home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


27

Утро застает меня на моем вечном посту на террасе. Свернувшись клубком и поджав под себя одну ногу, другой — босой, безвольно свешивающейся с кресла — я ритмично постукиваю по ножке столика. Пепельница уже (или еще?) переполнена окурками, в моей руке чашка с остывшим чаем, из которой болтается давно покоричневевший хвостик с бумажной биркой заварочного пакетика. То ли я так и не ложилась, то ли после короткого и неплодотворного сна уже вскочила, едва первые лучи скользнули на второй этаж моей одинокой, прислонившейся к скале неприступной каменной башни? Этот несущественный вопрос меня совершенно не занимает. Я превратилась в томительное, застывшее вместе со временем ожидание, которому, видимо, суждено вымотать из меня последние жилы, ибо предположить, что рыжая соблазнительница соизволит разлепить сонные глазки, выскользнуть из объятий ее нового французского принца и доковылять до дома в такую рань — решительно невозможно. Карпы лениво виляют глянцевыми боками в крошечном водоемчике, длинные утренние тени постепенно укорачиваются, окружающие террасу камни превращаются из розовых в золотые, а пара влюбленных бабочек суетится над алеющими цветками геликонии. Медленно, но верно распускает свои душные объятия пробуждающаяся от ночного забытья жара.

Разумеется, вчера мне даже не пришло в голову остаться спать в пещере. В ее мерзкой холодной атмосфере мне мерещились зловещие запахи — что-то чуждое, смутно-природное (не иначе, как сырость — дикая природа всегда пахнет ей по ночам) и одновременно что-то до боли знакомо-человеческое (уж не удушливая жадность ли, с ее подкатывающими к горлу примесями кислого пота?) Впрочем, Стас и не пытался меня задержать. Провожая меня до тропинки, он крепко сжал мое запястье и, заглядывая в глаза, потребовал, чтобы я немедленно первым же делом с утра позвонила в банк. Мои похудевшие, отполированные морем загорелые пальцы уже битый час раскручивают и комкают извлеченную из пахучих недр ракушки-пепельницы бумажку с номером банка: жалкая вереница криво нацарапанных цифр, за которыми прячутся совершенно ненужные мне, краденые, дикие, несуразные, ничего не меняющие в сегодняшнем утре миллионы. Мобильный телефон лежит рядом, на столике, служа пресс-папье для забытого Жанной журнала, раскрытого на странице с рекламой средства для отбеливания зубов — хищный накрашенный рот фотомодели посверкивает жемчужинами. Очень в Жаннином духе роковой совратительницы. Хотя с чего я взяла, что красавчику-французу следует отвести лишь придуманную мной скромную роль покоренной жертвы? В конце концов, его простая рыбацкая жизнь на острове и полный отказ от благ цивилизованной Европы еще вовсе не означают равнодушия к противоположному полу, особенно к такому пышному и великолепному его образчику, как моя подруга. И вчерашняя его страсть, при воспоминании о которой я до сих пор покрываюсь мурашками, тому верное подтверждение.

Я прислушиваюсь к себе, пытаясь нащупать хотя бы толику облегчения внутри. Мой план полностью удался, из меня получился прекрасный режиссер, рыжеволосая дрянь и неразборчивый француз стали любовниками. Все точки над «и» благополучно расставились, я могу считать себя свободной. Не этого ли я добивалась? Так где же, черт возьми, мое запланированное удовлетворение?

Пальцы опять разворачивают мятую бумажку с телефоном банка. Вчера я умышленно не дала Стасу воспользоваться презервативом. Мои игры с судьбой становятся опасны. Я словно бросаю жизни вызов: ну-ка, давай, придумай что-нибудь новенькое, расшевели это чертово болото, в котором я барахтаюсь, не в силах ни опустить руки и пойти на дно, но и не выбираясь на сушу.

Ткнув недокуренную сигарету в ракушку, я вздыхаю и тянусь к телефону. Освобожденный от его веса журнал немедленно оказывается в плену у легкого бриза, послушно шелестит переворачивающимися страницами и замирает на развороте, где страстный тайский женоподобный юнец в потертых и очень «западных» джинсах склоняется над кукольным личиком тайки, облаченной во что-то национальное по духу и сдержанно-эротичное по содержанию. Как нелепа все-таки эта наивность всех женских попыток избавиться от роли вечной шлюхи! Достаточно лишь бегло пролистать первый попавшийся глянцевый женский журнальчик, как это становится абсолютно понятно.

