Арно ползут кверху, лоб удивленно морщится, шрам на виске напрягается и белеет. Сделав два сильных гребка ногами, он отплывает в сторону, не сводя с меня глаз.

— Стас наблюдает из-за скалы. Там, над нашим пляжем, — поясняю я, ненавидя себя в эту минуту.

— Ах, Стас… — губы Арно искривляет усмешка.

Резким броском он ныряет под воду и через минуту показывается на поверхности почти у самого берега. Не выдержав одиночества, Жанна плывет ему навстречу. Газовой косынки на ее голове уже нет. Рыжие волосы смотаны на затылке в идиотское подобие пирожного-корзиночки, голова аккуратно задрана над водой, а руки настороженно разгребают воду, чтобы не поднять лишних брызг и не намочить косметики. Добравшись, наконец, до Арно, она тут же виснет у него на шее.

Я закрываю глаза руками и мой подбородок начинает дрожать. Я себя ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Я опять стираю руками в тазу, установленном мной на двух табуретах. Мыльная пена переливается на предзакатном солнце огромными лопающимися оранжевыми пузырями. Дело происходит тем же днем, после полдника, на который у нас было шоколадное печенье с холодным молоком. Жанна подходит сзади и небрежным жестом подкидывает мне в таз кружевную комбинацию. Не желая тонуть, тонкая ткань стоит над мыльной водой, словно отчужденная ею.

— Свои вещи могла бы стирать и сама, — кидаю я через плечо, вытирая лоб тыльной стороной руки.

— У тебя нет стиральной машины, — бросает Жанна. — А стирать руками я не умею. И вообще в наше время это просто дикость какая-то!

— Ты ничего не понимаешь в жизни.

— А ты очень много понимаешь. Где, скажи на милость, эти чертовы тайки? Почему они нам не стирают?

— Таек ты вчера разогнала.

— Я их не разогнала, а наорала, что они не могут нормально развесить мои вещи. Все комом валяется третий день.

— Наорать на тайцев — тоже самое, что их выгнать. Они никогда не прощают обиды, и, думаю, они сюда больше не вернутся. Радуйся, что их приятель до сих пор тебя не зарезал. Кстати, мы теперь останемся без арбузов и воды, это именно он их сюда таскал из лавки.

— Арно притащит.

— Арно? Он уже согласился?

— Я еще его не просила. Но куда он денется? Оставит нас помирать от жажды?

Я бросаю мокрые вещи в таз и распрямляюсь.

— Ты слишком рассчитываешь на окружающих, вместо того, чтобы полагаться на себя.

— О! От кого я это слышу?! А ты, можно подумать, бьешься с жизнью в одиночку? Да ты шагу сама не сделала, ни одного решения не приняла. Ты всю жизнь провела за спиной у Стаса! Куда он, туда и ты.

Эти слова больно ранят меня своей правдивостью. Я нагибаюсь к мыльной воде и начинаю отчаянно тереть Жаннину комбинацию.

— Я собираюсь начать жить сама, — говорю я.

Но Жанна уже ушла в дом, и скорее всего меня не слышит. Да и к ней ли я вообще обращаюсь?


После ужина у Лучано Жанна отчалила к Арно проверять свои имайлы. Она опять одета во что-то серебристо-золотистое, хотя местный ландшафт уже заставил ее отказаться от каблуков. Воспользовавшись образовавшейся свободой, я успела ненадолго сбегать в пещеру и отнести Стасу еды. Я уже настолько натренировалась прыгать по камням, что даже ночью проделываю этот маршрут со скоростью горной козы.

Стас сегодня был спокоен и почти не изводил меня ревностью, похоже, пляжная сценка привела его в отличное расположение духа. Он даже захотел ее обсудить, прихлебывал принесенное мной мерло прямо из горлышка (под предлогом, что Бой перестал приносить нам воду, мы все с облегчением перешли на вино), отпускал язвительные шутки по поводу «разошедшегося Тарзана» и по достоинству оценил Жаннин выдающийся бюст.