Я набираю номер банка. В телефоне что-то булькает, потом сладкий женский голос обещает соединить меня с требующимся мне отделом частных счетов.

Ветер опять переворачивает страницы и останавливается на полноразворотной рекламе блестящей гоночной машины. Ее смысл в женском журнале очевиден: для того, чтобы завладеть мужчиной, который купит тебе такую, надо пролистать несколько страниц назад и воспользоваться услугами рекламы по отбеливанию зубов. Промежуточная стадия, когда «Он» уже польстился и нависает над сметливой жемчужнозубой очаровательницей, располагается в журнале именно там, где и в жизни, а именно посередине. Мне же…

(ПОДАРОК В СТУДИЮ!)

Мне же вовсе нет нужды заниматься всем этим бредом. Цвет моих зубов не играет больше никакой роли. Если верить, что секунду назад я верно поняла ужасающий азиатский акцент банковского клерка, девять с половиной миллионов евро уже ожидают меня на моем счету.

Время близится к обеду, когда Жанна, наконец, вплывает на террасу. Босая, держа туфли со сломанным каблуком в руке, она просто светится от счастья. По ее лицу размазана маска животного, абсолютно кошачьего удовлетворения, пластика ее движений сегодня особенно томна и медлительна. Воспользовавшись тем, что я стою у прудика и кормлю карпов, она немедленно забирается в мое кресло и закидывает ногу на ногу. Видно, что ей хочется обсудить вчерашнее приключение.

— Судя по твоей физиономии, все прошло замечательно? — выдавливаю я с гримасой, призванной изобразить улыбку.

— Мурр, — кивает мерзавка.

Самый толстый и крупный карп бьет хвостом, отгоняя более робких сородичей от горстки плавающего на поверхности корма. Огромный, совершенно круглый рот разевается и корм исчезает в хрящеватой розовой полости. Какая гадость эти рыбы!

— Это было что-то! Бедный мальчик был настолько голодный! — Жанна смакует воспоминания.

— Да неужели? Даже не снял толком штаны?

— А ты откуда знаешь? Да, даже не снял. Кинулся зверем. Давно такого не видела. Раритет, в Москве таких уже и не встретишь. Все стали в конец затраханные, если не блядьми, так самой жизнью. Последний раз Рафик пришел около месяца назад, поел и вместо секса говорит, массаж, мол, лучше давай. А какой там массаж, если при его жире даже до шейных позвонков не добраться, молчу уже про остальное?.. Короче, ладно, думаю, будет тебе массаж, пристроилась сзади, локтями по нему хожу, чуть ли не коленями, трудилась-трудилась… пока он не захрапел! Меня такое, Поль, зло разобрало! Ты не представляешь! Я на него с ногами запрыгнула и давай скакать у него на спине, думала, позвоночник переломится… — Жанна закуривает, и ее зеленые глаза, словно сигаретным дымом, заволакивает густым туманом неприятных воспоминаний.

По мне пробегает волна мелких мурашек, отвращение борется с жалостью.

— И?

— А что «и»? Ну он проснулся. Не сразу. Но проснулся. Вытаращился на меня и спрашивает: это где ты так по-японски научилась делать? Представляешь? Я его чуть не угробила, хотела кости переломать, прямо нашло на меня не знаю что, задыхалась от ненависти, а он думает, это японский массаж!

— Понятно.

На миг жалость к подруге берет верх над омерзением, но Жанна уже опять довольно мурлычет:

— То ли дело француз. Все как раньше у мужиков было, еще в студенческие времена, прям как вот природой положено. Двадцать сантиметров полного восторга. И с такой приятной дугой, не слишком криво, но и не слишком прямо, а как раз то, что надо. И такой стояк! Ни сосать не надо, ничего. С Рафиком проблема, само у него давно не подымается, надо сначала в рот, а потом, как видишь, что все, готов он, быстро перепрыгиваешь и садишься. Если замешкалась и не успела, то все по-новой, опять в рот…

Нет, определенно, все-таки побеждает омерзение. Меня начинает подташнивать. Я отворачиваюсь к карпам. Те уже сожрали весь корм и теперь выглядывают мордами из воды, рты жадно раскрыты, тугие сытые бока переливаются бронзой на солнце.

— А Арно мне сам вчера массаж сделал, — продолжает Жанна. — Вино притащил, меня на руках в кровать перенес… Мы до этого стоя были… Потом уже лежа, после вина…

— Так он вчера даже несколько раз?.. — как издалека слышу я свой голос.

— Да я же говорю: голодный он, видать. Ну или настолько влюблен, — Жанна довольно щурится на солнце, разглядывая ногти. — Три раза! И все три хоть на выставку народных достижений! Руки сильные, ноги сильные, ни в какой позе не устает. Машина. Зверь. А губы при этом… прямо медовые. Он, к сожалению, кажется, не любит целоваться, но я подлезла сама, и никуда он не делся. Язык у него оказался слегка шершавый, такой уютный, как у собаки. А как от него пахнет! Ты не представляешь! Это не пот, а какой-то такой запах, будто в пот налили горячего шоколада, густой, обволакивающий… У меня до сих пор волосы им пахнут. Даже мыться сегодня не стала. — Жанна подносит медную прядь к лицу и с явным блаженством вдыхает. — Кажется, еще немного осталось. Иди сюда, понюхай, пока не выветрилось… О Господи, куда ты столько корма им сыплешь? С ума сошла? Они у тебя помрут от обжорства!

Я перевожу взгляд на свою руку, в которой зажат полупустой пакетик из-под корма. Карпы почти обезумели, уже не отгоняя друг друга, они высовывают рты и жадно заглатывают слипшиеся крупные куски размокшей пищи. Это похоже на вакханалию, на оргию, причем не гастрономическую, а суицидальную. Мне кажется, они растут прямо у меня на глазах, превращаются в монстров, их чешуйчатые тела удлиняются, перестают помещаться в крошечный водоем, выпирают наружу, глаза заледенели тупым невидящим взглядом, огромные рты тянутся ко мне, приближаются… Мне кажется, что как в дурном фильме ужасов, сейчас они сожрут меня целиком, начнут с руки, держащей злополучный пакетик, потом подпрыгнут, откусят ее по локоть, по плечо, вопьются острыми зубами в мякоть плеча, шеи…

— Я сейчас, — говорю я и забегаю в дом.

Из пыльного зеркала в ванной на меня таращится мое бледное отражение. Я включаю кран, набираю полные пригоршни ледяной воды и опускаю в нее лицо.

(Никто и не обещал, что лекарство будет не горьким, что излечение придет немедленно. Оно наступит, не сию секунду, но скоро, а пока «будет немножечко больно, мы так и договаривались, какое недоразумение, разве вас забыли предупредить?»)

И еще считается, что женщины гораздо целомудреннее мужчин?! Возможно, последние разговаривают о своих любовных похождениях чаще слабого пола (мне представляются два утренних клерка на офисной кухне: «Как вчера прошло с той сладкой цыпкой, с которой ты остался в баре?» — «О, прекрасно!» — «Хороша?» — «Не то слово, я даже взял ее телефон»), но, будучи в глубине души романтиками, уж точно не употребляют таких откровенных физиологических подробностей и речевых оборотов в стиле модного когда-то журнала «СПИД-инфо», от материалистичности и грубости которых волосы встают дыбом.

Нацепив на нос солнечные очки, я через пару минут возвращаюсь в пыточную. Резюмируя Жанну, можно быть абсолютно уверенной, что Арно оказался прекрасным любовником. Ну что ж, почему бы и нет? В конце концов, бедолага-Жанна его заслужила. Рассказы про Рафика впечатляют. Остался всего один вопрос, который мне необходимо выяснить.

— Ну, а о чем вы разговаривали? — интересуюсь я, присаживаясь на табурет и закуривая.

— О! Обо всем на свете!

(Укол в сердце. Ржавой иглой. Мое лекарство от любви, видимо, оказалось китайского происхождения. Акупунктура.)

— И о чем же именно?

Жанна, как обычно она делает, увлекшись впечатлениями, отчаянно жестикулирует:

— О его квартире в Париже…

— Это, я догадываюсь, ты начала разговор?

— Про квартиру? Не помню уже, не перебивай. Еще про то, как он раньше жрал наркоту.

Я вскидываю брови.

— Типа?

— Типа кокаина, не волнуйся. Не героин. Наследственность у него не подпорченная.