Вино развязало Стасу язык, и мне удалось наконец собрать воедино фрагменты его плана, который оказался до предела прост. Занимаясь обналичкой и конвертацией, Стас регулярно переводил по цепочке счетов чьи-то деньги. Так вот, последнюю сумму в девять с половиной миллионов евро, принадлежащую, как и я думала, именно Тащерскому, он перевел на мой счет в Бангкоке. Со дня на день деньги должны были поступить, и тогда я просто их снимаю дорожными чеками, и мы преспокойно начинаем новую жизнь на неведомых нам островах. Под новыми именами, разумеется. А в случае, если Тащерский еще до прихода денег успеет догадаться, что мы сидим на «Вилле Пратьяхаре» и решит сюда наведаться, то я ничего не знаю, Стас сюда никогда не приезжал, взять с меня нечего, а удачно приехавшая Жанна будет тому свидетель. Но по соображениям Стаса выходило, что деньги проделали столь путаный маршрут по различным оффшорным банкам, что Тащерский еще долго не узнает об их пропаже, и мы просто успеем к тому времени спокойно убежать.

Словосочетание «спокойно убежать» вызвало у меня что-то типа нервного тика: рот перекашивало от глупой усмешки, а Стасово заикание, словно заразная болезнь, перепрыгнуло с него на меня, и, под предлогом того, что Жанна уже скоро вернется, я поспешила пораньше удалиться, как от чумы сбежав из холодного мрака пещеры, в которой, словно хищный порочный змий, рос и креп дикий план побега. Напоследок Стас вручил мне бумажку с банковским номером в Бангкоке, куда я должна была теперь звонить ежечасно, контролируя поступление денег. Бумажка лежала рядом со мной на столике на террасе, придавленная очередной открытой мной бутылкой, и нервно трепетала от порывов вечернего ветра. Над морем висела размытая в дымке луна.

Но если кто-то подумал, что меня по-прежнему сейчас волнуют перспективы предстоящего побега, то этот счастливчик просто не знает, что такое ревность. Если любовь — это тихое сумасшествие, то ревность — буйное помешательство, безумие, доводящее тебя до предела, до ручки, до полной потери способности соображать. Жанны нет уже третий час. Светящиеся циферки на моем мобильном показывают половину первого ночи, выстиранное после полдника белье благополучно высохло и убрано в шкаф, ящерицы накормлены, даже карпы в моем самодельном прудике получили неполагающуюся им дополнительную вечернюю кормежку, вторая бутылка вина уже на исходе (первую я выпила в пещере со Стасом), а рыжая бестия так и не возвращалась. Проверяет имайлы. И уж кто-кто, если не я, знает, во что превращается столь невинное занятие в пропахшем ароматами свежей жареной рыбы, чеснока, рыбацких сетей и влажной древесины, уютном, подсвеченном свечами жилище француза.

Если задуматься, то никакого права на ревность у меня нет вообще, но это нисколько не облегчает страданий. Между нами никогда не было ничего кроме случайных прикосновений локтями или странных взглядов, ну и сегодняшний floating, но нельзя же ревновать всех, кто мельком дотронулся до тебя при купании? Или не мельком? Почему он настоял на том, что бы Жанна осталась на берегу? Почему так смотрел на меня, когда лежал на гальке, отделенный ерзающей туда-сюда рыжей дрянью? Так ли уж хотел натирать ее кремом или просто не нашел причины отказать? Вежливость это в нем или что-то большее? Мерзавка-Жанна, конечно, хороша, но с другой стороны, она же даже не догадывается, насколько мне нравится француз. И, разумеется, в мои планы вовсе не входит раскрывать ей душу. Тем более что и раскрывать особенно нечего. Я живу со Стасом, и наши судьбы, к счастью ли или нет, давно сплелись в единое и нерушимое целое. И в завершение всего, какие у меня могут быть страдания, если я даже не люблю этого Арно!