— В смысле «наследственность»? Вы что, уже договорились рожать рыжих котят?

Жанна хохочет.

— Ну если они будут такие же пушистые, как и я, то не возражаю. Хотя нет, пока ни о чем таком не договорились. Еще говорили о… о чем же еще? Совсем память стала. От бессонной ночи, вероятно.

— О Тибете? — подсказываю я.

— О Тибете? Не-е-ет, о Тибете не припомню. А чего у тебя голос хрипит? Ты не заболела?

— Возможно, чуть-чуть, что-то с горлом. Сейчас все пройдет. А о реке он рассказывал?

— Какой еще реке?

— На которой он вырос.

Жанна морщит лоб.

— Нет, кажется, о реке ничего не было.

(Боль слегка отпускает.)

— А о детстве?

— Зачем мне его детство?

— А о почему он сюда уехал, о дауншифтинге?

— О чем?!

— Не важно.

(Спасибо китайцам! Умеют. Нет, анестезии не надо, кажется, уже отпускает. Вот только тут слегка сосет, нет выше, под ложечкой. У вас нет каких-нибудь таблеток? Не используете таблетки в традиционной медицине? А кокаина тогда, случаем, нет?)

— А он тебе готовил?

— Еду? Нет. Мы же у Лучано ужинали, при тебе.

— А завтрак?

— А завтрака не было. Когда я проснулась, дом был уже пустой. Наверное, убежал на рыбалку или куда его там по утрам носит.

(Хорошо. Кокаина тоже не надо. Пожалуй, мне бы просто покой. Он ведь помогает после операции? Тогда я с вашего разрешения просто пойду прилягу.)

— А говорил что-нибудь такое?.. Ну… про любовь?..

— Во ты меня запарила. Когда?! Вечером было не до того, а утром, говорю ж, его уже не было.

— И ни записки не оставил, ничего?

— Да нафиг записка-то? Он сейчас сам сюда придет, мы еще вчера с ним договорились!

(А вот это вы напрасно. Я чувствую, что мне нужен сейчас покой, а визиты родственников меня, пожалуй, утомят. Можно не пустить их в клинику?)

— Зачем придет?

Жанна одаривает меня хитрым взглядом.

— Ну должен же от него быть какой-то толк? Воды принесет, арбуз, всякие тяжести из магазина. Я по дороге заказала гору фруктов, и сказала, что пришлю за ними Арно.

— Как собачку?

— Дура! Как того тайца, который раньше все это сюда носил.

(Доктор, вы уверены, что мне не рано переходить на нормальную диету? Хотя от глотка воды не откажусь…) И, к тому же, пожалуй, я знаю, чем мне заняться в то время, что услужливый француз заменяет нам Боя.

— Нагнись сюда, видишь какой он мне поставил засос? Даже не засос, а укус, — мурлычет Жанна.

— Спасибо, дорогая. Это уже чересчур. Я пойду оденусь, мне надо кое-куда прогуляться.

— Да? — говорит Жанна рассеянно. — Ну сходи куда-нибудь. А то сидишь тут сиднем. Вчера так одна весь вечер и прокуковала?

Меня просто подкидывает от негодования.

— Вчера? Если уж на то пошло, то я отлично провела вечер. Сначала ужинала со шведкой, а потом навещала…

— Ого! И кого же?

Я закусываю губу.

— Ни кого. Я пошутила. Сидела дома, кормила ящериц. Куда мне еще тут деться?

— Бедненькая.

— Сама ты бедненькая, — не выдерживаю я. — С сегодняшнего утра я, между прочим, невероятно богата.

— Ммм… Внутренним богатством? Ну-ну… — миролюбиво воркует рыжая бестия, опять принимаясь с наслаждением внюхиваться в свои пропахшие Арно волосы.


Выздоравливающему прописан сон, но я не ложусь. Засев в засаде на втором этаже, я выглядываю из-за занавески и жду появления Арно. У меня еще осталось одно небольшое, но очень важное дело.

Время снова остановилось. С первого этажа разносится легкое мурлыканье: Жанна все-таки соизволила принять ванну.

— А как же его запах? Смоется! — бросила я ей, проходя мимо.

— Ничего, вечером наработаем новый. Принеси мне сок.

— Сама принесешь.

Я закрываюсь в своей спальне и делаю вид, что читаю, то и дело поглядывая на часы. Арно появляется только к трем. Похожий на пленника с рабовладельческого судна, нагнувшись вперед и шаркая ногами, одной рукой он придерживает на плече двадцатилитровую канистру с питьевой водой. Во второй зажат пакет с апельсинами, манго и ананасами. Влажная от пота кожа лоснится и бликует на солнце.

Остановившись у дверей, наш гость закашливается.

— Дарлинг, ты? А где наш арбуз? — воркует Жанна.

Из моего укрытия за занавеской мне видно, как она выплывает на террасу. Рыжие волосы еще не высохли и распущены по плечам, на мокром, только из ванной, теле нет ничего, кроме соблазнительно прилипшей к нему полупрозрачной комбинации. Не успевает Арно поставить канистру на землю, как она прижимается к нему своими силиконовыми тыквами и ищет губами его губы.

Я не уверена, что француз задержится здесь надолго и тороплюсь спуститься.

— Привет, — бросаю я ему как можно небрежнее, старательно отводя глаза в сторону.

Все идет по плану, пациент идет на неминуемую поправку, есть только одно осложнение: не скоро теперь я решусь посмотреть французу в его смеющиеся карие глаза.

Арно отстраняет прилипшую Жанну, одаривает меня загадочной ироничной улыбкой и кивает.

— Привет. Как спалось? — спрашивает он.

— Мне? Мне — очень спокойно. Просто отлично. Свежий воздух идет мне на пользу. А что? — напрягаюсь я.

— Ничего, — гость качает головой и опять бросает на меня какой-то непонятный взгляд.

— Боже, ты весь мокрый! Откуда это? — Жанна с видом рабовладелицы оглядывает свое новое приобретение.

Она бы еще проверила, чистил ли он сегодня зубы.

Арно пожимает плечами.

— Наверное, канистра протекла, пока я ее нес.

Но Жанна уже ухватилась за его майку и резким рывком сорвала через голову.

— Я повешу, пусть высохнет.

Пытаясь сопротивляться, Арно протягивает руку за Жанниной добычей и на миг оказывается повернутым ко мне спиной. Меня бросает в жар от свежих пунцовых царапин, горящих на его загорелой коже. Они кажутся мне похожими на следы от розг и, глядя на них, я чувствую, что меня словно ударили в эту секунду такими же — вощеными, тугими, с садистски завязанными жесткими узелочками, и не по спине, а прямо в распахнутое, голое, наспех выдранное из груди пульсирующее сердце. Как будто почувствовав что-то, Арно немедленно оборачивается и перехватывает мой взгляд, как бы цепляет его магнитами своих глаз, насильно отрывая от кровавых полос. Застигнутая врасплох, я подчиняюсь, промедлив лишь долю секунды, отдаю ему свои глаза и разрешаю поднять их выше, к его лицу. Мы смотрим друг на друга. Он слегка наклоняет голову и вопросительно изгибает брови, но взгляд его серьезен и немного удивлен, более того, мне мерещится в нем чуть ли не упрек.

Я молча отворачиваюсь и смотрю, как пропустившая всю эту немую сцену Жанна царственным жестом кидает майку на раскаленные камни. Мне приходит в голову ужасная мысль, что, пожалуй, здесь она высохнет чуть быстрее, чем мне надо. Арно необходимо задержать у нас. Я беру себя в руки. Главное, чтобы голос не задрожал.

— Дорогая, сделай труженику кофе или… лучше выжми ему свежий ананасовый сок, — говорю я с надеждой, что пока московские ручки моей подруги справятся с таким сложным процессом, как очистка ананаса, пройдет как минимум минут двадцать. Как раз столько, сколько мне необходимо на мое предприятие. — А ты сядь, погости у нас, покури, — обращаюсь я уже к Арно.

Мне хочется хотя бы мельком дотронуться до его кожи, хотя бы для того, чтобы потянуть его вниз, в кресло, но рука замирает в нерешительности в сантиметре от его предплечья.

— Я скоро вернусь. Дождитесь меня.

Схватив сумку, я бросаюсь вниз по камням в сторону пляжа.

— Куда это она? — озадаченно спрашивает Жанна.

— Ну мало ли, какие у человека могут быть срочные дела… — отвечает ей Арно, и мне опять мерещится непонятная ирония в его голосе.