Хотя только глупцы полагают, что ревность — производное от любви. Всему виной, разумеется, стремление к собственности, даже хуже того — стремление к тому, чтобы тебя оценили, выбрали. Ревность, словно мерзкий глист, кишечный червь, поедает тебя изнутри, щедро выделяя побочные результаты своей жизнедеятельности, которые ощущаются как гниющая и смердящая масса, плесень на протухшем помидоре, голубоватая слизь на испорченной луковице, а в конце концов — как мелкие белые опарыши на забытом куске разложившегося мяса, в котором исследователи (если таковые когда-нибудь заинтересуются сим проклятым предметом) с трудом впоследствии смогут распознать твое сердце.

Ревность врастает корнями в самую суть человеческой природы, в самый глубинный и ранимый ее центр, а именно, разумеется, в наше эго — бездонную воронку, в которой исчезают звезды. В основе ревности всегда лежит обида: тебя не оценили, тебе предпочли , призы в соревновании (а речь здесь всегда идет именно о нем) были распределены несправедливо, мир и окружающие тебя люди слепы и глухи к очевидному, боги отвернулись от тебя. Ревность можно рассматривать как определенный венец, окончательное торжество владеющего человеком дуализма. На каждое чувство, испытываемое нами, есть полностью противоположное, и парадокс состоит в том, что испытывать их всегда приходится одновременно. Это сводит с ума. Человек, как маятник, качается туда-сюда, в целом всегда оставаясь в середине, около нуля, в гнетущей безысходности. Ты ищешь спасения от боли, но и привязан к ней, боль неожиданно превращается в ценность, сладость, и хочется тянуть ее, упиваться, смаковать. Мазохизм в той или иной степени свойственен всем нам, осознаем мы это или нет.

Уже который час я испытываю все нарастающее чувство потери, будто где-то под ребрами у меня что-то сгнило. Во мне растет гадливое, мерзкое отвращение к Жанне, Арно, и, главное, к себе. Я никого ни в чем не обвиняю. Жанна кажется мне изначально неспособной понять всю сложность происходящего, к тому же от нее скрыты все нюансы нашей непростой островной диспозиции, а Арно и вовсе ни в чем не виноват. Не я ли сама попросила его развлекать мою подругу? Не я ли постоянно напоминаю ему о своем бойфренде — скрытном, загадочном типе, по неизвестным для Арно причинам прячущемся где-то за скалами? Виной всему лишь я, вернее, мое неосуществленное желание приблизить к себе Арно, дотронуться до него — ничтожная малость, но недоступная мне, она легко получается у Жанны. Какое-то время я размышляю, могла ли бы я, будь я на ее месте, догадаться о том, что не стоит так откровенно и неприкрыто соблазнять француза, но мысли упираются в тупик, и ответа я не нахожу. Я уже не могу поставить себя ни на чье место, представить весь путаный хаос мыслей и чувств кого-либо, кроме себя. Бутылка вина подходит к концу, но я не слышу ни шума моря, ни шума в своей голове, я прокручиваю в воображении сцену за сценой: вот Жанна скользит острым ногтем по небритой щетине на его щеке, вот его рука накрывает на столе ее руку, вот его шоколадные губы, цвета ее сосков, уже приближаются к ее лицу и она медленно, очень медленно прикрывает веки.

Терпеть все это не представляется дальше возможным. План — болезненный, мазохистичный, но и освобождающий меня, — рождается в голове сам собой. Боль необходимо довести до максимума, до точки кипения. Я отчетливо понимаю, что любые действия, приближающие этот момент, будут сейчас в равной степени хороши. Мне нужно действовать, давить, крушить в себе зародившийся во мне источник яда, пока он не сжег меня насквозь, пока не слишком поздно.


Задув свечу, я шатающейся походкой направляюсь в дом. Мне хочется запереть его изнутри, убедить себя в том, что Жанна уже сегодня не вернется, ждать ее бессмысленно, надежды на то, что сладкую парочку не ждет сегодня ночь любви, — нет, а значит и боли от ожидания неминуемого — тоже больше нет. Любой, даже самый ужасный факт, гораздо проще переварить в уже завершенном виде, нежели питаться остатками слабой угасающей веры в то, что, может быть, еще ничего не случится. Я медлю у двери, но все-таки оставляю ее открытой и ненавижу себя за это. 


предыдущая глава | Вилла Пратьяхара | cледующая глава



Loading...