Вдоволь наползавшись под окном Арно и даже (от усиленного рвения) ободрав себе колено, я прихожу к выводу, что мой браслетик испарился. Вероятно я сама вчера затоптала его, когда пыталась нащупать тонкую цепочку в траве. Почва под окном рыхлая, жалкая тропическая растительность изрядно примята, и рыскать дальше уже не имеет смысла и даже опасно: чем дольше я тут вожусь, тем больше остается следов. Время опять играет в свои дурацкие игры, на этот раз стрелки моих наручных часов словно взбесились и несутся вскачь. Хозяин может появиться в любую секунду, и я подозреваю, что, увидев меня на карачках под его окном, с ободранным коленом, с руками, черными от земли, он обо всем догадается. Лучше пускай браслетик навсегда будет похоронен на этой лужайке, ключик от счастья не достанется никому, а, впрочем… верить в такие глупости и вовсе нелепо. Оглянувшись напоследок, я отряхиваю руки и спешу убраться отсюда подальше.

Пролетев через пляж и взбежав на свои скалы со скоростью опытной горной козы, я останавливаюсь перед домом перевести дыхание. Терраса уже пуста. В первую минуту мне приходит в голову, что любовники закрылись в Жанниной спальне, и я замираю от возмущения, пораженная перспективой опять услышать их стоны, но скоро разум возвращается ко мне, и я понимаю, что входная дверь закрыта снаружи на ключ. Скорее всего парочка ушла загорать или отправилась снова на экскурсию по острову. Немного странно, что я не встретилась с ними на пляже, но облегчение от того, что их разгоряченные возбужденные тела («двадцать сантиметров полного восторга», «медовые губы», «шершавый язык», «иди посмотри, какой укус») не сплелись в едином любовном танце на втором этаже (моего!) дома настолько сильно, что я разрешаю себе небольшую передышку и сажусь покурить и подумать. А подумать мне, действительно, есть о чем.

Все последние дни слились для меня в сплошную болезненную муку ревности, полностью вытеснив из мыслей то, что, по идее, должно бы сейчас волновать меня больше всего. Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. В голове наспех прокручивается кино: дешевое, никак не мировой шедевр, а непрофессиональное, почти наивное, снятое на прыгающую в руке домашнюю камеру. Смутно маячит название фильма:

Девять с половиной… (нет, конечно же, всем очевидны жалкие потуги на «8 1/2 » Феллини или хотя бы на «9 1/2 недель» Адриана Лайна, но у нас все гораздо тривиальнее) — «9 1/2 миллионов евро».

(Какие там рубли или доллары? О чем вы? Рублями мы кормим свиней, а доллар давно опозорен).

Внизу экрана, в скобках или лучше — маленькими красными буквами (давайте дадим по ним волну испуганной дрожи): — Краденых .

(Красота! Домашнее видео, украшение семейной коллекции!)

И краденых не у кого-нибудь, а у Тащерского! Полный восторг!

(Йо-хо-хо! Запахло триллером? Или не будем спешить совершать ошибку преждевременного определения жанра?)

…Краденых у Тащерского и премило лежащих на счету в каких-то считанных часах от нашего райского островка — мне даже мерещится изящный бантик на ленточке, игриво связывающей банковские купюры.

Пачки купюр.

Много пачек. Хрустящих. Новеньких. Brand new, еще попахивающих свежей краской. Какая пошлятина…

(Купив новую книжку, папа всегда раскрывал ее на развороте и с наслаждением втягивал носом типографский запах, глаза прикрыты, так приятнее).

Какие книжки? Что от них толку? — Полный чемоданчик наличных, вот что интересует эстета двадцать первого века.

Вот это мы понимаем. Наконец-то запахло сюжетом. А то от вашей лирики уже слегка мутило.

Теперь крупный план: покажите зрителю чемоданчик! — Черный, дешевый, местного тайского производства, возможно подделка (посмотрите, нигде ли не висит брелок известной фирмы?), из кожзаменителя, наспех купленный в первой попавшейся лавке в Бангкоке.

Бах, небольшая поломка в студии. Изображение дрожит, и по экрану пробегают холодные рябые мушки. Смена пленки. Не стоит так волноваться. Сейчас все смонтируем.

Теперь в кадре появляется и сам Тащерский: с направленным на зрителя пистолетом. Убедительно? Ну должен же быть у человека с таким прошлым настоящий пистолет?

Куда поместим действие? Может быть, беглецы уже успели добраться до Мальдив? Хорошие острова, а главное, это то, что их много. Удобно прятаться. Камера отъезжает и теперь нам видны беспечные голубые воды и тонкая полоска идеального песка.

Но чего-то не хватает… Пожалуй, надо добавить героев, а то скучновато.

Рыдающий заикающийся Стас сгодится?

Кровь, сочащаяся из его тонких розовых ноздрей, будет вполне уместна. Смотрите, она очень удачно закапала его светлые льняные штаны. Режиссер! Оставляем ее? Или режем?

Можно вывести в главные героини вот эту девушку. Да-да, Полину Власову, которая скоро умрет. Или вы не верите гадалкам? Это у вас от неопытности, скоро пройдет. Дайте девушке чемоданчик, пускай протягивает его Тащерскому.

Чемоданчик (снова дать его крупным планом) благополучно перекочевывает в руки законного владельца. Мы же не снимаем фантастику, у нас в моде реализм. Постмодернизм, вы говорите? А что это такое? Не важно, вечно вы отвлекаетесь. Мы уже почти подошли к финальной развязке.

Бах-бах! Это что у вас, пистолетные выстрелы? Немножко ненатурально. Пистолет-то вы вообще когда-нибудь в глаза видели?.. Ну ладно, для нашего бюджета вполне сойдет. Это в Голливуде они там изгаляются, деньги девать некуда, а у нашего продюсера еще дача недостроена.

Заканчиваем. На белоснежном песке расплываются два алых пятна. Упростим задачу зрителю. Нет, это не красное вино, это кровь, и догадаться об этом можно по полчищам внезапно налетевших мух. (Где наши консультанты? Залезть в интернет и проверить, есть ли на Мальдивах мухи? Хотя, куда они денутся? Мухи, так же, как и человеческая жадность и смерть, есть везде).

В кадре появляются трупы. Чьи? А на выбор:

А) Стаса и Тащерского (стреляла Полина)? — Постмодернистски, но маловероятно, у девушки кишка тонка, она весь фильм только и делала, что жаловалась и дрожала.

Б) Полины и Тащерского? В честной битве Стасу удалось выхватить оружие из рук опытного бандита? Ммм…

В) Стаса и Полины? Бинго! Реализм! Разумеется, два оболтуса не успели моргнуть глазом, как превратились в пищу для мальдивских мух.

Концовка! Хотя нет, погодите! А где же наши денежки? Зритель терпеть не может неопределенности.

А вот они! Камера наезжает, и мы видим крупную волосатую руку, держащую вилку с наколотым на нее огурчиком. Морщинистым, влажным, соленым. Под водочку. Камера скользит по плечу, пятнистой красной шее, и вот в кадре оказывается сытое и довольное лицо Тащерского. Играет радио «Шансон».

Всё. Давайте занавес.

Бурные овации? Восторги критиков? А, впрочем, у нас искусство ради самой радости искусства, зачем нам критики?

Теперь можно спокойно переместиться в буфет и пропустить стаканчик-другой. Какие напитки вы предпочитаете? Хотите ударить по экзотике? Не пропустите, для особо избранных съемочная группа привезла из Тайланда свежевыжатую змеиную кровь. Говорят, хорошо для улучшения потенции.


Вечереет. Солнце перемахнуло за гору, и пляж опять стал лиловым. Я зажигаю свет и привычно берусь за фонарики.

— Опять коротаешь вечера со своими млекопитающими? — довольно презрительно бросает мне поднявшаяся на террасу Жанна.

— Есть идеи получше? — парирую я.

Жанна молча проходит мимо и удаляется в дом.

— Почему ты так рано вернулась? — кричу я ей вслед.

Ответом мне тишина. Похоже, у любовников сегодня что-то не заладилось. Сердце (разбитое, медленнее, чем хотелось бы, восстанавливающееся после проведенной над ним операции) опять оживляется, учуяв аромат надежды. Так дело не пойдет. Невозможно постоянно жить чужой жизнью. Я сосредотачиваюсь на своей, а именно — на ящерицах.

После трагической гибели Нахальной я с особенным вниманием отношусь к оставшимся у меня питомицам. Моя первеница-Короткохвостая за последнее время немного похудела. Слишком много вечеров было скомкано, а то и вовсе пропущено из-за последних событий. Ее обкусанный и криво отросший хвост вызывает во мне жалость и грусть. Полосатая, которую я сначала так невзлюбила, стала теперь тише и воспитаннее и вроде бы сдружилась с Короткохвостой, по крайней мере, я уже давно не замечала между ними никаких конфликтов. Привычно направив фонарики на крышу, я наблюдаю за тем, как нежно, трогательно переступают маленькие лапки по потрескавшейся побелке, как блестят умные бусинки глаз, как надуваются на миг крошечные круглые животы, пропихивая вглубь особенно толстую мошку.

Но сегодня что-то идет не по плану. Ящерицы нервно дергаются и внезапно забираются обратно в свои щели. Я перевожу взгляд туда, куда, по моим представлениям, они смотрят, и замечаю причину их страха — еще одну гостью, привлеченную на мою террасу. Это рыжая и ободранная кошка. В темноте ее глаза страшно светятся фосфором.

Я нагибаюсь и делаю вид, что подбираю на полу камень. Кошка пружинисто приседает и смотрит на меня с угрозой, шерсть на спине топорщится дыбом. Я замахиваюсь. Она втягивает голову и ее уши отъезжают назад. Теперь она напоминает настороженного Конька-Горбунка.

— Брысь!

Я топаю ногой и незваная гостья нехотя отходит к углу дома. Перед тем, как скрыться из вида, она оглядывается и я читаю в ее взгляде неприкрытую ненависть.

Короткохвостая и Полосатая приходят в себя, изгибают подвижные чешуйчатые тельца и снова выбегают на ужин. В их блестящих бусинках глаз мне мерещится нечто теплое, напоминающее благодарность.

— Не понимаю, что ты тут делала несколько месяцев? — ворчит снова появившаяся в дверях Жанна. Подперев плечом косяк, она обиженно дует на свеженакрашенные пальчики. — На этом острове с тоски можно удавиться. Как стемнеет, так хоть волком вой.

Я одариваю ее взглядом, похожим на тот, что только что получила от кошки.

— А что? Арно не соизволил тебя сегодня развлекать?

— Он занят, — бурчит Жанна.

— Ах вот как? И чем?


— Господи, откуда я знаю? Как только ты ушла, он поднялся и исчез. Сказал, надо чинить лодку. И больше не появлялся. Я спустилась в отель, пообедала с русскими, прошлась по деревне… Одно слово — тоска. Эти в отеле уже тоже приуныли. Собираются уезжать. Никакого драйва в этой дыре. Решили завтра напоследок устроить большую вечеринку и мотать. Чуть меня виноватой не выставили, что я их сюда притащила. Проклятое место. Одни психи живут на этом пляже. Голых за камнями на том конце видела? Тоже мне, семейка… Или эта, оборванная тетка из тех, кому за пятьдесят? Что она тут вообще делает?

— Бывшая швейцарка? Живет.

— И это ты называешь жизнью? А дебил в оранжевой майке? Разве что слюни на себя не пускает. Все ходит, оглаживает собак. Зоофил хренов. Весь, небось, уже блохастый от них, подойти страшно, того гляди заразишься.

— Ну и не подходи. Нужна-то ты ему.

Я отворачиваюсь. Жанна вздыхает.

Арно сегодня так и не появился. Море и вечер потонули в тишине, не прерываемой ни малейшими звуками. Ветра совсем нет. Зато есть дурочка-луна. Беременная приближающимся полнолунием, она еще долго мешала мне заснуть, освещая спальню холодным голубым светом. Жанна сегодня впервые рано ушла к себе и провела вечер с книжкой. Я улыбнулась, гася свет и думая о том, что читать, и в правду, наверное, вредно. Главная трагедия (или комедия?) жизни происходит внутри каждого из нас, а книги от нее лишь отвлекают. Возможно я слегка с этим перебарщиваю, но и другим иногда не вредно последовать моему примеру и задуматься о жизни. В конце концов, не для этого ли созданы такие безветренные и тихие лунные вечера?

Я решаю завтра же пойти к Стасу и сказать ему о своем решении насчет этих злополучных миллионов. Сегодня у меня просто не нашлось на это сил. Я все еще выздоравливаю от Арно. 


предыдущая глава | Вилла Пратьяхара | cледующая глава



Loading...